Несколько способов признаться в любви

***

      

             Дилюк нервно перекладывал ингредиенты для коктейлей за барной стойкой. На часах было около четырех вечера, и он должен был в скором времени заменить Чарльза, а пока проверял всего ли в баре достаточно. После побега он никак не мог выкинуть из головы навязчивую мысль о том, какой же он придурок. Серьезно, как можно было облажаться второй, мать вашу, ВТОРОЙ раз подряд? Кэйа наверняка теперь считает его или клоуном, или сумасшедшим. А может, и всё вместе!       «Нет, ну как? Как можно было так облажаться?» — рыдал в голове Рагнвиндр, пока снаружи, с абсолютно спокойным (и абсолютно хмурым) лицом, считал бутылки вина. Но даже если откинуть все самокопальческие мысли о своей глупости, у Дилюка все еще оставалось неприятное ощущение, как будто его.… Отвергли? Мужчина замер с бутылкой вина в руках от своих же мыслей.       Кэйа… Кэйа никогда не был глупым, и если какую-то непонятную фразу, произнесенную Дилюком в ночи, пьяному мозгу можно было ещё как-то оправдать, то грёбаный платочек с грёбаной прядкой волос точно должен был заинтересовать его! Он точно бы полез искать, что это значит, и точно бы нашел (в этом Дилюк не сомневался — Кэйа всегда умел мастерски находить информацию), но тогда почему он все еще молчит и не отвечает? А что если…       По таверне раздался звук удара о стойку бутылкой (и как она только не разбилась?). Чарльз, который до этого искал что-то на доске с рецептами, резко развернулся в сторону хозяина, чтобы понять, что произошло. Дилюк стоял с самым хмурым и злым лицом из тех, что были у него в запасе и сжимал кулаки. Казалось, что таверна может воспламениться от одного его взгляда, а если учесть, что они находились в месте с огромным количеством алкоголя — эта ситуация выглядела очень опасно. Бармен подлетел к своему начальнику и, отодвигая от него бедную бутылку, (а вдруг вспыхнет?) начал: — Мастер Дилюк, что-то случилось? Вы выглядите очень грозно. Так и всех клиентов можно распугать. — нервный смешок — Может вам сегодня отдохнуть и не подменять меня?       От резкого разворота головы Дилюка в сторону Чарльза, у того прошлись мурашки по спине. Нет, он не боялся своего босса, но взгляд, которым на него посмотрели, пробирал до костей. В этом взгляде было что-то такое… Разбитое? Будто трупы птиц в глубине рубиново-красного леса. Они должны летать и петь серенады таким же птицам в другом, сумеречно-синего цвета, лесу, получая в ответ кокетливое и дразнящее чириканье. Но они только лежали, усыпав своими телами поляну зрачка, не в силах пошевелится. Жуткое зрелище…       — О чем ты говоришь? Со мной все хорошо, да и ты и так работаешь каждый день. Тебе нужны выходные. Иди отдыхай и ни о чём не беспокойся. — Хоть голос Мастера и звучал твёрдо и уверенно, но Чарльз достаточно хорошо знал своего босса, чтобы заметить подрагивающие руки, которые нервно тарабанили по стойке какой-то ритм. Три быстрых стука, три длинных и снова три быстрых. Было очевидно, что Дилюка терзают внутренние терзания и лучше всего отправить его домой отдохнуть. Конечно, бармен не сомневался в том, что даже в таком состоянии Рагнвиндр бы отработал смену безупречно, но человеческое желание помочь «разобраться в своих мыслях» хотя бы таким способом, взыграло в нем, заставляя продолжать настаивать на своем. Всё-таки они не были друг другу незнакомцами. Много смен было отработанно вместе, много партий в шахматы сыграно, много разговоров, хоть и больше вежливо-бытовых, было проговорено. Дилюк не любил открывать перед кем-то свою душу, но несмотря на это Чарльз считал его близким человеком, и ему искренне хотелось помочь.       Рагнвиндр младший был так молод. Ему бы девок местных кадрить, да по полям на лошадях кататься, а не управлять Винной Индустрией в Мондштадте и по ночам очищать окрестности от нечисти из Бездны. Ему нужно наслаждаться своей молодостью, пока можно, а не тратить ее на постоянную работу, но к сожалению мир был слишком жесток по отношению к нему и заставил повзрослеть слишком рано. Так получилось, что в период первой любви и философских мыслей под вино, он испытал только первое разочарование и предательство…       — Мастер, вам и правда лучше сегодня отдохнуть, а выходной вы мне дадите тогда в субботу, хорошо? Как раз с женой на ярмарку схожу. Знаете, давненько мы с ней не прогуливались вдвоём. Эх, а то постоянно то работа, то дела. А она по вечерам ворчит, что мы не видимся совсем!..       Чарльз продолжал рассказывать о своей супруге, но Дилюк его уже не слушал. Глаза бармена так сильно горели, когда он говорил о своей любимой, что Рагнвиндору захотелось отвернуться. Он тоже так хотел! Хотел говорить о ком-то с горячими глазами, хотел откладывать все дела, что бы только прогуляться с кем-то, хотел приходить домой и утопать в чьих-то объятьях, хотел засыпать под шёпот на ухо, а просыпаться под гневное бурчание. Он так хотел любить и быть любимым, но, кажется, этому было не суждено сбыться…       Посмотрев на Чарльза со всей серьезность (и печалью) что была у него сейчас, он прошептал тихое, но, наверное, самое искреннее «спасибо», которое только могло быть, и вышел через чёрный ход.

