Ханахаки и Соукоку

Чуя смутно помнит тот день, когда Дазая хоронили. Зачем, зачем он ему отказывал?! Если бы Накахара сказал, что любит эту скумбрию, то Осаму был бы сейчас жив. Зато покрывающийся цветами прямо на глазах Дазай врезался в память столь отчётливо, что казалось будто Чуя видит его перед собой. И снова. Снова отвергает. Не выражая ни единой эмоции, Дазай скрывается, быстро, незаметно. А через час его находят на крыше небоскреба, сплошь покрытым цветами. Какими уже не так важно, ведь все и так знали в кого был влюблен Осаму. За секунду до того, как Дазай повернулся на каблуках и исчезнул, в его глазах чтото говорило о всех скрытых эмоциях, о том, что ему хочется плакать, просить принять его чувства, выплеснуть всё, что накопилось за всю жизнь и особенно за время болезни. Был ли это огонь? Если да, то этот огонь блистал лишь холодными голубоватыми отблесками и заточенными, как нож, языками. Он пылал, пожирая душу того, в ком он горит. В тот же момент бинты на его руках и шее начали окрашиваться в красный. От резкого всплеска негативных эмоций цветы прорвались наружу и были с шипами, раздиравшими кожу, заставляя истекать кровью. — А ч-что если я и правда л-любил его? — находясь в истерическом плаче спрашивал себя Чуя, — что если я просто идиот, который не мог понять очевидного? По щекам текли слёзы, длинные волосы спустились вперёд из-за снятой резинки, он сидит на кровати, обхватив ноги руками и упираясь лицом в колени. Он дома, здесь его никто не увидит и можно дать волю эмоциям, бушевавшим уже около полутора месяца. — Почему, почему, ПОЧЕМУ?! — хриплый, от долгого говорения шепотом, голос уже не подчинялся хозяину, вместо крика получилось лишь жалкое шипение. Слишком много «если» и «почему», из очевидного было то, что Дазай умрет, если не получит от возлюбленного признание. Насколько Чуя ненавидел Дазая, его шуточки, подколы, стремление к суициду и все прочее с Николай связанное, настолько же он его любил. К сожалению Чуя понял это лишь после смерти Осаму. Когда слез и сил уже не осталось, а горло болело, Накахара решил встать и хотя бы более-менее привести себя в порядок. Попробуй тут встать, когда по всему телу ежесекундно разливается новая доля слабости, голова трещит и перед глазами все плывет. Еще и это странное першение в горле, хочется откашлять всю боль внутри. Не особо задумываясь, Чуя попытался прокашляться, но никак не мог этого сделать. После раза пятнадцатого, наконец получилось, но во рту появился неприятный привкус и будто чтото небольшое, гибкое и мягкое, дававшее этот самый привкус. — Л-лепесток?! — на ладони лежал лепесточек белой хризантемы, — нет, нет-нет-нет-нет, я не хочу, такого не должно быть. Интернет говорил совсем обратное: заболеть ханахаки можно и после смерти возлюбленного. А значения белой хризантемы вообще не радовали: принятие неизбежной смерти, правда В течение часа приступы повторились еще несколько раз, лепестков становилось все больше, между белыми хризантемами, начинавшими краснеть из-за крови, стали попадаться и лепестки красных маков. Значения тоже не ахти: ты моя утрата, вечный сон, «найди утешение во сне». — Что все это значит? — полушепотом произносил Чуя, — как это понять и истолковать правильно? Зайдясь кашлем, Накахара оторвался от размышлений и пошел смывать кровь с рук и выкидывать лепестки. Красные маки и белые хризантемы, красивый был бы букет, если бы не рос в лёгких. Меж тем время близилось к полуночи. Идти работать совершенно не хотелось, да и не получилось бы. Кашель все учащался и усиливался. Осознание приходит неожиданно, кажется будто случайно забредая в голову и спеша скрыться в подсознании. Но эта мысль слишком необычна и тревожна для Чуи. Эта мысль, «я скоро умру», ввела его в ступор. Конечно она могла быть неправдой, фальшью, играми мозга. Но вдруг это правда? Стало плевать на всё, на