Thursday’s child

Мне нужно было идти дальше. Глубже. Мне нужно было найти его больное место. Не то, что болело сейчас — его унижение, его страх. А старую, застарелую рану. Ту, что сделала его уязвимым для Мэрилин. Я закрыла глаза, откинув голову на холодную стену. Я вспоминала его. Не Тайлера-жертву, а Тайлера-бармена. Его улыбку. Слишком широкую, слишком яркую. Его глаза. В них всегда была тень. Легкая, почти невидимая трещина, замазанная слоем нарочитой доброжелательности. Он был как дом с идеальным фасадом, в подвале которого гниют доски. Что гнило в его подвале? Одиночество? Неприятие? Жажда принадлежности? Мэрилин била по Хайду. По силе. Но что, если корень был не в силе, а в слабости? В той самой пустоте, что он пытался заполнить, работая за стойкой, улыбаясь незнакомцам, влюбляясь в Уэнсдей? Мысль была как вспышка молнии в ночи. Ослепляющая и пронзительная. Он не боялся боли. Он боялся быть ненужным. Невидимым. Незначительным. Хайд давал ему силу, значимость, уникальность. Мэрилин, пытая его, лишь подтверждала эту значимость — он был настолько опасен, что ради него нарушали все правила. Я встала и подошла к своему чемодану. На дне, под обломками прошлой жизни, лежала маленькая, ничем не примечательная коробочка. В ней — несколько безделушек, которые я взяла с собой из дома, не понимая зачем. Среди них — старый брелок в виде совы. Стеклянные глаза, один из которых треснул. Когда-то он казался мне мудрым. Теперь он был просто сломанной вещью. Я взяла его в руку. Стекло было холодным. Он станет моим реквизитом. Маленькой деталью в спектакле, который я собиралась сыграть. На следующую встречу я пришла иначе. Не тенью. Не монстром. Я надела темное, но элегантное платье — одно из тех, что Мэрилин купила мне, пытаясь вылепить из меня свою копию. Я собрала волосы в тугой, строгий узел. Я была не жертвой и не искусительницей. Я была... экспертом. Консультантом по боли. Он сидел в той же позе, но напряжение в его плечах было иным. Не ожидание удара, а настороженное любопытство. Он ждал меня. Я не стала сразу подходить. Я остановилась у стены, скрестив руки на груди, и какое-то время просто изучала его. Как объект. Как интересный случай. — Ты много времени проводил в одиночестве в детстве, да? — сказала я наконец. Мой голос был ровным, лишенным оценки. Он вздрогнул, словно я дотронулась до открытого нерва. Его глаза метнулись ко мне, полные неподдельного изумления. — Что? — Ты научился быть удобным. Приятным. Улыбаться, когда тебе страшно. Смеяться над шутками, которые не кажутся тебе смешными. Потому что боялся, что иначе тебя просто... не заметят. Я сделала паузу, позволяя словам просочиться сквозь его защиту. Я видела, как он сглотнул. Как его пальцы сжались. — Откуда ты... — Это написано на тебе, Тайлер. Как шрам. Только этот шрам не снаружи. Он внутри. И он чешется. И когда появилась она... Уэнсдей... ты ухватился за нее, как утопающий за соломинку. Потому что она была такой же одинокой. Такой же... иной. И ты подумал, что наконец-то нашел того, кто увидит тебя настоящего. Я подошла ближе. Я не смотрела ему в глаза. Я смотрела на его сведенные плечи, на дрожь в руках. — А потом пришла моя мать. И показала тебе, что твоя «инаковость» — это не что-то поэтическое. Это нечто уродливое. Чудовищное. И она начала это уродство выжигать. И ты испугался не только боли. Ты испугался, что она права. Что ты и есть это чудовище. — Замолчи, — прошептал он. Но в его голосе не было силы. Была мольба. Я достала из кармана брелок-сову. Я подержала его на ладони, чтобы он видел. — Знаешь, в чем твоя ошибка, Тайлер? — я говорила тихо, почти задумчиво. — Ты ищешь подтверждения своей ценности извне. В чужих глазах. Сначала — в глазах клиентов в кофейне. Потом — в глазах Уэнсдей. А теперь... теперь ты ищешь его в боли, которую тебе причиняют. Потому что даже ненависть — это внимание. А одиночество... одиночество страшнее. Я сжала кулак, и стеклянный глаз совы хрустнул, впиваясь мне в ладонь. — Боль — это просто боль, Тайлер. Она ничего не доказывает. Ни твою уникальность, ни твою никчемность. Она просто есть. Как этот осколок в моей руке. Я разжала кулак. На ладони лежали осколки стекла и алая капля крови. — Ты можешь продолжать цепляться за свою боль как за оправдание. Или... ты можешь перестать искать себя в чужих глазах. И начать смотреть внутрь. И решить, кем ты хочешь быть. Несмотря на боль. Несмотря на гидру. Несмотря на всех нас. Я повернулась и ушла, не дав ему ответить. Оставив его наедине с осколками его собственной личности и с каплей моей крови на полу — маленькой, алой, идеально круглой, как точка в конце предложения.

