Волк в львиной шкуре

      — За дозор! — крикнул худощавый мужчина, резанув по горлу ножом.       Увидев, что лорд-командующий схватился за горло в безуспешных попытках спасти свою жизнь, мужчина хотел нанести второй удар уже в живот, но Сноу перехватил его руку; вывернув её, он заставил ублюдка выронить кинжал. Секунду спустя живот воспылал болью, а до ушей донеслись всё те же слова: «За дозор», — ещё один удар ножом, но в этот раз от старика с красным лицом, после ещё три удара с теми же словами от мужчин в чёрных плащах и броне. Их лица бастард не смог разглядеть за капюшонами и тканевыми повязками, натянутыми до глаз.       Упав на колени, Сноу ещё раз оглядел своих убийц: некоторые переминались и отводили свои глаза, в их числе был и Вик — первый, нанёсший удар, но не Марш, который стоял несколько секунд глядя ему в глаза, а после отворачиваясь и уходя.       Похоже, смерть, ранее всегда обходившая его стороной, на этот раз решила забрать его к богам; он лишь надеялся, что его сёстры живы и будут в порядке — глупая мечта, но что ещё ему остаётся?       Повалившись на землю, Сноу в последний раз взглянул на солнце, он думал, что умрёт в схватке с Иными или одичалыми в застенье, но судьба в очередной раз напомнила бастарду, какое у неё чувство юмора.       — «Отдаёт запахом конского дерьма», — подумал Джон о чувстве юмора судьбы, вспоминая случившееся с ним за последние годы.       Сначала отца нарекли изменником и казнили, после брат повёл армию на юг под рассказы о северянах, приносящих жертвы в богорощах и обращающихся волками, получил корону и грабил Запад, там нарушил клятву, данную Фрею и женился на вестерлингской шлюхе, потерял часть севера, а после в Близнецах и корону.       — «Интересно, у Робба в том месте куда он попал волчья голова или же нет? И если у Робба волчья, то какая у Серого ветра?» — мрачно подумал северянин, возможно, два года назад он бы и удивился своим мыслям, но не сейчас.       Сам Джон тоже не был святым, да и чего правду скрывать: он был поистине дерьмовым человеком. Сначала убил командира, причём не сам, а после примкнул к одичалым, завоевал и воспользовался их доверием, даже полюбил одну из них, но и её он предал, а это только малые из его грехов, но самое главное — он остался Старком из Винтерфелла, это-то, в конечном счёте, и погубило его — слишком быстро он действовал, слишком необдуманно и слишком о многом сожалел, возможно, если бы он дал себе тогда немного подумать, то сейчас бы уже покидал черный замок живым.       Хотя, если бы у Сноу была возможность вернуться в прошлое, он бы сказал самому себе бежать к брату, стать конокрадом, убийцей и послать честь и долг с друзьями прямиком в пизду мороженной форели, примкнуть к войску Робба и отправить в полёт прямиком в морские пучины со стен Крэга девицу, ставшую его женой, поднять тревогу, когда форель пойдёт к клетке Ланнистера и обвинить Перевёртыша в сговоре с дряхлым кракеном.       Но боги не дают вторых шансов, он мог ещё долго вспоминать о том, как судьба ставила раком его с семьёй, но лишь улыбнулся, чувствуя как разум и сознание тускнеют, вспоминая о том, что не их одних макнули с головы до пят в ушат дерьма — Ланнистерам тоже досталос: мелкий ублюдок умер на своей свадьбе, скорее всего, отравленный Тиррелами, а старый лев убит в нужнике со спущенными штанами собственным сыном, которого ненавидел, жаль, цареубийца лишился лишь руки, а не члена заодно с ней — он многое бы отдал, чтобы взглянуть на реакцию королевы, когда она увидела бы своего кастрированного льва.       Жаль, он умрёт так: с улыбкой на белых устах и в холоде, едва обогреваемый лучами солнца. Картина перед глазами начала размываться и темнеть, и лишь большой белый бок и тёплый язык дали ему умереть с теплотой в сердце.       Призрак рядом с ним — единственный, кто всегда был со Сноу, и в чьей любви он никогда не сомневался.       Жаль, он не может почесать его за ушком.

