all wrong [клац-клац]

It's all over again I fall Tell me why it ends so wrong All over again I know That your fire burns no more

Они восторженно вопрошают, что за прелестный лик изображен на его талантливых работах. А он только пожимает плечами и благодарно улыбается. Никто ему не поверит. Но если даже... Нет, ему не хочется делиться этой тайной. Сладкой мечтой, что почти каждую ночь приходит к нему в образе юного кудрявого юноши. Эймонд затем списывает цвета и формы со своих снов, ему практически ничего не приходится делать. Но молодому, талантливому художнику с витающей вокруг него аурой загадочности, конечно, никто не поверит, как бы влюбленные умы ни грешили тем, что внимали каждому его слову. Посчитают бредом, что все его картины посвящены мальчику из сновидений. Даже те работы, что по сути представляют абстракции, заключают в себе образы и символы, связанные с ним. Это не просто мальчик, у него во снах Эймонда есть своя история. Нечеткая, рваная, иногда только фрагменты — паруса, струящаяся ткань черного цвета, морской конек, окровавленные зубы, острие кинжала — и все это легко складывается в цельное повествование у Эймонда в голове. Но посетители выставки видят все таким же разобщённым, как это и должно им видеться. Ведь магия его ночных грёз не коснулась их несчастных, обделенных сознаний. У мальчика есть история, и у них вместе тоже. Таргариен влюблен в Люцериса — как в свою музу, как в персонажа, как в мужчину. И тот разделяет эти чувства. У них есть общая сказка, которая ощущается такой реальной, если не существующей, то существовавшей когда-то давно. И это уж точно все посчитают абсурдом. То, насколько Эймонд верит в это, то, насколько убежден в её правдивости, и как привязан к этому упоительному повествованию, что каждую ночь открывается ему... Эймонд одержим. Они восхищаются картинами, но даже не представляют, как о многом он в них умалчивает. И не догадываются, как ещё много ему жизненно необходимо высказать. Эймонд недавно даже попробовал себя в новом виде творчества — все ради Люцериса. В его мастерской, скрытая от солнечного света и чужих глаз, стоит недоделанная скульптура кареглазого юноши. Утекающая сквозь пальцы мечта, запечатанная в камне. Он не уверен, сможет ли когда-нибудь позволить кому-то взглянуть. Застенчиво опуская глаза и благодарно кивая, Таргариен пропускает мимо ушей почти все, что ему говорят. В конце концов, это каждый раз одни и те же возгласы восхищения и странного обожания без попытки хоть немного понять. Эймонду мало Люцериса во снах, мало на картинах, ему мало его в своих объятиях в качестве каменной глыбы, он и на собственной выставке заворожённо смотрит на такие разные лица возлюбленного и образы, с ним связанные. Очередной воздыхатель рядом заканчивает что-то монотонно тараторить под ухом, Эймонд невольно выдыхает. Взгляд случайно скользит дальше одной из работ, падает на рандомного посетителя, что так выделяется среди всех надушенных в облегающем черном. В яркой пуховой куртке красно-желтого цвета и с розовым от румянца лицом, юноша с кудрявыми и влажными волосами, которые, вероятно, вспотели в шапке, что он только что снял. Когда парень на мгновение оборачивается, Эймонд успевает разглядеть его лицо. Мир Эймонда останавливается. Сон, красивый и далёкий, заменяет собой реальность. Серую, осточертевшую и холодную. А все звуки вокруг на мгновение заменяются глухим биением собственного сердца. Перед ним стоит Люцерис. То самое любимое лицо с картин смущённо хмурится, оглядывая зал, увешанный работами с ним самим. — Извините, пропустите, дайте мне... Эймонд устремляется вперёд, не отводя ни на миг взгляда от Люцериса, только бы не потерять из виду. Пробираясь среди толпы слепых глупцов, которым не под силу заметить что-то дальше своего носа, он беспорядочно перебирает руками по плечам и спинам. Кажется, что силуэт вот-вот растает, как мираж, что каждое утро разгоняет солнце или звук будильника. Этот мерзкий скрежет реальности проникает в сладкие сны и с мясом вырывает