***

Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати Ксавьера, и смотрела на свою забинтованную ладонь. Белая марля была чистой, но под ней пульсировала боль — крошечная, точечная, как укол булавкой. Я сжимала и разжимала пальцы, и с каждым движением боль напоминала мне о хрусте стекла. О том, как легко что-то хрупкое превращается в нечто острое и опасное. Я только что совершила акт вандализма над собственной душой. Нет, хуже. Я использовала ее как реквизит. Я взяла свою способность к эмпатии, к пониманию чужой боли — последний огрызок той девушки, что когда-то вела дневник, — и превратила ее в оружие. Я не просто анализировала его боль. Я ее использовала. Я копалась в его старых шрамах, не чтобы исцелить, а чтобы влить в них яд. И самое ужасное было то, что это сработало. Я видела это в его глазах, когда говорила об одиночестве. Не сопротивление. Не злость. Признание. Ужасающее, обезоруживающее признание. Я заглянула в самую сердцевину его уязвимости, и он позволил мне это сделать. Потому что в тот момент я была не его мучителем. Я была... зеркалом. Зеркалом, которое показало ему его самого — не Хайда, не жертву, а просто одинокого мальчика, который так и не научился быть собой. Меня снова затошнило. Я встала, подошла к раковине и плеснула воды в лицо. Капли стекали по шее, холодные, как мои мысли. Когда-то я боялась стать своей матерью. Теперь я начала бояться, что превзойду ее. Ее жестокость была простой, почти животной. Прямолинейной. Моя же... моя была сложной. Изощренной. Я не ломала кости. Я ломала нарративы. Я не причиняла боль телу. Я показывала человеку, что его боль бессмысленна. Что его личность — это конструкция, собранная из страха и одиночества. И что эту конструкцию можно разобрать и собрать заново. По своему усмотрению. Я была не палачом. Я была демонстратором. И мой главный экспонат был он сам. Что я делала? Я пыталась спасти Ксавьера? Или я просто нашла оправдание для того, чтобы выпустить на волю того монстра, что дремал во мне все это время? Использовала ли я свою ярость как топливо? Или я просто наконец-то сдалась и стала тем, кем должна была стать по праву крови? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа. Ответов не было. Было только действие. И холодная, безоценочная эффективность. Я подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух ворвался в комнату, холодный и влажный. Он пах дождем, землей и свободой. Где-то там, за стенами Невермора, существовал нормальный мир. Мир, где девушки не ломали чужую психику в заброшенных подвалах. Мир, который я, возможно, уже никогда не смогу понять. Я смотрела на темный лес, и вдруг меня охватила дикая, неистовая тоска. Тоска по простым вещам. По смеху Инид. По тихому скрипу кисти Ксавьера. По тому времени, когда самый страшный монстр в моей жизни был всего лишь тенью в углу комнаты, а не отражением в зеркале. Из глаз потекли слезы. Горячие, соленые, совершенно бесполезные. Они текли по моим щекам и капали на подоконник, оставляя темные пятна на пыльном дереве. Это были слезы по той Агате, которую я методично уничтожала. По той, что верила в добро. В любовь. В спасение. Я вытерла лицо. Слезы высохли, оставив кожу стянутой и холодной. Я закрыла окно. Холодный воздух сделал свое дело — он очистил комнату от запаха моей собственной гнили. Слезы ничего не меняли. Раскаяние ничего не меняло. Было только движение вперед. Только следующий шаг. И этот шаг был еще более страшным, чем предыдущие. Потому что теперь мне предстояло не просто манипулировать его болью. Мне предстояло предложить ему надежду. Ложную, ядовитую, ведущую в пропасть надежду. Надежду на то, что он может стать не просто оружием, а... партнером. Соучастником. Мне предстояло сыграть самую сложную роль. Роль спасительницы. И чтобы сыграть ее убедительно, мне нужно было найти в себе ту самую, последнюю крупицу чего-то настоящего, что еще оставалась, и использовать ее как приманку. Я подошла к своему рюкзаку и достала оттуда маленькую, потрепанную записную книжку. Тот самый дневник. Я открыла его на случайной странице. «Сегодня он улыбнулся мне. Не просто как клиенту. А как... мне. Как будто увидел что-то во мне, чего не видят другие. У меня перехватило дыхание. Я чувствовала себя такой... живой». Я прочла эти слова, и что-то сжалось у меня внутри. Я оторвала страницу. Потом еще одну. И еще. Я рвала их медленно, методично, чувствуя, как с каждым шелестом рвется последняя связь с той девушкой. Когда я закончила, на полу лежала небольшая стопка исписанных клочков бумаги. Я взяла один из них — тот, что с улыбкой. Я сложила его в несколько раз и спрятала в карман. Это будет моей приманкой. Крошечным кусочком чего-то настоящего, что я брошу ему, как голодной собаке. Чтобы он почувствовал вкус. Чтобы он захотел больше. Я смотрела на клочки своего дневника, разбросанные по полу, и понимала, что перешла еще одну черту. Я не просто манипулировала им. Я оскверняла свои собственные, самые сокровенные воспоминания, превращая их в инструмент пытки. Я подошла к раковине, чтобы смыть с рук невидимую грязь, но остановилась. Какая разница? Гряза была уже не снаружи. Она была внутри. Она была мной. Я повернулась и пошла прочь, оставив ошметки своей невинности валяться на полу. Они были мне больше не нужны. У меня была работа. Мне предстояло создать из двух сломленных существ — его и себя — нечто новое. Чудовищное. И, возможно, непобедимое. На следующую встречу я шла с ощущением, что несу в себе бомбу. Не ту, что взрывается огнем и осколками, а тихую, медленную, отравляющую все вокруг. Я была носителем заразы. И я шла, чтобы заразить его. Когда я вошла в комнату, он сидел, уставясь в пол. Но на этот раз его поза была менее напряженной. В ней была усталость. Истощение. Почва была вспахана. Готова к посеву. Я не стала сразу говорить. Я села на пол напротив него, скрестив ноги, как равная. Я позволила тишине сделать свою работу. Он первый поднял на меня взгляд. — Зачем ты это делаешь? — его голос был хриплым, лишенным всяких интонаций. Просто вопрос. Последняя попытка понять. Я не ответила сразу. Я вытащила из кармана сложенную бумажку. Я держала ее в руке, как будто взвешивая. — Когда-то я вела дневник, — сказала я тихо. Я не смотрела на него. Я смотрела на бумажку. — Писала туда всякую ерунду. О школе. О книгах. О... мальчике, который работал в кофейне и у которого была улыбка, от которой становилось тепло. Я услышала, как он замер. Как перестал дышать. — Я сожгла его сегодня. Вернее... почти. — Я наконец подняла на него глаза. Я позволила ему увидеть в них не пустоту, а что-то иное. Что-то похожее на боль. На потерю. — Это... все, что от него осталось. Я протянула ему бумажку. Он смотрел на нее, как на змею. Не решаясь взять. — Возьми, — прошептала я. — Это... доказательство. Что я не всегда была такой. Что когда-то я могла чувствовать что-то... простое. И хорошее. Его пальцы дрожали, когда он взял бумажку. Он развернул ее. Я наблюдала, как его глаза бегут по строчкам. — Я... я не знал, — он прошептал, и его голос сорвался. — Никто не знал, — я отвела взгляд, делая вид, что мне трудно смотреть на него. — Это была моя тайна. Как и твое одиночество — твоя. Мы все носим маски, Тайлер. Пока кто-то не сорвет их с нас. С силой. Или... не попросит снять. Я встала. Миссия была выполнена. Приманка брошена. Я показала ему свою самую уязвимую точку. И в этот момент я была сильнее, чем когда-либо. Потому что уязвимость была расчетливой. Хирургической. — До завтра, — сказала я и вышла. За дверью я прислонилась к стене, закрыв глаза. Внутри все выло. Каждая клетка моего тела кричала от осквернения. Я использовала самое святое, что у меня оставалось — память о чистом чувстве — как разменную монету в своей грязной игре.

