Xibipíío

      С такого расстояния никто бы не мог разглядеть россыпь пота на лбу Уэнсдэй. К тому же, густая чёлка была отличным прикрытием. Но Аддамс всё равно удерживала одну руку другой, чтобы ненароком не попытаться утереть лоб.       Нервничала ли она? Разумеется. Разрешала ли она кому-то — хотя бы себе — предположить подобное? Нет, конечно.       Уэнсдэй было не впервой выступать прилюдно. Но ей ещё не доводилось читать что-то своё на публику. К тексту Аддамс относилась с особым пиететом. И потому она просто не могла позволить себе отписаться какой-нибудь халтуркой, наполовину состоящей из канцеляризмов, на треть из самоповторов и наконец, на остаток, бездумным вылизыванием юной писательницы.       К сочинению Аддамс подошла со всей своей авторской страстью. И потому чувствовала себя обнажённой, зачитывая его со сцены, глядя на разномастные лица членов, посетителей и участников фестиваля.       Но пика её нервозность достигла, стоило Уэнсдэй найти бегающими глазами Ксавьера. Он безучастно слонялся между людьми всё это время. А теперь, когда одноклассница вещала в микрофон, Торп встал столбом, на котором держалась вся тяжесть общественной оценки.       Молниеносно отыскав глазами Инид, Уэнсдэй разрешила себе дышать. До конца выступления, она смотрела на подругу не моргая. Благо, Аддамс заучила сочинение, и ей не понадобилось подглядывать в текст.       Без благодарности. Без финального слова. Без даже кивка, Уэнсдэй пошагала в сторону лестницы. Ксавьер завёл толпу на аплодисменты. Толпа тут же подхватила хлопки, провожая неверморку разного рода взглядами. — Я посылала тебе лучи поддержки! — заявила Синклер, подбегая к соседке. — Мне правда стало легче. — оборотень улыбнулась во все сорок два, — Стоило на тебя взглянуть, я поняла, что моё сочинение всяко лучше, чем любая из твоих клавиатурных конвульсий, так что… — Инид ничуть не изменилась в лице. Она уже давно перестала принимать едкости подруги близко к сердцу. — Спасибо.       Уже через секунду Уэнсдэй была заключена в объятия соседки, чему даже улыбнулась. На мгновение. — Пожелай удачи, — потребовала оборотень, отпуская Аддамс. — Сломай ногу, — кивнула Уэнсдэй в ответ, — хоть кому-нибудь.       Как только Синклер оказалась на сцене, Аддамс разрешила себе улыбнуться ещё раз. В этом случае тому, как лаконично и аутентично оборотень вписывается в прожекторный свет. — Неужели, ты правда умеешь дружить? — Уэнсдэй глянула за плечо. — Просто жду, когда она опозорится, — отозвалась неверморка, скрещивая руки на груди. Торп, стоявший в той же позе, усмехнулся — Во-первых, не ври, — Ксавьер склонил голову влево, — А во-вторых, я вообще-то про нас.       «Нас» — пронеслось, как колокольным звоном, под чёрными косами. «Нас-нас-нас-нас-нас-нас-нас-нас-нас» — подхватывало неведомое эхо. — Спасибо, что помогла, — Аддамс неуловимо даже для себя дёрнулась. Она подняла взгляд на одноклассника, — ты настоящий друг.       «Друг-друг-друг-друг-друг-друг» — не унималось эхо.       Молчание Уэнсдэй спровоцировало Ксавьера уйти, но он замер, услышав голос девушки. — Я люблю… — бросила Аддамс как-то бессвязно, а затем, как в дурмане, покачала головой и проморгалась, — писать. — наконец голос её обрёл трезвость, — А ты бездарь. — и характерную холодность, — Было бы кощунством пускать тебя на сцену. — И в завершение официальной части, я хочу позвать моего друга и одноклассника! Ксавьера Торпа!       Все лица, даже отвлечённые, обратились к сцене. Произошёл очередной прилив аплодисментов.       Торп с переигранным удивлением уставился на Аддамс. — И как ты только это допустила…       Он пошагал на сцену и отбил улыбающейся Инид кулачок.       Кто-то из закулисья открыл шторы, скрывавшие всё это время накрытый фиолетовым бархатом мольберт. Рука художника взялась за край ткани.       Почти случайно, в голове Аддамс начали всплывать воспоминания. В последнее время, они весьма редко с Торпом виделись, поскольку он почти постоянно пропадал в мастерской.       Боясь встречаться с собственным лицом исполненным чёрным маслом, тушью, углём или не бог весть чем ещё, Уэнсдэй резко развернулась, когда Ксавьер наконец отдёрнул руку, сжимающую бархат.       Аддамс тут же начала вглядываться в лица, повёрнутые к сцене. Кто-то отозвался одобрительными вдохами. — Вашему вниманию представляю очаровательную даму, — заговорил Ксавьер, — вы можете её узнать, — хитро улыбнулся неверморец, — не буду томить и оставлять вас в догадках.       Уже несущаяся к общежитию Аддамс вдруг замерла у входа. — Катрина Ван Тассел из легенды о сонной лощине.       Среди столпотворения нашлись и невежды не признавшие персонажа Ирвинга, и те, кто уже был готов выкупить портрет. Но неизменно было одно. То с какими овациями они провожали Торпа.       В конце фестиваля, Уэнсдэй вернулась к сцене. Она долго всматривалась в творение одноклассника, со странным чувством дежавю. Вдруг, волосы и глаза Катрины начали темнеть, а её черты начали всё больше напоминать Аддамс себя саму. Уэнсдэй сузила глаза, нахмурив брови. — У меня всегда были проблемы с построением. И люди до сих пор не удаются. Так что, я решил по привычке нарисовать тебя. Ну и потом уже добавить детали, — неверморка повернула голову в сторону одноклассника. Торп маневрировал рукой в воздухе, очевидно колдуя над картиной.       Уэнсдэй совершенно не смутило, что художник не считал её человеком, исходя из его слов. Как не смутил и его метод рисования. И лишь неуловимая короткая улыбка, сопровождающая её до комнаты, свидетельствовала о том, что всё же чем-то Аддамс была смущена.