его из объятий эфирного образа темноволосого юноши. Нельзя допустить этого вновь. И когда люди перед ним мелькают слишком часто и Эймонд теряет из виду своего Люцериса, он выбегает из толпы и тут же проклинает себя за медлительность, едва не задыхаясь от отчаяния. Но юноша все ещё стоит здесь, мило беседует с двумя своими подругами. Секунду назад преисполненный решимости ухватить Люцериса и упрятать куда подальше от невежественного солнца, Таргариен вдруг замирает. Робко и медленно приближается. — Люцерис? Юноша недоуменно морщится. — Люк вообще-то. Девушки рядом, одна повыше и пошире, с решительностью во взгляде и напряжённых плечах, другая субтильная и тихая, мелко хихикают. — А ты нам не верил, — говорит одна из них, очерчивая пальцем в воздухе, имея в виду это самое помещение, заполненное образами его лица. Люк растерян, смотрит попеременно то на подруг, то на картины позади Эймонда. Но никак не на него. В итоге пристальный изнеженный взгляд белокурого становится невыносим, юноша глядит в ответ — смущённо, волнительно, слегка требовательно. Но на самом деле не рассчитывает получить ответы здесь и сейчас. — Я... — Ты не мог бы остаться после выставки? — вдруг находится, что сказать онемевшему Эймонду. — Пожалуйста, — он действительно умоляет, голос дрожит. — Я хотел бы с тобой поговорить. — Да, думаю, стоит, — наконец и Люк отмирает и даже выдает подобие улыбки, но во взгляде все ещё полно вопросов, даже возмущений, но не меньше и заворожённого интереса, почти греховной страсти к познанию. Эймонд в тот же момент разворачивается и уходит в подсобное помещение, ещё долго слыша тихий смех девиц рядом с Люком. Мужчина залпом выпивает несколько стаканов воды, расстегивает рубашку, неосознанно скребёт ногтями по шее и коже на груди. Она идёт красными пятнами, и когда становится больно, он останавливается. Эймонд игнорирует эту реакцию организма на стресс и застёгивается обратно. Ему приходится долго сидеть на стуле, устремив взгляд в пол, чтобы осмыслить, что он все ещё здесь, в реальности. И что ему посчастливилось каким-то невероятным образом наяву заглянуть в карие глаза его Люцериса, задержаться взглядом на поджатых губах и почувствовать, как щемит сердце. Но Эймонд не может себе позволить до конца поверить, что ему просто не привиделось все это в душном выставочном зале. Художник остаток вечера общается с гостями, но постоянно убеждает себя не искать в толпе юношу, не тешить себя пустыми надеждами. Да и при всем внимании посетителей к его персоне и при их количестве в помещении, где уже становилось тесновато, некогда было улучить минутку, чтобы хоть пробежаться взглядом по макушкам и заметить знакомую кудрявую. И все же Эймонд то и дело поглядывает на часы, ожидая завершения мероприятия, веря до последнего, что встреча с мечтой состоится в назначенный час. Перед тем, как выйти к горстке преданных фанатов напоследок, он снова остаётся в подсобке на некоторое время с парочкой стаканов воды. Но в зале никого не остаётся. На лице Эймонда застывает неуместная улыбка, которой расцвело его лицо мгновение назад, когда он понял по мертвой тишине ещё до выхода, что все разошлись и наконец он сможет поговорить с Люцерисом. Но в зале никого не остаётся. В последнем припадке слепой надежды он кидается ко входной стеклянной двери, но и на улице парня нет. Эймонд прислоняется лбом к стеклу и тяжело выдыхает. Бесчестное лишение ощущается онемением в руках и влажностью в глазах. Люцерис был так близко… И вот снова только о ночных грёзах его мысли. Единственное место, где они могут быть свободны, могут быть вместе. — Вы думали, я ушел? Эймонд улыбается, не отстраняясь от двери, набирает полные лёгкие воздуха и только затем медленно разворачивается. Темноволосый парень стоит по ту сторону зала и щурится с довольной улыбкой. У Эймонда перехватывает дыхание. Вокруг ни души, тишина, кажется, можно слышать эхо их вздохов. Словно мир остановился ради них, прямо как в его сновидениях. И только один шаг между. Точнее