Thursday’s child

Решение о закрытии Невермора пришло, как и всё в этом месте, — без предупреждения, окутанное ядовитой дымкой официальных формулировок. «На время следствия», «в целях безопасности», «до выяснения всех обстоятельств». Студенты, напуганные и возбужденные, разъезжались по домам, увозя с собой чемоданы и дикие сплетни, которые уже прорастали в соцсетях ядовитыми ростками. Наш маленький, изломанный альянс стоял у ворот, наблюдая за этим исходом. Мы были островком в бушующем море сумок и прощаний. Уэнсдей, Ксавьер и Инид. Тайлера уже увели полицейские. — Ладно, команда! — Инид, как всегда, пыталась рассеять мрак своим радужным энтузиазмом. Она сжала свой фиолетовый чемоданчик с единорогами. — Агата, ты едешь ко мне! У нас дома вечно кто-то есть, будет шумно, весело, мы тебя отморим от всей этой жути! Мама готовит просто божественные блинчики! Предложение было искренним, тёплым, таким живым и нормальным, что от него стало физически больно. Я представила этот дом — полный света, смеха, пахнущий едой и безусловной любовью. И представила себя там — призрака в трауре, сидящего за общим столом и отравляющего своей тихой паникой каждый кусок. Я была разбитым сосудом, из которого сочилась тьма, а они — семьей, заслуживавшей лишь свет. — Нет. — Я увидела, как тень разочарования скользнула по лицу Инид, и поспешила смягчить удар. — Спасибо, правда. Это очень мило. Но я... я не хочу стеснять твою семью. Вносить всё это... — я сделала неопределенный жест, пытаясь объять необъятное — пещеру, кровь, предательство, — ...в ваш дом. Инид открыла рот, чтобы возразить, но тут тихий, ровный голос Ксавьера разрезал напряженный воздух. — Поезжай ко мне. Все взгляды устремились на него. Он стоял, засунув руки в карманы своего темного пальто, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за ворота, будто он уже видел тот путь, который нам предстоял. — Мой дом... он большой и в основном пустой, — произнес он, подбирая слова с привычной художнику тщательностью. — Родители почти всегда в разъездах. Слуги поддерживают видимость жизни, но она... бутафорская. Как декорация. Там много комнат. И тишины. Он медленно перевел взгляд на меня. — После всего... что было... — он сделал небольшую паузу, и в ней прозвучали невысказанные ужасы — сломанные тела, сломанные души, — ...нам, наверное, стоит держаться рядом. Его слова попали в самую точку. Они не были приглашением в нормальную жизнь, как у Инид. Они были предложением убежища для таких же, как он — для тех, чья внутренняя вселенная была выжжена и завалена обломками. Его дом, пустой и тихий, был идеальным санаторием для наших искалеченных душ. Я посмотрела на Уэнсдей. Та оценивающе изучала Ксавьера, затем кивнула, всего раз, коротко и деловито. — Рационально. Ваша локация менее предсказуема, чем дом Синклер. Я буду на связи. Её взгляд снова вернулся к полицейской машине, в которую посадили Галпина. Как свидетеля. Но все мы сомневались в том, что шериф сможет убедить всех, что его сына заставили совершать все преступления. — Хорошо, — выдохнула я, обращаясь к Ксавьеру. — Спасибо. Инид надула губки, но тут же просияла. — Ладно! Но ты обязана приехать в гости, как только... как только всё устаканится! Без вариантов! Мы обменялись последними, неуверенными взглядами. Уэнсдей с Инид уезжали к Аддамсам. А я села в поджидавший Ксавьера темный, немой автомобиль, который казался катафалком, увозящим меня от одного кладбища к другому. Я смотрела в окно на проплывающие мимо леса и думала о том, что бегу из одного призрачного места в другое. Невермор был сумасшедшим домом, где правила не работали. А чем окажется дом Ксавьера? Мы подъехали к высоким кованым воротам. За ними высился особняк — громадный, холодный, прекрасный в своем строгом, безжизненном величии. Он был похож на одну из картин Ксавьера — идеальная композиция, безупречные линии. Горничная с бесстрастным лицом приняла наши пальто. Ее движения были отточенными, безличными. Ксавьер провел меня по бесконечным коридорам. — Вот твоя комната, — он открыл тяжелую дубовую дверь. Комната была огромной, красивой и абсолютно безличной. Дорогие обои, камин, роскошная кровать. В ней не было ни пылинки, но и ни капли жизни. Как номер в дорогом отеле, где живут, но не обитают. — Спасибо, — снова сказала я, чувствуя себя незваным гостем в этом царстве тишины. Он постоял в дверях еще мгновение. — Они не будут тебе мешать. Слуги. Они... часть декорации. Если что-то нужно — просто выйди в коридор. Или найди меня. Моя мастерская в западном крыле. Он ушел, и я осталась одна. Абсолютно одна. Я подошла к окну. За ним расстилался ухоженный, но бездушный парк. Идеальный порядок. Идеальная пустота. Я была в безопасности. Вдали от матери, от полиции, от всего. Но почему же тогда это чувство безопасности было так похоже на одиночество в склепе? Я прижалась лбом к холодному стеклу. Ксавьер был прав. Нам нужно было держаться рядом. Потому что только тот, кто сам видел демонов, мог понять, как они шепчут в тишине. И в этом безмолвном, прекрасном доме-гробнице наши демоны наконец-то могли выйти на свет, чтобы снова сойтись в тихой, отчаянной битве. На этот раз — с нами самими.