***

Путь от подвала до своей комнаты был похож на переход через линию фронта. Каждый шаг отдавался в висках глухим гулом, будто я несла на себе невидимый груз. Я вошла в комнату и заперла дверь на ключ. Здесь, в этой камере-мастерской, не было места ни сомнениям, ни угрызениям совести. Здесь была только работа. Я подошла к раковине и снова вымыла руки. Мыла долго, тщательно, с мылом, пока кожа не стала розовой и стянутой. Но ощущение липкой паутины, которую я только что сплела, не исчезало. Оно было не снаружи. Оно было внутри. Я видела, как он смотрел на тот клочок дневника. Не с насмешкой. Не с презрением. С чем-то гораздо более опасным — с пониманием. Я подошла к стене, где когда-то висели картины Ксавьера, и уперлась в нее лбом. Штукатурка была холодной и шершавой. Я закрыла глаза, и передо мной встал его образ. Его спокойное, сосредоточенное лицо, когда он смешивал краски. Его голос: «Иногда нужно сделать боль видимой, чтобы перестать ее бояться». Я сделала свою боль видимой. Но не чтобы перестать бояться. А чтобы запугать другого. Чтобы приручить его собственный ужас, направить его, как ручей, в нужное мне русло. Что бы сказал Ксавьер, увидев меня сейчас? Увидев, во что я превратила его тихую гавань? В штаб-квартиру по ведению психологической войны. Во рту снова встала желчь. Я сглотнула, чувствуя, как она обжигает горло. Не было ни капли сожаления о том, что я делала с Тайлером. Было сожаление о том, что я делала с собой. Но я знала, что делаю. Я понимала цену. И я была готова ее заплатить. Я начала готовиться к следующему сеансу. Теперь это был не поединок. Не терапия. Это была тонкая хирургическая операция. Мне предстояло вскрыть его психику и перепаять несколько контактов. Чтобы ненависть к Мэрилин стала сильнее страха. Чтобы потребность в мести затмила все остальные инстинкты. Я подошла к своему столу и взяла тот самый маленький, острый нож. Я провела пальцем по лезвию. Оно было холодным и идеально гладким. Как мои намерения. Завтра я не приду к нему с клочком бумаги. Я приду с планом. С конкретным, жестоким, необратимым планом мести. И я предложу ему не просто быть оружием. Я предложу ему нажать на курок. Я сидела в луже лунного света, разлитой по полу, и перечитывала свои заметки. Они были больше не похожи на дневник психолога. Это был военный план. Схема атаки. Список целей. Цель №1: Окончательно разрушить образ Мэрилин как всесильной владычицы. Превратить ее в уязвимого, напуганного человека. Метод: Использовать его знание о ее методах. Превратить ее жестокость из доказательства силы в свидетельство слабости. «Она боится тебя, Тайлер. Она видит в тебе угрозу, которую не может контролировать. И потому пытается уничтожить». Цель №2: Создать иллюзию выбора. Не «я использую тебя», а «мы вместе идем против нее». Метод: Предложить ему роль не инструмента, а соратника. Дать ему почувствовать свою значимость. «Только ты можешь понять, что она сделала. Только у тебя есть сила дать ей отпор». Цель №3: Направить его ярость. Дать ей форму. Имя. Конкретный акт. Метод:... На третьем пункте я остановилась. Перо замерло над бумагой, отбрасывая дрожащую тень. Конкретный акт. Что я хочу, чтобы он сделал? Убил ее? Покалечил? Нет. Смерть была бы милостью. Слишком быстрой. Слишком простой. Мэрилин не заслуживала простоты. Она заслуживала... деконструкции. Разбора по частям. Она должна была увидеть, как рушится все, что она строила. Как ее дело, ее наследие, ее собственная дочь обращается против нее. Мне нужен был не убийца. Мне нужен был... свидетель. Соучастник. Тот, кто поможет мне разобрать ее мир по кирпичику и предать его огню. И для этого мне нужно было не просто манипулировать Тайлером. Мне нужно было сделать его верующим. Адептом новой религии, где богом была я, а священным писанием — наша общая ненависть. Я посмотрела в зеркало в последний раз перед уходом. Отражение было пугающим в своей ясности. Никакой маски. Никакой игры. Только чистая, незамутненная решимость. Я вышла в коридор. Школа еще спала. Только призраки бодрствовали, провожая меня безмолвными взглядами из своих рам. Я шла, и мои шаги были беззвучны. Я была не ученицей. Я была духом, пришедшим вершить свой суд. Я открыла дверь в подвал. Он уже ждал меня. На этот раз он сидел не сгорбившись, а выпрямившись. В его позе читалось не ожидание, а готовность. Он смотрел на меня, и в его глазах не было прежнего страха. Был вопрос. Вызов. Я закрыла дверь и остановилась перед ним. Я не стала подходить ближе. Я просто смотрела на него, позволяя тишине снова сделать свою работу. Он выдержал мой взгляд. — И что дальше? — его голос был ровным, почти спокойным. — Дальше — выбор, Тайлер, — сказала я. Мои слова падали в тишину, как капли воды в колодец. — Ты можешь остаться здесь. В своей боли. В своем страхе. И ждать, пока она снова придет за тобой. Или... Я сделала паузу, подходя к самому краю пропасти. — ...или ты можешь перестать быть жертвой. И стать угрозой. Не Хайд. Не монстр. Просто... человек, который сказал «хватит». Человек, у которого больше нет ничего терять. Кроме мести. Он не отвечал. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются последние остатки страха с нарождающейся, темной решимостью. — Что ты предлагаешь? — наконец спросил он. Я улыбнулась. Это была не улыбка радости. Это был оскал. — Я предлагаю тебе стать моим голосом. Моими руками. Моей тенью. Я предлагаю тебе помочь мне разобрать ее мир по камешку. И посмотреть, как она пытается собрать его обратно, когда под ней уже горит земля. Я подошла к нему вплотную. Я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Она отняла у тебя все. Достоинство. Будущее. Даже твое право называться человеком. Я не могу вернуть тебе это. Но я могу дать тебе кое-что взамен. Шанс отнять у нее все то же самое. Я протянула ему руку. Не для рукопожатия. Для клятвы. — Присоединяйся ко мне, Тайлер. И мы с тобой станем бурей, что сметет ее с лица земли. Он смотрел на мою руку. На его лице играли тени. Я видела, как проносится вся его жизнь — кофейня, улыбки, Уэнсдей, пещера, боль, унижение. И я видела момент, когда чаша весов качнулась. Он медленно, почти нерешительно, поднял свою руку. Его пальцы коснулись моих. Они были холодными и влажными. Но это было не рукопожатие. Это было прикосновение двух раскаленных углей, готовых поджечь мир. Я сомкнула пальцы. Контакт. Сделка заключена. — Что мы будем делать? — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на жажду. Я отпустила его руку. Отступила на шаг. Я смотрела на него, и в этот момент мы были не жертвой и манипулятором. Мы были союзниками. Партнерами по ненависти. — Сначала, — сказала я, и мой голос был тихим, как шепот падающего лепестка, несущего смерть, — мы заставим ее усомниться в реальности. Мы начнем с малого. Мы украдем у нее уверенность. А потом... потом мы заберем все остальное. Я повернулась и вышла, оставив его с новой верой, новым богом и новой целью. Моя литургия ненависти началась. И первым прихожанином в моей церкви стал он.