***

      Он мёртв — это всё, что бастард понимал, но почему он дышит и его грудь мерно вздымалась, а он сам чувствовал, как кто-то касается его, держа на руках.       Он не мог открыть глаз, но запах в комнате был отчётливый: душный, пропитанный потом, кровью и какими-то настойками с резким запахом, едва уловимым сладким ароматом макового молока. Так пахнут комнаты рожениц или шатры раненых рыцарей, похоже, боги решили пошится над ним ещё немного.       Его обтирали огромным по своим размерам полотенцем, женские голоса что-то нервно и радостно щебетали, один из них, кажется, принадлежал Вель или Мунде.       Он попытался спросить, где он, но до его ушей вместо слов донёсся лишь детский плач.       — «Кому понадобилось приносить ребёнка к койке умирающего?», — спросил в своей голове Сноу, пытаясь открыть глаза. — «Я многого ещё не знаю об обычаях Вольного народа, но Тормунд никогда не упоминал о таком».       Конечно у него ничего не получилось, а хор женских голосов заголосил и заохал, похоже, чему-то радуясь, но он пока не мог разобрать, чему; головная боль была слишком сильная и он решил спросить ещё раз.       И вновь детский крик.       Может ему повредили горло и из-за этого он только и может кричать как ребёнок.       — «Да нет, дурь какая-то» — отбросил по-детски глупую мысль Джон.       Решив попробовать в последний раз, Сноу напрягся и смог открыть глаза, секунду спустя зажмуривая их.       Золотистый свет больно резанул по ним, но белый волк попытался ещё раз. Снова боль, резавшая по глазам и снова он закрыл их.       Повторив, наверное, с десяток раз, у бывшего лорда-командующего получилось открыть их и держать распахнутыми, осматривая помещение в котором он оказался.       Каменные стены, на которые падал приятный свет свечей и ламп, большая кровать посередине комнаты, чьё изголовье украшали вырезанные львы, живущие в пещерах, на самой кровати среди десятков тряпок и балдахинов лежала молодая девушка, лицо которой выглядело слишком изнеможëнно: вымокшие в поте волосы цвета пшеницы, красное лицо, неровное дыхание и слабость, видимая по лицу, но она улыбалась, смотря на него; рядом с ней сидел красивого вида мужчина с золотистой гривой и зелёными глазами, облачëнный в алый камзол с золотыми вставками и белую рубаху, закрывающие горло; Джону этот человек напоминал цареубийцу, правда более молодого, но он не был похож на Томена или Джоффри. Мужчина сжимал её руку и улыбался так радостно, как его отец, когда родился Бран, хотя первый сиял в сотню раз сильней, но Сноу пока не понимал, где находится и решил продолжить осматривать место, где он очутился: гобелены, расшитые золотыми и серебряными нитями в позолоченной раме со львами на охоте, висели на правой от входа стене, на левой же, недалеко от камина, расположились два портрета с одинаково златовласыми и зеленоглазыми мужчинами в чеканной львами золотой парадной броне, выполненные из алого атласа и шёлка плащи, свисающие с их плеч, несли на себе знамёна Ланнистеров.       — «Меня взяли в плен?» — с ужасом подумал Сноу, поднимая руку, но лучше бы он этого не делал: вместо своей изуродованной ожогом и мозолистой от тренировок и битв на мечах руки бастард увидел маленькую пухлую детскую ручку.       — «Этого не может быть!» — хотел было закричать Джон, но с его губ сорвалось лишь детское хныканье. — «Нет, нет, нет! Боги, за что мне это? За что?!» — продолжал кричать Сноу в своих мыслях, а с губ всё срывался детский плач вперемешку с криками.       Увидев это, нянька начала его покачивать, но Сноу не желал успокаиваться и тогда, похоже, его леди мать попросила отдать ей сына.       Обняв, женщина начала его покачивать, её, хоть и ослабевшие, руки крепко прижимали младенца к груди. Решив, что крики сейчас лишь принесут ему и его родителям проблем, бастард начал успокаиваться. Ведь он же не Джейме и не Джоффри, а значит не всё так плохо.       — Мой милый наследник, ты такой крепкий, прям как твой дед и дяди, ты станешь великим лордом, а пока тебе нужно дать имя, — немного шутливо, но с искренней любовью говорил мужчина, сделав немного задумчивый вид. — Точно! Тайвин! Тайвин Ланнистер! — поглаживая его по голове, воскликнул мужчина, довольный придуманным именем.       — «Нет!» — вновь вскричал бастард.       — Смотри, Джейн, ему нравится, — захлопал в ладоши Ланнистер.       — «Идиот!» — воскликнул в сердцах Джон.       — Да, похоже имя пришлось ему по душе, но, кажется, он голоден, — проговорила леди, обнажая одну из своих грудей.        — «За что, грёбанные боги?!» — хотел было продолжить свою гневную тираду Сноу, но был грубо прерван засунутой в рот сиськой.       Ему показалось, что он услышал конский гогот богов, и, недовольно посасывая молоко, Джон готов был заскрипеть зубами, подобно Станнису.       — «Нет, от шуток судьбы несёт не конским, а драконьим дерьмом», — недовольно подумал Сноу, засыпая.