***

      Кэйа был уверен — он самый счастливый человек во всем Тайвате! Его жизнь будто расцвела: он вприпрыжку шёл на работу, с глупой улыбкой заполнял документы, танцевал в бою с магами Бездны, напевал себе под нос весёлые мелодии, когда совершал обходы. У него появился аппетит, вернулся здоровый сон и он наконец-то захотел просыпаться. Он словно Чудовище из сказки, которого обратно в человека превратила любовь, которой его одарила Белль. Или там было по-другому? Да какая разница!       Изменения в поведении Капитана заметили все, и пока одни радовались за него, других это напрягало. В особенности монахиню, с которой они в очередной теплый вечер сидели на крыше Орда Фавониуса и культурно проводили время, пока Роза не выхватив у него из рук бутылку с вином, сделав большой глоток прямо из горла, спросила:       — Ну и что у тебя снова случилось?       Кэйа с неким отвращением посмотрел на то, как Розария пьет — «Это так неромантично!» — но почти сразу сменил выражение на игривую улыбку и загадочный взгляд.       — Дорогуша, я совсем не понимаю о чем ты. — наигранно удивленно сказал он.       — Не прикидывайся. Ты сияешь как Венти при виде алкоголя.             — Или как Альберт, когда на него посмотрела Барбара? — смеялся Кэйа.       — Ага. Только ему достаточно просто дышать одним воздухом рядом с ней, что бы выглядеть как ты. — поддержала Розария       — О, превосходная Барбара~ Я млею от вашего дыхания! Прошу, дышите дальше, а не то я умру! — Кэйа прикрыл глаза рукой, откидываясь назад, театрально падая в обморок. Из него бы вышел неплохой актер.       Смех Розы был беззвучен и чем-то напоминал кашель, но все равно был усладой для ушей. «Только посмотрите: холодная королева растопила стены своего же замка!» — язвительно шутил в голове Кэйа.       — Ну так что же заставило твой организм так яро выделять дофамин, серотонин, окситоцин и эндорфин? — с умным видом спросила Розария, делая еще один глоток вина.       Кэйа с подозрением посмотрел на девушку и с хохотом спросил: «Что, Барбара заставила учить анатомию человека?» — на что она лишь закатила глаза и достала сигарету.       — А если серьёзно?       — А если серьёзно, то один очень горячий (в прямом смысле) жук, решил пощекотать мое сердце и подкинул мне отрезанную прядку волос, завернутую в платочек. — с глупой улыбкой промурчал Кэйа.       — Впервые вижу, чтобы человек так сильно радовался, что его хотят убить.       — Я тоже так в начале подумал, но труды великих культурологов утверждают, что таким способом, в Древнем Ли Юэ признавались в любви! — с умным видом и поднятым вверх пальцем, рассказывал о своих познаниях капитан.       — И что же за душный человек решил так оригинально — слово «оригинально» было сказано с некой издевкой, как будто Розе было трудно его произнести — преподнести тебе свое сердце?       — Попрошу повежливее, мадам. Этот человек вообще-то очень влиятелен в Мондштадте.       — Дилюк?       — Дилюк.       Розария улыбнулась. Она была рада за друга. Она уже давно заметила, как он говорит о Рагнвиндре, как грустно вздыхает, как превращается в меланхоличное дерьмо, когда смотрит ему в спину, а потом резко перевоплощается в кокетливую сучку, когда тот поворачивается к нему лицом. Их глупые игры в кошки-мышки уже давно ей осточертели и то, что эти придурки наконец-то решили сойтись, было замечательной новостью. Может им (ей и Венти) и наливать бесплатно начнут, как лучшим друзьям парня хозяина таверны?       — Чего молчишь? — отвлек от размышлений Кэйа.       — Думаю, сколько алкоголя будет на вашей свадьбе.       Кэйа просиял: «Что ж, это обязательно нужно отметить!».