огромное, неимоверное количество шагов, которые ещё стоит преодолеть, а за это время придумать, что вообще говорить. Люк все то время, что Эймонд робко двигался навстречу, смотрел неотрывно. И ни на минуту не промелькнуло ни единой нервной ужимки на лице или сомнения во взгляде. Они оба были заворожены. Видеть наяву того, кто все это время казался миражом и несбыточной мечтой, кто ощущался таким настоящим, но холод простыней по утрам не давал забыть, что все уже давно решено за них, что все так жестоко и безнадежно. Несмотря на едва преодолимую тягу, Таргариен соблюдает приличия. Подходит, конечно, почти вплотную, но не смеет касаться. Это его Люцерис — и вместе с тем совершенно незнакомый парень, которого, вероятно, силой привели на его выставку; он даже не фанат. Они с ним не знакомы ни в каком понимании этого слова, ни через черное зеркало, ни через 6 рукопожатий. Но сам Люк смотрит на него с таким узнаванием и тоской, будто... — Ты тоже мне снился. — Эймонд слегла приоткрывает рот, пораженный. Но его лицо остаётся бесстрастным. Только глаза кричат, влажнеют вновь и умоляют. — Сапфировый глаз, — не считая, что необходим контекст, произносит парень. — Что? — едва дыша, глухо спрашивает Эймонд. — Мой комикс, "Сапфировый глаз". Ты мне снился, и я тоже рисовал тебя. — Парень изумлённо оглядывает выставку. — Но, конечно, не так потрясающе, как- Холодная подрагивающая рука ложится на разгоряченное лицо; Люк в помещении в куртке, ему жарко. Скорее всего из-за куртки, это точно. Веларион замолкает и возвращается взглядом к родному лицу незнакомца. Эймонд проводит пальцем по нежной коже, поджимает губы и пытается совладать с захлестнувшими его эмоциями. Люцерис из плоти и крови стоит перед ним и ощущается таким по-живому теплым и нереальным в то же время. Резко Эймонд переводит взгляд на собственно свою руку и хмурится, будто она чужеродная часть, которая действует против его воли. Живот завязывается узлом, тело под белой рубашкой покрывается потом. Таргариен убирает руку, извиняется глазами и, разочарованный исключительно собой, выдыхает. — Что с моим глазом? — У тебя его нет... в моих снах. — Теперь Люк сам тянется к лицу белокурого, точно так же касается щеки, проводит подушечкой большого пальца по шраму. В реальности царапины от когтей кошки были неглубокими, рассекали кожу над и под глазом, оставив само глазное яблоко невредимым. Люк благодарно удивляется такому счастливому исходу. А Эймонд дивится тому, что его возлюбленный на самом деле с ним одного роста. — Вместо него вставлен сапфир. — Твоя история интереснее моей настоящей, — усмехается Эймонд. — В реальности ты красивее. — Рука Люка соскальзывает с бледного лица и касается шелковистых серебряных волос, часть которых перекинута через плечи. Левой рукой он также касается их с другой стороны. И не верит ощущениям под пальцами. Люк чувствует мягкость серебра в настоящем, в действительности, не утешаясь лишь фантазиями и догадками. Эймонд не знал, что так хорошо владеет искусством самоконтроля. Ему хочется прижать к себе Люцериса смертельной хваткой, задушить любовью, искусать его шею, вдыхать запах волос, прижаться всем телом и перестать дышать, чтобы поверить в подлинность своего счастья, когда начнет задыхаться и синеть. Ему хочется, чтобы Люк вдохнул в него воздух, припав к губам, запустил свои прекрасные изрисованные маркерами руки в его волосы, а не лишь невесомо оглаживал их. Но Таргариен держится и только перехватывает его руки, сгребая в свои. Держит, как самый драгоценный камень, на ладонях. Подносит ко рту, будто собирается согревать дыханием. И вдруг целует. Машинально Люк отдергивается, сам того не желая, совсем не желая, мечтая о другом, о более сильном, проникновенном касании. Но тут же расслабляется и вновь доверяет кончики своих пальцев влажным губам Эймонда. Ему кажется это таким странным и диким, но лишь на мгновение, потому что точно таким же ощущается и то, с какой силой тянется к белокурому незнакомцу все его существо. Как тянулось каждую ночь, днём