***

Мы с Тайлером были тенью с двумя головами и одной целью. Я — мозг. Он — молот. Я находила слабые места в броне Мэрилин, а он… он начинал учиться быть не жертвой, а клинком в моей руке. В его гладах загорелся тот самый огонь, которого я так жаждала — огонь ненависти, направленный в нужное русло. Я почти чувствовала вкус победы. Он был металлическим, как кровь на губах от прикушенной щеки. Я строила свой часовой механизм мести, и каждое тиканье — его послушный шаг, его кивок — приближало нас к тому, чтобы сорвать стрелку с циферблата жизни моей матери. Нашей новой точкой контакта стал архивный кабинет в самом сердце заброшенного крыла. По информации Уэнсдей, там Мэрилин хранила не школьные отчеты, а нечто иное. Досье. На всех «нестабильных». Нас с Тайлером. Возможно, даже на Ксавьера. Мы двигались по подвальным коридорам, как призраки. Я шла впереди, ощущая его дыхание у себя за спиной. Оно было ровным. Слишком ровным. Как у солдата перед атакой. Я приписала это сосредоточенности. Дверь в архив скрипнула, впуская нас в царство пыли и забытых секретов. Внутри пахло, как в пещере. Тайлер замер на пороге, и я почувствовала, как по его спине пробежала судорога. — Все в порядке? — прошептала я, оборачиваясь. Он кивнул, сжав кулаки. Его лицо в тусклом свете моего фонарика было маской решимости, но под ней угадывалась дрожь. — Просто… воспоминания. Я отвернулась, подавляя в себе вспышку раздражения. Сейчас не время для слабостей. Мы принялись за работу. Стеллажи вздымались до потолка, как каменные надгробия. Я лихорадочно пробегала глазами по корешкам, ища знакомые инициалы. И нашла. Массивный дубовый шкаф, запертый на висячий замок. Я достала отмычку. Замок щелкнул. Я потянула на себя тяжелую дверь. И в этот момент из темноты за спиной раздался голос. — Неплохо, мисс Торнхилл. Надо будет усилить охрану. Мы обернулись, как на пружинах. В проеме двери стоял один из полицейских Джерико. Массивный, каменнолицый, с электрошокером на поясе. Его глаза скользнули по мне, затем по Тайлеру, и на его губах появилась ухмылка. — Что вы здесь делаете? — мой голос дрогнул от шока и неожиданности. — В Неверморе происходит слишком много странных вещей. Одна из таких — пропажа сына Шерифа. Время замерло. План, такой идеальный на бумаге, трещал по швам. Я видела, как мысленно он уже тащит нас к Галпину. Или моей матери. Я видела торжество в его глазах. И я видела, как Тайлер застыл, парализованный страхом. Именно этого я и боялась. Именно этого не учла. — Тайлер, — выдохнула я, но было уже поздно. Мужчина сделал шаг вперед, его рука потянулась к шокеру. — Не двигаться, ублюд… Он не договорил. Тайлер не закричал. Звук, который вырвался из его горла, был низким, гортанным рыком, от которого кровь стыла в жилах. Это не был человеческий звук. Это был звук ломающегося камня, рвущейся плоти. Я увидела, как его спина выгнулась неестественной дугой. Слышала тошнотворвый хруст костей, перестраивающихся под кожей. Его пальцы, вцепившиеся в край стеллажа, удлинились, когти впились в дерево, оставляя глубокие борозды. — Тайлер, нет! — крикнула я, но мой голос потонул в его хрипе. Он не смотрел на меня. В его глазах не осталось ничего человеческого. Только зверь. Только Хайд. Полицейский отшатнулся, успев вытащить шокер. Но он не успел его поднять. Тайлер двинулся. Одна секунда — он был в трех метрах, другая — его искаженная рука уже сжимала горло полицейского. Мужчина захрипел, его ноги затрепыхались в воздухе. Звук ломающихся хрящей был оглушительно громким. Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Это было не то, чего я хотела. Я не создавала оружие. Я развязала цепь на шее бешеного пса. Тайлер швырнул тело в стену. Оно ударилось с глухим стуком и замерло. В наступившей тишине было слышно только его тяжелое, свистящее дыхание. Он медленно повернул ко мне свою… голову? Морду? Его черты плыли, как расплавленный воск. Челюсть была слишком длинной, зубы — слишком острыми. Он посмотрел на меня. Я сделала шаг назад. Инстинктивный, животный шаг отчаяния. Мое сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Весь мой холод, вся моя расчетливость испарились, оставив лишь первобытный ужас. И этот шаг… этот шаг он понял как угрозу. Он издал еще один рык — на этот раз явно в мою сторону — и сделал шаг ко мне. Его когтистая лапа поднялась. — Тайлер, это я, — прошептала я. — Агата. Он замер. Его зрачки сузились. В них мелькнула искра чего-то знакомого. Борьбы. Муки. И тогда я увидела мальчика, запертого в клетке собственного тела. Мальчика, которого я сама толкнула за грань, нажав не на те кнопки, сыграв не на тех струнах. Он отшатнулся от меня, словно обжегшись. Его форма начала колебаться. Через несколько секунд передо мной снова стоял он. Бледный, дрожащий, с глазами, полкими ужаса и стыда. Он посмотрел на тело, потом на меня. Его губы задрожали. — Что я наделал… Он развернулся и побежал. Я медленно опустилась на колени. Пахло кровью, мочой и страхом. Пахло моим провалом. Я смотрела на свою руку — ту самую, что всего час назад он взял в знак союза.