***

      — Розиии. — хныкал Капитан, укладываясь головой на стол и вытягивая руки к подруге, пытаясь то ли обнять, то ли просто привлечь внимание. Рядом с ним стоял пустой бокал из-под вина. Неизвестно, сколько таких он уже выпил, но точно больше пяти. А может и десяти. В общем, где-то двадцать. — Розиии, я хочу к Дилюкууу…       Розария только посмотрела на друга свысока и продолжила пить «кровь Анемо Архонта».       — Ну так вали к нему. В чём проблема? — вытирая с губ вино, равнодушно бросила она.       — Ну я не могууу. — все продолжал плаксиво тянуть буквы Кэйа — Мы не встречаемся!       — Ну так начните.       — Я жду, когда он сам предложит. — Альберих обиженно надул щёки и, сев прямо, скрестил руки на груди, на что Розария только хмыкнула.       — Ты кто? Мужчина или фарфоровая куколка? Сам предложить не можешь?       — Могу, но так не романтично!       — Да, романтичнее сидеть тут и ебать мне мозг.       На несколько минут над их столом повисло молчание. То ли монахиня переборщила, то ли Кэйа решил задуматься над ее фразой, но на всякий случай Роза все-таки решила продолжить.       — Может письмо ему тогда напишешь? Любовные письма в Фонтейне считаются верхом романтики. По крайней мере, так говорят… — кажется, она попала в точку, потому что Альберих сразу приободрился и начал оглядываться в поисках листочка.       Листочек с пером нашёлся на барной стойке у Чарльза (когда они успели переместиться на второй этаж Доли Ангелов — неизвестно).       — Розария — пиши!       — С чего это я должна писать? Твой мужик — ты и пиши.       — Ну, Розииии… Я слишком пьян для этого       — Прекращай канючить. И ты не пьян, ты просто прикидываешься — монахиня хотела швырнуть в него пером, но осознала что это не будет так эффектно, как если бы она кинула карандаш, так что она просто агрессивно подвинула его вместе с листочком к Кэйе. Альберих только посмотрел на это скучающим взглядом, и всё-таки начал писать сам.       Последующие двадцать минут Розария просто наблюдала как этот влюбленный чёрт калякает на листке, слишком красивым для «пьяного» человека почерком, о своей любви. А может и не о любви. С места было трудно рассмотреть, а наклонятся и читать, что же он так пишет, гордость не позволяла (и больная спина).       — Вот! На, читай! Я дописал! — сияя от восторга, капитана протянул ей лист.       — Ты уверен, что хочешь признаться в любви Дилюку именно так? — Розария откровенно не понимала, в каком месте то, что она держала в руках, можно было назвать предложением встречаться.       — Ты ничего не понимаешь! Аякс рассказывал, что в Снежной все так в любви признаются, а Дилюк там много времени провёл. Он точно все поймёт. — уверенности Кэйи можно было позавидовать. Возможно он и правда был пьян…       — Если бы мне такое написали, я бы плюнула автору в лицо. — холодно произнесла монахиня, чувствуя что сил на то что бы вразумить друга у нее нет. Все что ей хотелось — это спать. Ну и возможно посмотреть на представление, после того как Рагнвиндр получит это.       — Ну, если бы это был Дилюк, то я был бы не против.       — Фу! Побойся Архонта! Это мерзко.       — Архонта?..       — Ну или хотя бы Барбару. Она не заслуживает слушать твои воскресные покаяния о своих грязных мыслях!       И всё-таки письмо Кэйа отправил…