***

Первые дни в особняке Торпов прошли в состоянии подвешенной нереальности. Я была призраком, блуждающим по залам идеальной сохранности. Мои шаги по паркету и персидским коврам были беззвучными, будто я боялась разбудить само время, заснувшее в этих стенах. Слуги — горничная Элис и дворецкий Лоуренс — появлялись и исчезали с бесшумной эффективностью призраков. Они подавали еду с безупречными, ничего не выражающими лицами, поправляли шторы, которые я сдвигала, чтобы впустить свет, и растворялись в полумраке коридоров. Их присутствие было не утешительным, а скорее подчеркивающим мое одиночество. Они были частью механизма, поддерживающего красивую иллюзию жизни, в которой я стала еще одной, случайно занесенной деталью. На четвертый день я не выдержала стерильности своей комнаты. Тоска по чему-то живому, настоящему, пусть и дикому, погнала меня в сад. Он был таким же безупречным, как и дом. Стриженые газоны, клумбы, где даже осенние астры и хризантемы росли в идеальном порядке, словно солдаты на параде. Дорожки, посыпанные мелким желтым гравием, хрустели под ногами с таким чистым, единственным звуком, что он казался неестественным. Я шла, и мне казалось, что я порчу эту идеальную картину — моя поношенная серая кофта, мои бледные щеки, моя сгорбленная от невидимой тяжести спина. Я шла, не глядя по сторонам, пока гравий под ногами не сменился мягкой, упругой травой, а ровные линии клумб не поплыли, уступая место хаотичным зарослям. Я дошла до края ухоженной части и уперлась взглядом в старую, почти скрытую плющом чугунную калитку. За ней начинался дикий, заброшенный сад. Сердце забилось чаще. Это было иное измерение. Здесь царил беспорядок, буйство увядания и подготовка к зимнему сну. Воздух пах влажной землей, прелыми листьями и терпкой горечкой поздних цветов. Я толкнула калитку; она отворилась с протяжным, мелодичным скрипом, который показался мне первым по-настоящему честным звуком в этом месте. Ноги утопали в ковре из опавшей листвы — алой, золотой, багряной. Каждый шаг вызывал шелест, легкий хруст и выпускал в воздух облачко сладковато-горького аромата тления. Я шла медленно, почти на цыпочках, как в храме. Плети плюща оплетали полуразрушенную беседку, похожую на костяк какого-то доисторического животного. Ржавая металлическая скамейка стояла под старым кленом, весь усыпанная его багряными звездочками-листьями. Я села, позволив спине коснуться холодного, шершавого металла. Солнце, бледное и осеннее, пробивалось сквозь кружево оголенных ветвей, отбрасывая на землю движущиеся, ажурные тени. Я закрыла глаза и вдыхала этот мир. Здесь не было ни лживой сладости духов матери, ни удушливого запаха пыли и страха в Неверморе. Здесь пахло правдой. Правдой циклов: роста, цветения, умирания и нового роста. Я протянула руку и коснулась мха, растущего на подлокотнике скамейки. Он был прохладным, бархатистым, живым. Я сорвала сухую, коричневую головку какого-то цветка. Она рассыпалась в пальцах, оставив на коже мелкие семена и пыльцу. Это было так хрупко. Так беззащитно. И в этой хрупкости была сила, которой не было в каменных стенах особняка. Здесь, в этом заброшенном углу, я впервые за долгие недеи позволила себе просто быть. Не бойцом, не шпионом, не дочерью палача. Просто существом, сидящим на ржавой скамейке в усыпающем листву саду. Слезы подступили неожиданно — не истеричные, не горькие, а тихие, почти благодарные. Они текли по моим щекам и капали на сложенные на коленях руки, оставляя на коже мокрые, холодные точки. Я плакала не от боли, а от контакта с этой дикой, неукротимой жизнью, которая продолжалась вопреки всему. Вопреки порядку, вопреки ужасу, вопреки мне. Внезапно я услышала тихий хруст листвы. Я резко обернулась, по-детски поспешно вытирая лицо. На краю дикого сада стоял Ксавьер. Он был без пальто, только в темном свитере, и казался еще более бледным и хрупким на фоне снега. В руках он держал два толстых, шерстяных пледа. — Подумал, ты замерзнешь, — произнес он, его голос был тихим и не нарушал тишину сада. Он не спрашивал, что со мной. Не предлагал утешений. Он просто протянул один из пледов. Я молча взяла его. Ткань была грубой, колючей и на удивление теплой. Я накинула его на плечи, и он, как тяжелая, но надежная броня, укрыл меня от холода и отчасти — от собственной пронзительной боли. Ксавьер опустился рядом. Мы