***

Они пришли за мной на рассвете. Не грубо, не как за преступницей. Двое полицейских в безупречной форме постучали в дверь. — Ваша мать просит вас к себе, мисс Торнхилл. Я кивнула, чувствуя, как лед, на который я опиралась все эти дни, дает трещину и под ногами начинает шевелиться черная, студенистая вода паники. Они повели меня не в ее школьный кабинет. Мы шли по длинным, безлюдным коридорам, ведущим в ее личные апартаменты в одном из крыльев Невермора. Воздух здесь был другим — стерильным, пропитанным дорогими антисептиками и ароматом увядающих белых лилий. Здесь не пахло ни пылью, ни призраками, ни горем. Здесь пахло абсолютной, неоспоримой властью. Дверь в ее кабинет была из темного, отполированного до зеркального блеска дерева. Полицейский открыл ее для меня и отступил, оставив меня на пороге. Она сидела за массивным письменным столом, спиной к огромному окну, в котором медленно разгорался багровый рассвет. Она не работала. Она ждала. Руки ее были сложены перед собой, а взгляд… взгляд был тяжелым и безмятежным, как у хищной птицы, видевшей добычу в смертельных конвульсиях. — Войди и закрой дверь, Агата. Голос был ровным, теплым, почти ласковым. От этого стало еще страшнее. Я ждала немедленной расправы. Но она лишь медленно провела ладонью по столешнице. — Подойди ближе. Я сделала несколько шагов, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И тогда я увидела. На столе, в простой деревянной рамке, стояла фотография. На ней был улыбающийся мужчина в форме. А рядом с ним — женщина и двое детей, мальчик и девочка, с такими же, как у него, светлыми волосами и беззаботными улыбками. — Его звали Артур, — голос Мэрилин был тихим, задумчивым. — Его жена, Кэролайн, сейчас в больнице. У нее случился нервный срыв. Дети… дети не понимают, почему папа не вернулся домой. Каждое ее слово было иглой, вонзающейся мне под ногти. Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этих детей. — Я… я не хотела… — прошептала я, и мой голос был жалким писком в этой гробовой тишине. — О, я знаю, дорогая, — она наклонила голову, и в ее глазах читалось нечто, похожее на жалость. Самое ужасное, что я когда-либо видела. — Ты не хотела. Ты просто играла. В свою маленькую, опасную игру в мятеж. Ты думала, что держишь его на поводке. Но ты, дитя мое, даже не понимаешь, что такое поводок. Она встала и медленно обошла стол. — Ты видела его сегодня, Агата? Настоящего его? Не того запуганного мальчика, которого ты пыталась перекроить, а то, что живет у него внутри? Ты чувствовала этот запах? Первобытный, дикий? Ты слышала этот рык? Это не был крик боли. Это был клич охотника. Она сделала шаг ближе. Ее глаза буравили меня, видя насквозь всю мою ложь, весь мой страх, всю мою никчемную, детскую ярость. — Ты дала ему вкус крови. И теперь этот вкус он будет искать снова и снова. Сначала — тех, кто представляет угрозу. А потом? Потом его внимание переключится на более легкую добычу. На тех, кто слабее. Инид, со ее дурацкими свитерами и беззаботным смехом. Эта готичная подружка твоя, Уэнсдей… А потом… Она замолчала, давая мне время дорисовать картину самой. И я ее нарисовала. Я увидела его — нет, это — ворвавшимся в нашу комнату. Увидела, как эти когти рвут холсты Ксавьера. Увидела, как эта пасть смыкается на его горле… — Нет! — крик вырвался из меня, прежде чем я успела его сдержать. — Да, Агата, — ее голос стал тверже. — Этот сценарий теперь не только возможен. Он вероятен. Ты выпустила джинна из бутылки. И теперь ты не можешь его загнать обратно. Потому что ты — не волшебник. Ты — испуганный ребенок со спичками в пороховом погребе. Она, наконец, подняла руку и коснулась моего подбородка. Ее пальцы были холодными, как мрамор. — Я не буду тебя наказывать. Зачем? Ты уже наказала себя сама. Ты будешь видеть их лица. Жену. Детей. И ты будешь знать, что это твоя рука, пусть и не твоя когтистая лапа, оборвала жизнь их отца. Она отпустила меня, и я почувствовала, как по моим щекам текут горячие, беспомощные слезы. — Но у тебя есть выбор, дочь моя, — она вернулась за свой стол, снова становясь моим судьей, а не палачом. — Ты можешь продолжать свою игру. И наблюдать, как твое чудовище пожирает всех, кто тебе дорог. А я буду вынуждена применить к нему крайние меры. Ради безопасности всех. Она посмотрела на фотографию, потом на меня. — Или… ты можешь помочь мне его остановить. Вернуть под контроль. Не как твое орудие мести. А как угрозу, которую нужно нейтрализовать. Помочь мне спасти тех, кого ты, по своей глупости, поставила под удар. Это будет твоим искуплением. Я стояла, задыхаясь от стыда и отчаяния. Все ее слова были правдой. Ужасной, неоспоримой правдой. Я не была архитектором мести. Я была дилетанткой, устроившей пожар в детском саду. Я посмотрела на фотографию детей. На их ясные, доверчивые глаза. И я поняла, что у меня нет выбора. Никакого настоящего выбора. Я медленно выпрямилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Что… что мне нужно сделать? — мой голос был хриплым и чужим. Улыбка, тронувшая ее губы, была самой страшной вещью, что я видела за этот кошмарный день. Это была улыбка абсолютной, безраздельной победы. — Все просто, дитя мое, — прошептала она. — Ты вернешься к нему. И ты заманишь его в ловушку. — Как? — единственное слово, что я смогла выжать из пересохшего горла. Мэрилин снова села в свое кресло, ее движения были плавными, как у змеи. — Он доверяет тебе. Насколько это вообще возможно для такого существа. Ты стала для него якорем. Его единственной связью с чем-то, отдаленно напоминающим человечность. Он будет искать тебя. И когда найдет... ты приведешь его туда, где мы будем ждать.