***

      Настроение Дилюка было откровенно паршивым. Мысль о том, что его любимый человек мог не любить его в ответ, почему-то посетила его только сейчас, чем добила нервную систему окончательно. Нет, раньше он, конечно, задумывался об этом, но только мельком и перед сном, когда мозг толком и не варил вовсе. Сначала он отмахивался, тем что «все равно нам не быть вместе, что тут уж и думать?», а потом — после того чёртового вечера, который дал ему надежду и силы начать все сначала — вдохновился идеей признаться Кэйе настолько, что о том, что может получить отказ, просто напросто забыл. И сейчас, когда Капитан молчал, эта очень очевидная мысль была хуже пули в висок, и теперь, лежа на кровати и разглядывая деревянный потолок, Дилюку хотелось задушить себя подушкой.       В противовес тяжелым мыслям, сердце продолжало бешено стучаться при мыслях о Кэйе, а дышать становилось сложнее, что ужасно раздражало. Он тут вообще-то горюет, а не имена будущим детям (у нас не будет детей, дурак) придумывает! От этих противоречий хотелось выть. Он ничего не понимал. Все было слишком трудно. Дилюк умел всё в этой жизни: драться, управлять бизнесом, вести переговоры, быть примерным гражданином — но никак не строить новые отношения из осколков старых. (В детстве Аделинда говорила, что бы мальчики, если вдруг что-то разбили, не пытались это склеить, так как могли пораниться. Говорила, что все сделает сама и плакать не стоит. Говорила, что их никто ругать не будет. Почему же теперь она лишь поглядывает из-за угла за их неловкими разговорами и три раза в неделю отчитывается, что горничные убрали все комнаты, особенно Кэйи, слишком открыто намекая, что пора бы вернуть Капитана домой.) Как бы он хотел, чтобы все его проблемы кто-нибудь решил за него, чтобы он заснул, а проснулся уже с Кэйей под боком и с сырниками от Аделинды на столе. Но это взрослая жизнь и здесь, если ты не сделаешь все возможное, чтобы завтра проснуться счастливым — этого никто не сделает. Так что пора взять себя в руки и начать заниматься делом, а не ныть, как восьмилетка, потому что на его день рождения пришли не все, кого он хотел видеть.       Резко встав с кровати, Дилюк уверенным шагом направился к выходу из комнаты, чтобы занять себя чем-то полезным и изнурительным, как неожиданно столкнулся с Аделиндой в дверях. Видимо та собиралась постучаться, что бы попросить разрешение войти, но не успела.       «Вспомнишь солнце — вот и лучик» — подумал Дилюк, прежде чем с мягкой улыбкой спросить: — Что-то случилось?       Аделинда не заслуживала терпеть на себе расстроенный или даже злой взгляд только потому, что у её подопечных были проблемы, которые они решали в детстве в два счета, но уже год не могут решить, будучи взрослыми.       — Мастер Дилюк, вам пришло письмо. — с хитренькими глазами и нежной, материнской улыбкой главная горничная протянула ничем не примечательное письмо, сложенное пополам. Даже без конверта…       — Что-то очень срочное? — принимая из рук лист бумаги и принимаясь его осматривать, проговорил Рагнвиндр и вдруг замер.       — Не знаю на сколько срочное, но точно очень важное. — подмигнула женщина и скрылась в коридоре.       На согнутом листочке, в уголке, была красиво выведенная буква «К.».       По коже прошелся холодок, за которым сразу же, толпой муравьишек, пробежали мурашки, руки затряслись, а дышать стало еще труднее, чем прежде. Дилюк очень хотел прочитать это письмо. Дилюк не хотел читать это письмо. А вдруг там отказ? А вдруг там взаимность? А если Кэйа написал, что больше не хочет никогда видеть Дилюка? А если он написал, что хочет смотреть только на него?       «Так! Соберись! Просто открой и прочитай этот гребаный листочек. Будь мужиком, в конце концов».       Под влиянием минутной храбрости Рагнвиндр вернулся обратно в свою комнату, сел на кровать и с серьезным лицом начал читать. По мере прочтения его лицо становилась всё более сложным. На нем смешались непонимание, смущение, веселье и безысходность.       Дочитав письмо до конца, в голове у мужчины осталась только одна фраза, которую, как лампочку, окружили мотыльки с крылышками из разных мыслей. Такие легкие, такие незначительные, такие бесполезные — они сгорали, подлетая слишком близко к лампе, но все рано стремились к ней.       «Кэйа придурок!»