сидели так несколько минут в молчании, двое одиноких людей в заброшенном саду, укрытые шерстяными пледами, и слушали, как ветер играет в голых ветвях. — Здесь... немного живее, — наконец сказала я, сжимая в руке колючую ткань. — Да, — согласился он. — Потому что здесь все неидеально. Уродливо, даже. А уродство, в отличие от идеала, всегда живое. Я украдкой взглянула на него. Он сидел, подтянув колени к груди, его профиль был резким и бледным на фоне сгущающихся сумерек. Он смотрел вдаль, но его взгляд был обращен внутрь, в его собственные лабиринты боли и видений. И в этот момент холодный, мертвый особняк позади нас перестал казаться тюрьмой. Он стал просто фоном. А настоящей реальностью стало это тихое место в заброшенном саду, где двое сломленных людей сидели рядом, укрытые грубыми пледами, и дышали одним и тем же морозным воздухом, по капле оттаивая друг в друге. — Ксавьер... Как? — я повернулась к нему, впиваясь взглядом в его профиль. — Как ты выбрался? И как ты... оказался там, в нужный момент? Он ответил не сразу. Его пальцы сжали край пледа, костяшки побелели. — Это был не я, — наконец произнес он тихо. — Это была команда. После того, как Тайлер... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...нейтрализовал того человека, Уэнсдей и Инид поняли, что твоя мать не станет ждать. Она увидела в этом шанс. Или угрозу. И решила действовать. Он медленно повернул голову, и его взгляд был тяжелым, полным того ужаса, что мы пережили. — Они проследили за ней. Увидели, как она спускается в тот склеп. Уэнсдей... она всегда думает на несколько шагов вперед. Она дала Инид четкие инструкции: если вы с ней внезапно пропадете, она немедленно отправляет анонимное сообщение в полицию. Координаты, всё. Я представила Инид, нашу солнечную, хаотичную Инид, сжимающую телефон с смертельной серьезностью, готовую нажать на спусковой крючок нашего спасения. — Но... полиция... они же были на ее стороне. Они тебя арестовали! — Не все, — поправил он меня. — Пока все это происходило... со мной в камере разговаривал шериф Галпин. Отец Тайлера. Я замерла, не веря своим ушам. — Он пришел не как шериф. А как отец. Он видел... изменения в Тайлере. Догадывался, что что-то не так. И он видел, как твоя мать... интересовалась его сыном. Слишком активно. — Ксавьер замолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он снова переживал тот разговор. — Я сказал ему, что Мэрилин вредила Тайлеру. Что она знала о нем... о Хайде. И использовала это. Шериф... он не хотел верить. Но когда он услышал мои... мои бредовые, на первый взгляд, видения, которые вдруг начали сходиться с тем, что он подозревал... что-то в нем надломилось. Я смотрела на него, затаив дыхание, представляя эту сцену: холодную камеру, испуганного художника и могущественного шерифа, чья вера в закон и в собственную семью дала трещину. — Инид отправила сообщение, — продолжил Ксавьер. — А шериф... он был первым, кто в него поверил. Пока остальные сомневались, проверяли анонимку, он взял меня из камеры и поехал к склепу. Он сказал: «Если я ошибаюсь, я сам закрою тебя обратно». — Ксавьер горько усмехнулся. — Он не ошибся. Теперь картина складывалась. Стремительная, отчаянная гонка к склепу. Шериф за рулем, и Ксавьер рядом, сжимающий в кармане тот самый нож — не как оружие мести, а как последний, жалкий инструмент самообороны, который он сумел пронести с собой в этот ад. — Ты убил того Стража, — прошептала я, не в силах сдержаться. Ксавьер закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. — Я остановил угрозу, — поправил он, и его голос дрогнул. — Я видел... я видел линию, ведущую от его кинжала к Уэнсдей. Она была красной. Алой. Я просто... перерезал ее. Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была наполнена грохотом тех событий. Я смотрела на этого хрупкого мальчика, который видел мир в линиях и цветах, и который оказался способным на такую яростную, точную жестокость ради спасения нас. — Прости, — выдохнула я. — Что тебе пришлось... из-за меня... — Не из-за тебя, — он резко повернулся ко мне, и в его глазах впервые загорелся огонь. — Ради тебя. Ради всех нас. Она... твоя мать... она пыталась всех нас перемолоть. Сделать пешками. Но вышло иначе. Мы стали... командой. Я медленно потянулась и коснулась его руки. — Команда, — повторила я, сжимая его ладонь. — Да. Похоже, так.