изнывая от разлуки. Люк стал плохо учиться, прогуливать пары и теряться среди людей. Он оказался не приучен жить без Одноглазого в его снах. И теперь наконец чувствовал себя целым, значимым, сильным... Так непреодолимо сильно хочется коснуться всем телом тела напротив, чтобы и морально и физически полностью восполнить те недостающие элементы самого себя. Которые в дразнящем акте постоянно возникали в ночи видениями и томным шепотом, что теперь так узнаваем. Желания формируются в мыслях в странных формах. Впитать, смешаться, проникнуть в вены, раствориться. Но Люк терпит, потому что все ещё не понимает, насколько происходящее вообще уместно. И когда, касаясь груди Таргариена, юноша ощущает под рукой стук сердца, становится больше невыносимо терпеть. Люк заводит руки на спину Эймонда у талии и прижимается к нему. Обвивает руками крепкие бицепсы и пальцами болезненно впивается в его плечи. Он ничего не может поделать — отпускать не станет. Эймонд усмехается и обнимает в ответ. Силы покинули его ещё в тот момент у входной двери, так что он, как безвольная кукла, остаётся в объятиях своего Люцериса, укладывает ослабшие руки — одну на спину, другую на затылок юноши. Затем, зарываясь носом в шею, вдыхает незнакомый, но такой родной запах — он представлял его во снах совсем не так, — и то ли голова кружится, то ли мир вокруг начинает вращаться... — Это все так неправильно, — мужчина льнет к юноше, едва не плача. Но он хорошо держится, ведь рядом снова тепло Люцериса, теперь настоящее, живое, не выраженное в цветах и структурах абстрактных видений. — Что именно? — кажется, Люк тоже плакал, его голос подрагивает. — Наша разлука. — Она окончена. — Нет... Ты разве не видел? Но, кажется, Люк, до этого вслушивающийся в каждое слово Таргариена, больше не слушает. Он совсем потерял контроль. Жмется, как промокший щенок к первому попавшемуся на пути теплому телу, впивается пальцами в плечи Эймонда сильнее. Требует сильнее. Роняет слёзы на белоснежную рубашку. Дышит прерывисто в нервном нетерпении истомленной души. — Я видел только тебя. — Парень аккуратно касается губами кожи под челюстью Эймонда. Тот тяжело выдыхает. — И сейчас вижу только тебя. — Во сне ты… — Эймонд путается в мыслях , чувствуя горячие и одновременно робкие, небрежные поцелуи Люка. — Тебя... — голос срывается, и он решает замолчать, потому что ничего связного больше не выйдет, это явно. Эймонд с ужасом понимает, что не может разлучить Люцериса со сладким неведением. Понимает, что эту боль, которая заранее пульсирует пустой раной в груди, ему придется переносить в одиночку. Кажется, сны Люка ещё не всё поведали ему. Эймонд был проклят знать. Но приходится гнать эти мысли. Сейчас, в этот момент, он никогда не чувствовал себя живее и счастливее. И решил остаться в мире, где существует только "сейчас", а сны больше ничего не значат. Таргариен теперь укладывает обе руки на затылок Люка, запускает пальцы в волосы и слегка надавливает, заставляя Люка быть ещё ближе… хотя куда ближе? Юноша робеет, но даже так у него выходит лишать Эймонда ясности рассудка. Хочется забыться ещё сильнее, так что упрашивает его действовать увереннее. Неясно, работает ли это, а может никогда и не требовалось; Эймонд с трудом уже что-то понимает. Чтобы не пришлось отпрянуть друг от друга, Эймонду приходится запрокинуть голову. Люк проходится поцелуями от одной стороны челюсти до другой, возвращается к подбородку и поднимается к губам. И когда совсем не робкий, но трясущийся от страха, что может спугнуть Люцериса, Эймонд готов настоять, Люк вдруг отводит голову чуть назад. Беззлобно хмурится. — Почему ты не нашел меня? — Я не знал, что ты... реален. — Но это ведь чувствовалось, как что-то реальное? — уточнил он. — Абсолютно. Замки, скалы, драконы... — Кровь, мечи, море... — И пасть, — все же обречённо выдает Таргариен. — У меня не было никакой пасти, — слегка возмущённый мотает головой Люк. — Что это за образ, как ты думаешь? Эймонд не думал, он знал. Знал эту пасть, знал эту