В мозг-2.

*** “Я уже говорил, что у тебя охрененная задница?” Дразнить Роджерса было забавно и в кои-то веки безопасно — вряд ли тот настолько суров, чтобы съездить по морде самому себе только для того, чтобы невольный “сожитель” тоже испытал боль от разбитого носа или свернутой челюсти. Не то чтобы Брок раньше боялся последствий, но вот в Лагосе вышло не вполне гладко. Сейчас бы он переиграл. Или нет. “Ты огонь, Роджерс. Всегда это знал, а сейчас прям, вот знаешь, убедился. Огонь и кремень. Ни разу за месяц не подрочить — это кем надо быть?” Роджерс прикинулся глухим и продолжил бриться. Его стояк не давал Броку покоя в кои-то веки не гипотетически, а на самом деле. “Уступи мне место, а? И сделай вид, что отвернулся. Я сам подрочу. Ну блин, невозможно же”. Роджерс выдавил пасту на зубную щетку и принялся чистить зубы. “Ты просто издеваешься, да? Надо мной и над собой заодно. От одного вида твоей жопы в этих брифах скончаться можно. Но ты же не нарцисс у нас. Ты же, блядь, монах в аскезе”. Роджерс прополоскал рот и пристально взглянул в зеркало. Брок понял, что он смотрит на него. В этом взгляде было все: и предупреждение, и обещание не сворачивать с избранного пути и даже рассмотреть вариант с самоубийством на крайний случай. Хорошо, что на крайний. “Да, меня швырнуло в тебя. Да, ты не хотел. Но страдать-то настолько показательно зачем? Роджерс, давай подрочим? Честное скаутское — тайна о том, что ты тоже человек, умрет вместе со мной”. Роджерс погасил свой карающий взор, умылся и отправился на кухню — жевать мерзкую безвкусную еду, которую отчего-то считал завтраком. “Ни капли в рот, ни дюйма в жопу, — прокомментировал Брок, увидев дюжину яиц, готовых стать соплями, считавшимися у Роджерса омлетом. — Ты меня травишь, да? Как таракана. Моришь голодом. Я в жизни не поверю, что кто-то в здравом уме согласится жрать такое добровольно, а не из вредности. Дай порулить. Я тебе такой омлет забабахаю, что ты сам у себя отсосать за него согласишься”. Роджерс разбил в глубокую миску первое яйцо. И достал из холодильника соевое, сука, молоко. “Я тебя ненавижу, понял? Ты пищевой извращенец”. Роджерс кое-как поболтал яйца с соевой бурдой в миске — даже не взбил как следует! — и вылил все разом на едва теплую сковороду. Брок почувствовал их общую тошноту и ощутил нечто очень похожее на злорадство. “Ты тоже это не хочешь, да? Упрямый осел”. Что ж, омлет Роджерс в них впихнул, и за то, что проталкивал он его отлично подрумяненным тостом, Брок почти его простил. Почти. Кофе тоже был отменно крепким — видимо, и жертвенность Роджерса имела свой предел. “Окей. Я понял. Ты засранец. У меня полно семейных рецептов, ты в курсе? Я готов тебе их диктовать с утра до ночи, пока ты не начнешь жрать нормально. Как тебе план?” Роджерс натянул возмутительно тесную футболку, всем своим видом показывая, что на Брока ему плевать. Как и на вызванный видом собственных сисек стояк. “Был у меня в Мексике один мучачос с редким красивым именем Хуан. У него жопа была — стакан можно ставить, и когда он стягивал штаны…” Роджерс фыркнул, сунул в карман портмоне (Брок офигел, когда узнал, сколько платят суперсолдатам), телефон и легко сбежал по ступенькам. “А вот мотоцикл я одобряю. Только ты ездишь на нем, как моя беременная тройней тетушка Анна”. Роджерс будто специально покатил медленно, как на параде. В общем-то, Брок этого и добивался — даже такое существование устраивало его больше, чем небытие, в которое он чуть было не канул с концами. Ну уж нет. Чем осторожнее будет себя вести Роджерс, тем дольше они оба проживут. А если правильно повернуть, то, может, и получится съехать от сексапильного, но невыносимого в быту соседа, с которым все равно нечего ловить. Всю дорогу до Базы Брок рассказывал о Хуане, который, конечно, в подметки не годился Роджерсу, но задницу подставлял с удовольствием и по первому требованию. Роджерс прикидывался глухим, шоссе с тихим шелестом ложилось под колеса, и Брок между делом вдруг подумал, что мог этого всего не увидеть. Мир, такой большой и сложный, существовал бы дальше, вставало бы солнце, шумели деревья, даже Роджерс так же катил бы на базу, подставляя лицо теплому ветру, а Брока бы попросту не существовало. Теперь, когда улеглась та ярость, которой он был полон до краев в своем изувеченном теле, желание красиво уйти из жизни, забрав с собой как можно больше народа и учинив разрушения помасштабнее, уже не казалось Броку нормальным. У него ничего не болело. Он