***

      «Привет, солнце. Ты случайно не сорняк? Тогда почему я хочу тебя выдрать? Или там по-другому надо? Короче, зачем ты появился в моей жизни?! Ты специально делаешь все, что бы мои эмоции брали надо мной вверх, когда ты рядом? Это вообще-то — отстой. Мне нравилось спокойно дышать, так что верни воздух, который у меня забрал, иначе, почему я задыхаюсь рядом с тобой?       Аякс (ты его не знаешь, не пытайся вспомнить) говорил, что нужно подойти и сказать «Твои глаза голубые, как океан, но я не против в них утонуть.», но твои глаза — это лава, в которой я горю еще с детства. Чтоб ты знал — гореть очень больно. Я проверял.       Ты огненная, вечно недовольная, избалованная морда, от которой я, какого-то хрена, тащусь. Иногда мне хочется вмазать тебе, но только потому, что я беспомощен и не могу изменить выражение твоего лица по-другому. Если бы ты знал, как сильно я хочу откусить твой нос иногда — ты бы сжёг меня заживо. А гореть все ещё больно и я все ещё это проверял, так что я тебе не скажу. И вообще ничего тебе не скажу из того, что хочу с тобой сделать. Ну, или чтобы ты со мной сделал. И чтобы мы могли сделать вместе. Не скажу и точка.       Еще Аякс предлагал сказать «Можно я проведу тебя до дома? Мои родители всегда говорили мне идти за своей мечтой», но мои родители ничего не говорили об этом. Может мама что-то такое говорила, но я не помню. Тебе не нравится говорить о моей семье? О моём детстве вне Винокурни? Знаешь, может моя мама и не говорила про «идти за мечтой», но она точно говорила про то, что если человек не любит какую-то часть тебя, то он не любит тебя всего. Получается, я тебе не интересен? Из-за того что я родился не там, где бы ты хотел? А знаешь, что? Иди нахуй! Я может и сам не хотел там рождаться! Прикинь, мы это дерьмо не выбираем. Так что просто иди нахуй, прошу тебя. Если ты правда не любишь меня, то просто иди нахуй и не трогай меня. Я не хочу страдать. Я достоин любви! Даже если она принесёт в мою жизнь новые проблемы, то я все рано хочу её! Одной проблемой больше, одной меньше — какая к черту разница, если мне будет ради кого просыпаться?!       Так про что я говорил? А, точно. Ты — мразь. Я хочу закатить тебе истерику и перебить всю посуду, а потом…       А потом свернуться калачиком на твоих руках и порыдать хотя бы часок. Просто так. Есть вот у меня такое желание. Странно? Возможно.       Я так люблю тебя, суку, что аж бесит! Почему ты такой хороший? Почему я такой отчаянный? Прошу, будь дальше моим солнцем, даже если гореть — больно. Я уже горел, а пепел гореть не может, так что мне не страшно!»