***

Я опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Мне нужно было думать. Холодно. Безжалостно. Как она. Как заманить его? Он После того, что произошло, он будет опасаться всего. Но была одна вещь, одна единственная ниточка, которая все еще могла удержать его. Надежда. Глупая, наивная, иррациональная надежда на то, что я, несмотря ни на что, остаюсь тем, кто его понимает. Кто не боится его. Кто видит в нем не монстра, а человека. Мне нужно было сыграть на этой надежде. Превратить ее в капкан. Я встала и подошла к своему столу. Я взяла лист бумаги и ручку. Моя рука не дрожала. Она была твердой, как скала, обреченная на разрушение. Я писала не чернилами. Я писала своим стыдом, своим страхом, своим отчаянием. — Тайлер. Мы должны встретиться. Там, где все началось. Только мы двое. Я нашла способ. Не контролировать это. А понять. Я боюсь, но я не хочу терять тебя. Приди. В полночь. Я не подписалась. Он узнает мой почерк. Он узнает отголоски тех слов, что я когда-то говорила ему, сидя на полу в подвале. Я предлагала ему не спасение, а совместное падение. И теперь это падение будет последним. «Там, где все началось.» Пещера. Идеальное место для ловушки. Уединенное, пропитанное его болью и моим предательством. Мэрилин сможет устроить засаду. Они будут ждать. Я сложила записку. Бумага хрустнула, словно кость. Мне нужно было передать ее. Но не через Уэнсдей. Я не могла смотреть ей в глаза. Не сейчас. Я вышла в коридор. Было уже утро, студенты спешили на занятия. Их смех, их болтовня резали слух, как стекло. Я завидовала им. Больше, чем когда-либо. Я нашла Инид у ее шкафчика. Она была одна, что-то весело напевала, перебирая груду ярких учебников. — Инид. Она обернулась, и ее улыбка, такая же солнечная и безумная, как всегда, на мгновение осветила мрак вокруг меня. — Агата! Привет! Ты как? Выглядишь… бледной. — Я… мне нужно, чтобы ты кое-что передала Тайлеру, — я протянула ей записку. — Только ему. Лично в руки. И… никому не говори. Она взяла записку, ее брови поползли вверх от любопытства. — Оу. Секретики? Не беспокойся, я как могила! Она подмигнула и сунула записку в карман своего радужного кардигана. Я смотрела, как она упрыгивает по коридору. Я использовала ее. Использовала ее легкость, ее доверчивость, как когда-то использовала боль Тайлера. Я падала в пропасть, и на своем пути я хваталась за всех, кто был рядом, увлекая их за собой. Я вернулась в комнату. До полуночи оставалось несколько часов. Они тянулись как смола. Каждая секунда была наполнена кричащей тишиной. Я пыталась представить его лицо, когда он получит записку. Поверит ли он? Или почует ловушку? Я думала о том, что будет в пещере. Видела, как на его лице сначала появляется надежда, а потом — понимание. И я видела его взгляд. Обращенный ко мне. От этой мысли меня затрясло. Я была хуже Мэрилин. Она была последовательна в своей жестокости. Она никогда не притворялась союзницей. Я же… я дала ему надежду. И теперь сама же ее отнимала. Я подошла к окну. Ночь опустилась на Невермор, черная и беззвездная. Скоро полночь. Скоро я должна буду выйти и повести его на убой. Своими словами. Своим притворным пониманием. Своей ложью. Я взяла темный плащ, накинула его на плечи и вышла в коридор. Я шла по знакомой тропинке к лесу, и с каждым шагом во мне умирала последняя крупица той Агаты, что когда-то боялась темноты. Теперь тьма была во мне. И я шла, чтобы поделиться ею с тем, кто по глупости поверил, что я несу свет. Впереди, в черной пасти леса, зиял вход в пещеру. Я сделала последний шаг к краю пропасти. Готовая толкнуть в нее того, кто доверился мне. И зная, что вслед за ним в бездну рухну и я сама.

