Thursday’s child

Как только входная дверь захлопнулась, я откинула одеяло. Его уютная тяжесть стала вдруг невыносимой, ложной. Сердце, дикое и перепуганное, заколотилось в груди, словно птица, попавшая в капкан. Я не пошла — я побежала вниз, по ступенькам, которые казались сейчас ледяными и враждебными. Каждый нерв звенел, как натянутая струна: в этот раз я должна узнать. Должна. Тьма в доме была густой, почти осязаемой, и я пробиралась сквозь нее, как сквозь паутину, стараясь не сбить дыхание, не выдать свое пробуждение скрипом половицы. Я неслась наощупь, надежда — мой единственный спутник — шептала: «Успеешь, успеешь в этот раз». Холодный ночной воздух обжег лицо, когда я выскочила на улицу. И только тут я ощутила под ногами мягкую, нелепую ткань домашних тапочек. Возвращаться было поздно — каждая секунда на счету. Потрёпанный велосипед встретил меня холодом металла. Я запрыгнула на него, и тапочки тут же начали слетать с пяток. Голые пятки замерзали, прилипая к железным педалям, и эта мелкая мука казалась странно унизительной. Промелькнула абсурдная мысль: «Вот потеряю тапок, и стану Золушкой из трущоб, без тыквы-кареты и принца на горизонте». Я горько хмыкнула в темноту, но тут же сжала руль, когда мы вырвались за черту города. Частные домики сменились сплошной стеной леса. Он дышал на меня влажным, гнилым холодом, и я поёжилась, ощущая, как по спине бегут мурашки. Невермор? Сердце упало. Воспоминания о недавней статье — размытая фотография, окровавленная куртка — всплыли перед глазами с пугающей четкостью. И тут же внутри проснулась та, другая я — рациональная. Она бушевала в висках, кричала беззвучно, но ясно: «Домой! Сию же секунду! Ты хочешь стать очередной банальной статистикой? Замерзшим телом в канаве?» Но я лишь сильнее впилась пальцами в резину ручек, до боли стиснула зубы и прибавила ходу, будто могла убежать от собственного страха. Какой дьявол дернул мою маму ехать сюда, в самый час, когда мир принадлежит призракам и чудовищам? Огни машины вдруг дрогнули и начали сворачивать. Паника, острая и стремительная, ударила в виски. Я резко дернула руль в сторону, в кромешную тьму под сенью деревьев. Велосипед заскрежетал, переднее колесо чудом не уперлось в ствол сосны. Я едва удержала равновесие, сердце выпрыгивало из груди, колотясь где-то в горле. Теперь приходилось двигаться медленнее, красться. Машина мамы плыла по лесной дорожке неспешно, и каждый хруст ветки под моими колесами отдавался в ушах оглушительным предательством. Мысль о том, что будет, если она меня заметит, была белой горячкой. Все мои прошлые попытки спросить, понять, разбивались о каменную стену ее спокойных улыбок и фраз вроде «не выдумывай, дочка». Это не было любопытством. Это было отчаянием. Вынужденной мерой, к которой меня загнала ее тихая, непроницаемая ложь. Вот и конец пути. Синий автомобиль замер у темного провала в склоне холма — маленькой, безглазой пещеры. Я, как тень, соскользнула с велосипеда, прижала его к шершавой коре дерева и, затаив дыхание, наблюдала, как силуэт моей матери растворяется в этом черном зеве. Розовые тапочки безнадежно утонули в липкой, холодной грязи, и я на мгновение абсурдно обрадовалась им — лучше это, чем босиком по колючей, мокрой траве. Я поползла за ней, крадучись, прижимаясь к влажным стенам. И тут... раздался вопль. Не крик, не возглас — а именно вопль, вырванный из самой глотки, разрывающий плоть ночи. Все мое естество рванулось вперед, на помощь. Но ноги стали ватными. Потому что голос был... мужской. Он прозвучал снова, и что-то во мне надломилось. Я вошла внутрь на одеревеневших, чужих ногах. Воздух был тяжелым, пахлым сыростью и чем-то еще... сладковатым и тошнотворным. Я услышала голос матери — бархатный, убаюкивающе спокойный. Но из-за гула в ушах, нарастающего, как прилив, я не могла разобрать слов. — Нет! — вырвалось вновь, и я вздрогнула и остановилась, прижавшись к холодной стене, — Не надо, я вас умоляю! В этой мольбе было столько животного, абсолютного отчаяния, что меня затошнило. — Так надо, Тайлер, — ласковый голос моей матери прозвучал в ответ. Тайлер? Я сделала шаг, выглянула из-за поворота — и мир переломился. Картина, которую я увидела, навсегда выжгла во мне что-то нежное и детское. Бармен. Улыбчивый парень, который всегда клал в мой капучино чуть больше корицы... Он был скован цепями. А моя мать... моя мать, с сосредоточенным и почти нежным выражением лица, как художник у мольберта, подносила к его обнаженной коже раскаленный докрасна кусок металла. От него поднимался едкий дымок, пахнущий горелым мясом. Кажется, я вскрикнула. Тихо, по-звериному. Двое обернулись. В глазах Тайлера я увидела сначала безумную надежду, которая тут же погасла, сменившись ужасом, когда моя мать шагнула ко мне. В ее руке все еще было это орудие пытки, оно светилось в полумраке адским рубином. Что она творит? Что она творит?! Я зажала ладонью рот, чтобы не вырвалось ничего больше, и начала отползать, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Они застилали этот кошмар пеленой, но не могли его скрыть. — Агата, милая, — ее голос был таким же теплым, как когда она пела мне колыбельные. От этой нежности внутри все сжалось в ледяной ком. — Ты не должна была это увидеть. — Ч-что т-ы.. — голос дрожал, — Ч-что происходит? Она что-то сказала. Ее губы шевельнулись. Но я уже ничего не слышала. Нарастающий шум в ушах превратился в оглушительный грохот, вбирающий в себя весь свет, все звуки, всю реальность. И затем — только тихая, беспросветная темнота.