концовку. Знал причину, что сгубила их возможное счастье. Он сам был этой причиной. — Не все ли равно? — жестокость правды, разливающаяся в глазах болью, удачно скрадывается за игривой ухмылкой. — Пожалуйста, не уходи! — всхлипывает до невозможности трогательный Люцерис. Эймонд поджимает губы. Юноша снова прижимается с новой силой. — Я всегда чувствовал себя одиноким. Необъяснимое ощущение утерянного. Словно чей-то голос позади, но никого нет, шепот рядом, но я в кровати один. Я оглядывался, но никогда никого не находил. Без тебя я думал, что... навсегда останусь таким. Они снова в объятьях друг друга. — И потом я увидел тебя среди толпы, — продолжает его мысль Эймонд, потому что все, что было сказано, ощущалось болезненно знакомым. — Ты понимаешь, о чем я... — облегчённо вздыхает Веларион. Ведь он был не только одинок без Эймонда, он был одинок и в этих ощущениях. Будто во всем целом мире не осталось больше разлученных душ, и никто не мог понять его. Со временем он закрылся и перестал делиться вообще. — Мне кажется, мое сердце с той минуты не бьётся. — Я слышал его, не драматизируй, — улыбается Эймонд, целуя парня в то место на шее, где бешено бьётся вена. Затем в ухо, у виска. Ниже, у щеки. Он и сам готов кричать о том, что почти не чувствует своего тела в пространстве; непонятно правда — кричать от боли или от счастья. Но приходится сдерживать себя, ему все ещё страшно от того, что происходит. Посреди выставочного зала он, 30-летний талантливый художник, завидный жених и любимец публики, который имеет почти все, что желает среднестатистический человек, прижимается к старшекурснику в цветастой куртке, которого знает полтора часа, весь покрытый пятнами от волнения, что тот вызывает в нем. От жара, растекающегося по телу хочется выть, но он сдерживается. Он старше и разумнее. Но он все ещё посреди выставочного зала с картинами на целое состояние, обнимается с парнем в цветастой куртке, которого знает полтора часа. Эймонд продаст все свои работы за 3 доллара только бы не расставаться с этой крайне безвкусной курткой. Кто сказал, что он кому-то что-то должен? Всю жизнь от него требовали жить по какой-то норме, и то, что он позволил себе писать Люка, был единственный акт свободы действия. И то, что он никому не рассказывал, что именно его вдохновляло, было актом бунтарства. Кто сказал, что ему нужно быть разумнее, старше, спокойнее? Люк ничего не требует от него. Просто принимает как есть... посреди выставочного зала с картинами на целое состояние, спустя полтора часа после знакомства. Люк, кажется, наоборот требует, чтобы Эймонд наконец себя отпустил. И мужчина впивается в губы напротив, обхватывая лицо возлюбленного руками. Возлюбленного, которого знает несколько часов и лет. Они принадлежали друг другу ещё до того, как научились рисовать. До мысли о том, что когда-то возьмутся за кисти и станут теми, кем собирались. Эту связь и эту непреодолимую силу не отнять. Эймонд не позволит случиться очередной разлуке. Ему хорошо известно, что он будет причиной гибели Люцериса, он четко видит это, пускай и в размытых образах и нечётких звуках. Клац-клац. Кап-кап. Слёзы Люка, скатывающиеся теперь по его лицу, переубеждают его в том, что он достоин только этого вечера. Эймонд лишь раз в жизни решился отпустить все страхи и все "должен", чтобы насладиться и напитаться наперед тем, чего его лишат. Но сейчас мужчина понимает, что это невозможно. Невозможно насытиться Люцерисом, насытиться тем собой, которым он становился рядом с ним. Всегда будет мало. И Эймонд, блуждая руками по спине Люка, передумывает навсегда оборвать связи с ним после этого дня. Он решает не выбирать одиночество и пустоту, все ещё четко осознавая, что будет каким-то образом причиной гибели Люка. Но и причиной его счастья. Эймонд обязательно защитит своего Люцериса, даже ценой собственной жизни. Он разорвет это проклятье. А когда они умрут, в следующей жизни первым делом бросится в чужую, жестокую толпу в поисках своего замершего в ожидании кареглазого сердца.