***

Я стояла, вжавшись спиной в шершавый камень, и ждала. Сердце не колотилось. Оно замерло, превратившись в комок спрессованного льда где-то в глубине грудной клетки. Я прислушивалась к ночи, но слышала только свист ветра в ветвях и гулкую тишину собственной опустошенности. И тогда до меня донесся звук. Не шаги. Приглушенный, крадущийся шорох. Он приближался, и с каждым его движением лед внутри меня трещал, угрожая расколоться. Я видела его силуэт, выплывающий из мрака. Он был один. Он пришел. Он остановился в паре метров от меня. Его лицо было бледным пятном в темноте, глаза — двумя темными впадинами, в которых тлела искра чего-то — надежды? Осторожности? — Агата, — его голос был хриплым, но не агрессивным. Я сделала шаг вперед, выходя из тени. Я смотрела на него, и мне пришлось задействовать все свои силы, чтобы мое лицо не исказила гримаса отчаяния. Я должна была быть спокойной. Уверенной. Понимающей. — Ты пришел, — сказала я. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Он был плоским, как поверхность мертвого озера. — Ты сказала, что нашла способ. Понять. Он не двигался, его плечи были напряжены, как у зверя, готового к прыжку или к бегству. — Да, — я кивнула, чувствуя, как слово обжигает мне язык ложью. — Я... я видела, что это не ты. Что это что-то другое. И я думаю... я думаю, мы можем с этим договориться. Не бороться. А... прислушаться. Я произносила эти слова, и каждая фраза была ножом, который я вонзала в саму себя. Я говорила о договоре, зная, что за спиной у меня в темноте уже заняла позицию моя мать. Я говорила о понимании, готовясь предать его самым чудовищным образом. Он сделал шаг ближе. Всего один. Искра в его глазах разгорелась чуть ярче. — Договориться? — в его голосе прозвучало что-то похожее на изможденную надежду. — Как? И в этот момент я увидела это. Небольшое, почти неуловимое движение в кустах справа от меня. Тень, отделившаяся от других теней. Ловушка готова захлопнуться. Мое дыхание перехватило. Это был момент. Последняя секунда, когда он мог бы отступить. Когда я могла бы крикнуть ему, чтобы он бежал. Но я не сделала этого. Я посмотрела ему прямо в глаза, в эту последнюю искру доверия, что он мне подарил, и я потушила ее. Я протянула к нему руку. Та самая рука, что подписала ему смертный приговор. — Дай ему волю. Прямо здесь. Прямо сейчас. Покажи мне. Я не убегу. Я не испугаюсь. Я видела, как в его глазах борются инстинкты. Доверие, выстраданное в агонии, против врожденного подозрения раненого зверя. Он смотрел на мою руку, и я видела, как его собственные пальцы непроизвольно сжимаются, как будто в них уже прорастают когти. — Почему? — прошептал он. И в этом слове была вся его сломанная сущность. Все его одиночество. Все его отчаянное желание, чтобы хоть один человек в этом мире не видел в нем монстра. Последний, отвратительный акт этого спектакля. — Потому что я твой союзник, Тайлер, — сказала я, и голос мой дрогнул, но не от волнения, а от усилия, чтобы звучать искренне. — И союзники не бегут друг от друга. Даже когда становится страшно. Это сработало. Его плечи опустились, и в его позе появилась не расслабленность, а странная, трагическая готовность. Он сделал шаг навстречу моей руке. И в этот самый миг, когда его пальцы были в сантиметре от моих, из темноты ринулась тень. Все произошло так быстро, что мозг не успевал обрабатывать изображение. Резкое движение. Металлический блеск дротиков с транквилизатором. Глухие выдохи. И его глаза. Его глаза, которые секунду назад смотрели на меня с последним проблеском доверия. В них не было удивления. Не было даже гнева. Он понял все. Мое вранье. Мою игру. Мое предательство. Он не стал сопротивляться. Он просто стоял, пока дротики впивались ему в плечо, в шею. Его взгляд был прикован ко мне. Он не сводил с меня глаз, даже когда его колени подкосились, и он начал медленно, почти грациозно, оседать на землю. Этот взгляд будет преследовать меня до конца моих дней. Он рухнул на сырую землю беззвучно. Его тело обмякло, и в наступившей тишине было слышно только мое собственное, предательское дыхание. Из темноты вышла Мэрилин. Она не смотрела на него. Она смотрела на меня. На мою все еще протянутую руку. На мое лицо, которое, должно быть, было маской самого отвратительного спокойствия. — Хорошая работа, дочь моя, — произнесла она. Ее голос был ровным, но в нем читалось удовлетворение. Не гордость. Удовлетворение охотника, чья собака выполнила команду. Я не нашла слов. Во рту пересохло. Я лишь смотрела на нее, чувствуя, как по спине ползут мурашки от этого материнского, фанатичного одобрения. Она сделала шаг ко мне, и ее улыбка стала еще шире, еще ужаснее своей нежностью. — Ты наконец-то поняла, что такое сила, дорогая. Не грубая мощь этого существа, — она легким движением ноги оттолкнула бесчувственное тело Тайлера, — а сила контроля. Сила манипуляции. Ты использовала его слабость. Его наивную надежду на то, что в ком-то есть капля доброты. Это искусство. И ты — прирожденный художник. Она была так близко, что я чувствовала запах ее духов — холодный, дорогой, удушающий. — И в награду за твой прогресс, — она ласково положила руку мне на плечо, и ее прикосновение обожгло меня, как раскаленное железо, — я подарю тебе передышку. Я не поняла. Не успела. Ее движение было таким же быстрым и беззвучным, как атака на Тайлера. Из складок ее пальто мелькнул маленький шприц. Я инстинктивно рванулась назад, но ее хватка на моем плече стала стальной. Острая, точечная боль в шее. Я широко раскрыла глаза, пытаясь вырваться, но мои мышцы уже наливались свинцом. Мир поплыл перед глазами. Ее лицо, искаженное гримасой почти материнской заботы, было последним, что я увидела. — Не волнуйся, доченька, — ее шепот долетел до меня сквозь нарастающий гул в ушах. — Всего лишь сон. Тебе нужно отдохнуть. Ты сегодня так много работала… Прогресс должен быть… контролируемым. Тьма нахлынула стремительно и безжалостно, смывая остатки осознания. Последней моей мыслью было не удивление и не страх. Она не просто использовала меня как приманку. Она использовала мое падение как последний, совершенный урок. И теперь, когда я усвоила его сполна, она убирала меня с доски, как отработанную пешку. Я рухнула на колени, а потом на бок, на холодный камень, рядом с тем, кого я только что предала. Ее тень наклонилась над нами обоими. И все поглотила тишина.