всех и на вся. Звук на телефоне отключен, во всех комнатах погашен свет, но шторы незадернуты, и через стекло пробиваются лучи далёких звёзд и отблески луны. Чуя сидел на подоконнике, достаточно большом, чтобы, опираясь спиной на стену, вытянуть ноги, с давно лежащими на нем несколькими подушками для удобства. Он сидел, приоткрыв окно, чтобы вдыхать ночной холодный воздух, откинувшись на стену и вытянув ноги, закинув одну на другую. Сидел в одной тонкой рубашке и брюках, в остальной одежде стало жарко и трудно дышать. Взгляд направлен куда-то далеко, не в Йокогаму, а в какое-то другое место, находящееся за гранью реальности, а может и просто на звезды. Он понял. Понял, что умрет этой же ночью. Голову держать было лень, поэтому Чуя склонил её к окну, которое было слева. С правой стороны головы, чуть выше виска, неприятно ныло. Рукой Накахара нащупал бутон. Довольно большой. Нехотя встав, он подошёл к зеркальцу, лежавшему на столике. В темноте комнаты ничего не было видно, поэтому только вернувшись на подоконник, Чуя смог разглядеть бутон. Бутон лотоса. «Вдалеке от возлюбленного», кажется это значит лотос. А ведь и правда, Дазай слишком далеко от него, телесно он на кладбище в другой часть города, душевно на том свете. Но не хорошо ли, что Чуя скоро встретится с Дазаем на том свете? Новый приступ, сильнее предыдущего, лепестки заменены бутонами, верный знак того, что времени осталось немного. Идти куда-либо было лень, поэтому Чуя просто сплюнул лепестки и кровь на пол. Бутон на голове хотелось оторвать и выбросить куда подальше, но он кажется так глубоко засел корнями, что каждое прикосновение к нему причиняло боль. Бутон рос, очень быстро, за 10 минут он увеличился вдвое. И Чуе тоже стало в два раза больнее и тяжелее дышать. - А вдруг он отсчитывает время до моей смерти? - сказал Чуя. Он не боялся показаться странным, разговаривая сам с собой, рядом никого не было, да и плевать на всех и их мнение, все равно скоро умирать. В каком-то роде Чуя был прав. Прошло еще пару часов, несколько десятков приступов, все больше бутонов, а затем и открывшихся цветов, сыпалось на пол вместе с алой кровью, лотос рос, начинал раскрываться, а Накахаре становилось все хуже. - Вот значит что ты пережил, да Дазай? Я, глупец, все не мог понять, почему это так больно, а оказывается причина слишком проста. Разбитое сердце и острые чувства, тебе наверно было больнее, на твоих цветах были шипы. Видимо умру я философом... Чуя прожил несколько месячные страдания Дазая всего лишь за ночь. Цветок на голове все больше открывался, из-под него текла струйка крови, а на лепестках жилки окрашивались в красный. В груди, хотя скорее в сердце, болело, невыносимо, и все тело сводило от этой боли. Но Чуе было плевать. Его мысли заняты другим. Резкое многократное усиление боли... Из сердца проросла огромная белая хризантема светлее снега. В окружении её были алые маки, алые от крови и сами по себе. Из-под цветов из сердца текла горячая жидкость, недавно странствовавшая по сосудам. Лотос чуть выше виска расцвёл во всей красе и был не хуже хризантемы. Глаза закрыты, правая рука безвольно свисает вниз, левая покоится на животе, голова лежит, упираясь в оконную раму и стекло, тело недвижимо, губы уже не скажут ни одного слова, но они застыли в счастливой улыбке, появившейся после слов "Я осознал, что всегда любил тебя, прости". Его похоронили практически там же, где и Дазая, между надгробиями не было и десятка сантиметров. Приходившие сюда видели выросшие вокруг могил необычайно красивые белые хризантемы, крохотные незабудки и сладко пахнущая лаванда. Да, за секунду до смерти на одном из них выросла хризантема, а на другом множество соцветий незабудок и лаванды. Да, в окружении этих цветов похоронены двое, чья любовь была настоящей, эти двое были верны и преданны друг другу и все это чистая правда.