Сборник Сорокопута

Мнение о Гедеоне Хитклифе никогда не было однозначным. Каждый придерживался своей точки зрения по отношению к этому человеку: кто-то восхищался, кто-то сожалел о своём знакомстве с ним, кто-то мечтал быть на его месте. Но абсолютно каждый, кто когда-либо встречал его, был уверен, что злить Гедеона Хитклифа нельзя и что этот человек не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели. И точно также каждый был уверен, что он до конца своих дней будет одинок, ведь ни один человек, имевший хотя бы зачатки инстинкта самосохранения, не начнёт отношения с этой пороховой бочкой, нужно быть чокнутым, чтобы согласиться на такое добровольно. На удивление, такой безумец нашёлся. Безумец, который не боялся дерзить Хитклифу; безумец, который не боялся приблизиться настолько, что между их носами не оставалось и миллиметра; безумец, который первый бросался к Гедеону, лишь завидев, что тот через секунду начнёт всё крушить. Безумец, который, обняв его всеми конечностями, сейчас мирно посапывал у вышеупомянутого буйного чистокровного на груди. Гедеон, наоборот, не спал. Его рука мягко игралась с пепельными прядями партнёра, а глаза рассматривали луну за окном. Он никогда и ни под каким предлогом не признался бы, что скучал по этому сорванцу и мечтал, чтобы Люмьер бросил ненавистное Военное училище и перевёлся в Академию Святых и Великих, к нему. Где-то в глубине души он жаждал этого, и, услышав заветную новость, его сердце трепетало от скорой встречи с любимой занозой. До этого они могли видеться лишь раз в пару месяцев, потому что Уолдин из-за своего «покладистого» характера очень редко получал увольнение. В день, когда чистокровный появился в учебном здании, ни лицо, ни поведение Хитклифа не выдали его душевное состояние, на деле же он буквально трепетал от счастья. Но этот засранец не удосужился написать ему даже короткое сообщение о своих масштабных планах, поэтому он не собирался сегодня вечером отмечать перевод Люмьера вместе со всеми. Хотя надо признать, Гедеон ревновал его к своим неотёсанным одногруппникам. Он не хотел, чтобы они видели эти выступавшие из-под распахнутой рубахи ключицы, эту улыбку, эти взлохмаченные от веселья волосы. И хотя Хитклиф был зол и готов до конца держать воздвигнутую стену равнодушия, лишь одного взгляда на Люмьера, стоявшего перед его дверью, хватило, чтобы эта стена пошла трещинами. Просьба о поцелуе стала началом конца, а баррикада, столь тщательно возводимая Хитклифом, безвозвратно рухнула, когда они уже не могли оторваться друг от друга. Задумавшись, Гедеон прекратил перебирать шелковистые прядки, от чего Люмьер начал ворочаться. — Чшшш, — Хитклиф возобновил мягкие движения. — Опять не спишь? — сонное бормотание Уолдина было еле слышно. — Да, мысли не позволяют, — Гедеон понизил голос до едва слышного шепота, не хотелось прерывать безмятежность ночи. — О чём же? — О том, что луна сегодня красивая. В ответ тихий смешок: — Настолько красивая, что умереть можно, — парень поднял голову и приоткрыл сонные глаза. — Я тоже люблю тебя. Вместо ответа Гедеон мягко поцеловал Люмьера. Этот поцелуй отличался от тех, которые они дарили друг другу буквально пару часов назад. Этот почти невинный поцелуй был наполнен всей любовью и нежностью, которые они готовы были дарить друг другу. — Давай спать. — Мгм. Уолдин снова улёгся на груди, уткнувшись в шею своей пороховой бочки. А Гедеон попробовал впервые за долгое время заснуть, не думая ни о чём. Сейчас он был счастлив.