***

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а волной. Медленной, липкой, несущей в себе вкус меди и забвения. Первым пришло обоняние. Сырость. Плесень. Все тот же, до тошноты знакомый, коктейль запахов. Запах пещеры. Я лежала на холодном, шершавом камне. Тело было тяжелым, ватным, как после долгой болезни. Я попыталась пошевелить рукой, и металл звякнул о камень. Резкое, безрадостное эхо. Я повернула голову, и мир поплыл. На моем запястье была массивная, старая на вид кандальная скоба, прикованная цепью к железному кольцу в стене. Паника, острая и животная, рванулась из груди, но наткнулась на глухую, бетонную стену истощения. Не осталось даже сил на страх. И тогда мой взгляд упал на них. Сначала — на мать. Мэрилин стояла по центру подземного склепа, освещенная трепещущим светом факелов. Ее поза была позой жрицы, возносящей благодарность темным богам. Она смотрела не на меня. Ее взгляд был прикован к нему. Тайлер. Он стоял на коленях, его руки были скручены за спиной. Лицо залито кровью из носа, один глаз заплыл. Но в его позе не было покорности. Была дикая, звериная напряженность загнанного волка, готового вцепиться в глотку в последнем прыжке. А потом я увидела ее. Уэнсдей. Она сидела на грубом каменном выступе, ее изящные руки были связаны за спиной. Ее черное платье сливалось с тенями, и только белизна лица и огромные, горящие глаза выделялись в полумраке. На ее лице не было страха. Лишь ледяная, безмолвная ярость. Она видела финальный акт пьесы, и он был именно таким, каким она, должно быть, подсознательно ожидала. — Проснулась, дорогая? — голос Мэрилин прозвучал в каменном склепе мягко и торжественно. Она наконец перевела на меня взгляд. В ее глазах плясали отсветы пламени, смешиваясь с тем же фанатичным огнем, что горел в пещере. — Как раз вовремя. Ты должна присутствовать при нашем… триумфе. Я потянулась к цепи, и холодный металл впился в кожу. Бесполезно. Я была зрителем в своем же аду. — Что ты сделала? — мой голос был хриплым шепотом, который поглотила акустика склепа. — Я завершила то, что ты не смогла, — она сделала несколько шагов к Тайлеру. — Ты пыталась играть в мятеж, использовать его как орудие. Но орудие должно быть переплавлено. Очищено от воли. А эта… — ее взгляд скользнул по Уэнсдей, — …эта помеха будет демонтирована. Навсегда. Тайлер дернулся, рыча сквозь сжатые зуба. Цепи на его запястьях натянулись, зазвенели. — Не трогай ее, — его голос был низким, гортанным, почти нечеловеческим. Мэрилин рассмеялась. Коротко, сухо. — Ты сейчас не в позиции что-либо требовать, существо. Ты — инструмент. А инструмент не имеет права голоса. Она повернулась к тени в глубине склепа. Оттуда вышла высокая, худая фигура в темном плаще. Я не видела лица, но по тому, как сжалось все внутри, я поняла — это был один из нашего рода. Настоящий Страж. В его руках был длинный, узкий кинжал с лезвием, которое казалось выкованным из черного обсидиана. Он мерцал, поглощая свет факелов. — Начнем с источника разложения, — Мэрилин кивнула в сторону Уэнсдей. — Ее привязанность к нему ослепляет его, делает слабым. Разрыв этой связи… будет болезненным. Но необходимым. Страж направился к Уэнсдей. Она не отводила от него взгляда. Ее грудь вздымалась в такт учащенному дыханию, но в глазах не было и тени мольбы. Было лишь холодное, аналитическое бешенство. Она вычисляла углы, вероятность, шансы. И находила их равными нулю. — НЕТ! — крик Тайлера разорвал тишину, эхом раскатившись под сводами. Он рванулся вперед, и на этот раз цепи не выдержали. С громким треском металл лопнул, и он бросился между Стражем и Уэнсдей. Его спина была напряжена, плечи вздыбились. По коже поползли темные прожилки. Воздух затрепетал от исходящей от него дикой, необузданной энергии. Мэрилин улыбнулась. Широко и искренне. — Вот и все. Настоящая сущность всегда выходит на свет под давлением. Истинное чудовище. Она посмотрела на меня. — Смотри, Агата. Смотри и учись. Вот как выглядит очищение. Страж не испугался. Он замедлил шаг, поднял кинжал. Лезвие загудело, издавая тонкий, пронзительный звук, от которого заложило уши. И в этот момент все изменилось. Тень позади Стража сгустилась, отделилась от стены и шагнула вперед. Движение было плавным, бесшумным, абсолютно нечеловеческим. Это был Ксавьер. Но не тот, которого я знала. Его лицо было бледной маской. В его руке не было кисти. Он сжимал тот самый острый нож для резьбы по дереву, который я держала в руках всего несколько дней назад. Лезвие блестело в свете факелов. Он не сказал ни слова. Просто двинулся. Его атака была молниеносной. Не изящной, как у танцора, а точной, как у мясника. Нож вошел в шею Стража сбоку, под основание черепа. Звук был глухим, влажным. Страж замер, его рука с кинжалом беспомощно дернулась и застыла. Он рухнул на колени, а потом на каменный пол, не успев издать ни звука. В склепе воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Все произошло так быстро, что мозг отказывался верить. Мэрилин застыла, ее улыбка медленно сползала с лица, уступая место немому изумлению, а затем — леденящей ярости. Ксавьер вытер лезвие о плащ мертвого Стража и поднял глаза. Сначала на Мэрилин. Потом на меня. В его взгляде не было ни победы, ни торжества. Лишь та же знакомая, усталая решимость, что я видела в нашей комнате. Но теперь она была отточена до бритвенной остроты. — Ты… Как?.. — Мэрилин, наконец, нашла голос. В нем бушевала буря из гнева и непонимания. Ксавьер проигнорировал ее. Он шагнул к Уэнсдей. Одним движением перерезал веревки на ее запястьях. Она встала, потерла онемевшие руки, ее взгляд скользнул по нему с безмолвной, но красноречивой оценкой. Ни страха, ни благодарности. Просто признание факта: переменная в уравнении изменилась. Затем Ксавьер повернулся к Тайлеру. Тот все еще стоял, тяжело дыша, его тело все еще было искажено готовностью к трансформации. Они смотрели друг на друга — молчаливый художник и чудовище. И в этом взгляде было какое-то древнее, безмолвное понимание. — Вы сожгли мои картины, — тихо произнес Ксавьер. Его голос был тем же, но в нем появилась новая, стальная вибрация. — Но вы не смогли сжечь то, что я вижу. Он посмотрел на стены склепа, испещренные символами Гейтсов. — Эти стены… они кричат. И я наконец-то научился их слушать.» Мэрилин оправилась от шока. Ее лицо исказила гримаса чистой, незамутненной ненависти. — Ты… отродье! Ты испортил все! Ксавьер наконец посмотрел на нее. И в его глазах вспыхнуло нечто, от чего по моей коже побежал ледяной пот. Не гнев. Не месть. Холодное, безжалостное любопытство. Как будто он смотрел на интересный, но уродливый образец. — Нет, — сказал он. — Я просто добавил новый мазок. Картина была уродливой и до меня. Теперь она… завершена. Он повернулся ко мне. Его взгляд смягчился на долю секунды. — Агата. Пора идти. Он подошел ко мне, и его руки расправились с моими кандалами. Я почувствовала, как цепь ослабла, и рухнула на колени, вдруг осознав, как сильно дрожат мои ноги. Мэрилин стояла одна в центре склепа, лицом к нам четверым. Ее идеальный план лежал в руинах. Ее Страж был мертв. Ее пленники свободны. Впервые в жизни я увидела на ее лице не расчет, не фанатизм, а нечто иное. Щемящее, человеческое и оттого самое страшное. Беспомощную, всепоглощающую ярость. — Вы никуда не уйдете, — прошипела она. Ее голос дрожал. — Я уничтожу вас всех. Ксавьер взял меня за локоть, помогая подняться. Его прикосновение было твердым и уверенным. — Ты пыталась, — сказал он ей через плечо. — И ты проиграла. Потому что ты видишь только монстров. А мы… — его взгляд скользнул по Тайлеру, Уэнсдей, по мне, — …мы просто пытаемся выжить. И, кажется, мы в этом лучше. Мы вышли из склепа, оставив Мэрилин одну в кольце угасающих факелов, среди древних символов и трупа ее приспешника. Мы шли по темному туннелю — я, Ксавьер, Уэнсдей и Тайлер, чье тело наконец начало возвращаться к человеческой форме. Мы не были союзниками. Мы не были друзьями. Мы были случайными попутчиками в аду, нашедшими друг друга в самый темный час. И ад был позади. Но впереди, в холодном ночном воздухе, нас ждала не свобода. Лишь передышка. И знание, что самая страшная тень — это не призрак в склепе, а та, что мы будем нести внутри себя. Всегда.