снова зацепился за жизнь, пусть и вот так, паразитом, и теперь хотел одного: жадно впитывать в себя этот мир, который когда-то воспринимал как декорации, и дышать, наслаждаться каждым вдохом, есть вкусную еду, смотреть на красивое. Лучше, конечно, на Роджерса, но тот как назло стал избегать зеркал. Ничего, Брок учился выжидать и, несмотря на взрывной характер и полное отсутствие такой добродетели, как терпение, почти в этом преуспел. *** Роджерс охуенен — Брок знал это всегда, но сейчас, стоя голым в ванной перед ростовым зеркалом, он понял это так же ясно, как то, что у него никогда не перестанет на него стоять. Если уж смерть в этом никак не пособила, то самостоятельно бросить настолько вредную привычку ему точно не под силу. У него стояло. У них с Роджерсом? У Брока в теле Роджерса стояло на его же офигенные сиськи и все остальное. Да тут и у мертвого бы встало, а Брок сейчас был отвратительно жив. Как же он хотел это все потрогать! Лучше бы своими руками, но чем богаты. Не то чтобы Брок не видел голого Роджерса, конечно. Но, во-первых, никогда — так близко, во-вторых, возможностей все это потрогать обычно было еще меньше, чем как следует рассмотреть. Они, эти возможности, стремились к нулю, если уж говорить как есть. Теперь Броку хотелось это исправить. Конечно, с отходом ко сну Роджерс тянул до последнего, а потому Брок чувствовал тяжесть в районе лба, будто в череп сунули булыжник, и легкую, едва ощутимую тошноту, но, получив возможность остаться порулить телом суперсолдата, упускать ее он не собирался. Зная, что времени мало, Брок секунд пять разрывался между желанием сожрать что-нибудь вкусное (тут было неясно, сколько займет доставка) и подрочить — наконец-то, блядский боже, — и это были долгие пять секунд. Желание наконец-то подержать Роджерса за член победило. За тяжелый, крупный член, такой кукольно-идеальный, пропорциональный, с темно-розовой головкой. На ощупь реальность оказалась еще лучше. Шелково-тяжелой и чувствительной настолько, что даже прикосновение воздуха отдавалось в животе жаркой пульсацией. Темперамент у Роджерса был что надо, все, как Брок любил: от нуля до сотни за семь секунд, драйв, дрифт, занос, переворот и снова на четыре точки, как в кино, в котором герой прикуривает на фоне взрыва. Брок и сам любил когда-то покрасоваться, понтануть, даже если было особо не перед кем. Роджерс же всегда бил наверняка, предпочитая красивостям результат. Человек-машина. И этим до дрожи иногда напоминал Броку Зимнего. Привычкой идти под шквальным огнем, особо не пригибаясь, а в случае, если на тебя летит какая-то дура — просто сделать шаг в сторону. Желательно — в последний момент. Когда уже все обосрались, а Брок еще и мысленно прикинул, как, куда и насколько сильно ему влетит, если шага в сторону все-таки не будет. — Чертовы суперсолдаты. Вода барабанила по плечам, тело наливалось свинцовой тяжестью, но Брок упрямо не шел в постель, хотя очень хотелось. Он жил сейчас, жадно дышал и мог — господи, как мало иногда нужно человеку — поднять и опустить руку. Сам. И потрогать Роджерса за сиськи. Сиськи оказались гладкими и твердыми, как полированный мрамор. У Брока снова стояло — даже зеркало в полный рост не понадобилось. Все-таки выглядеть как Роджерс и БЫТЬ им оказалось, как говорил один давно сгинувший во Вьетнаме капрал, “двумя большими разницами”. И Брок дорого бы дал за то, чтобы иметь возможность просто потрогать Роджерса. Теми своими руками. И полюбоваться тем, как они лягут на эти белоснежные сиськи. Второй раз удовольствие нарастало медленно, будто нехотя, но Брок чувствовал себя так, словно взбирается на утлой лодочке на девятый вал: внутри аж все замирало от ощущения того, что он таки оседлал настолько огромную мощь. Может, на секунды, за которые его раскрутит и размажет о ближайшие скалы, но — да. Еле устояв на ногах, Брок пораженно замер, уперев невидящий взгляд в потолок, а потом выключил воду и, тяжело ступая, пошел в спальню. Глаза закрылись еще в полете лицом в подушку, мокрую кожу лизал сквозняк из приоткрытого окна, а Брок в который раз за последний месяц подумал: хорошо, что он жив. Пусть не всегда и не так, как хотелось бы, но он есть. Мыслит и почти существует. А Роджерс пусть бесится — Брок обета безбрачия не давал. И будь он проклят (хотя куда уж больше), если хоть когда-то сморозит подобную глупость. Не в этой жизни. И не с отражением Роджерса, которое он видит в зеркале каждый день. Спасибо Господу за малые милости.