Две луны, одно солнце

      «Отчего ты не напишешь мне и строчки, жестокий? Как ты живёшь? Если бы не исключительная доброта нашего друга, я бы так ничего и не узнал о тебе и твоих успехах. Да, я прекрасно помню, что велел именно ему из вас двоих писать мне, но не делай вид, что не понимаешь, для чего я это сказал. Отчего ты вздумал скрываться от меня? Я не из тех, кто стал бы преследовать тебя любовными посланиями; полагаю, их ты и так получил достаточно, мой Розенстерн. Если ты давно обзавёлся семьёй и молчишь об этом, прими мои искренние поздравления. Только напиши мне. Я обречён гореть в том пламени, в огне, который не гаснет. Теперь и я убедился — его невозможно потушить. И умереть в нём тоже невозможно, поскольку наше обещание — часть этого огня. Не кажется ли тебе, что это и есть адское пламя, которого мы так страшились и куда так стремились? Напиши мне, наконец, своей рукой».       Я отложил кровоточащее чернилами и моими муками перо и поднялся с кресла, чтобы задёрнуть шторы. Каждое движение давалось с трудом, будто на мои плечи легло всё бремя вселенской усталости. Из распахнутого настежь окна немилосердно дуло; в установившейся ночной тишине ветер доносил до меня ровный плеск волн.       C момента сражения у мыса Трафальгар я не переставал думать о том, вернётся ли в Портсмут «Виктория». Это было смешно, но я, человек неизмеримо далёкий от корабельных дел, скучал по её величественной стати. Мне нравилось смотреть на неё во время прогулок. В этот год от былого великолепия осталось только искалеченное тело. В этом мы походили друг на друга: душа, которую я оставил в Лимузене, едва теплилась во мне. Разумеется, это было просто горьким шёпотом в пустоту: земля не оскудела от моей меланхолии. Английский флот тоже ничего не потерял — сражение ознаменовалось блестящей победой. Всех огорчало только то, что натворила роковая французская пуля, пробившая золотой эполет Нельсона.       Есть многое на свете, друг Горацио…       Мрак над городом начал рассеиваться. Очертания луны становились всё более размытыми, нечёткими; к тому же она двоилась в моих усталых глазах. Меж тем небо заметно осеребрилось, и первые малиновые полосы, глашатаи пробуждающегося солнца, вклинились в мерцающую сизость. Хотелось спать. Как же хотелось спать! Последние недели я маялся бессонницей до крайней трети ночи, а потом без сил падал в кровать. Рассветы ускользали от меня. Ослабевший зрением, телом и духом, я был приговорён оставаться на тонкой грани двух лун и солнца. Я был посредственной фигурой на доске мироздания. Мне редко улыбалась удача, но я и не принадлежал к тем, кто любил гоняться за ней, и смиренно сносил своё предназначение плыть по течению.       Я задувал свечу, когда услышал тихий стук. Сначала я подумал, что он мне пригрезился, как, бывало, грезилось всякое — даже полупрозрачный (или полупризрачный?) силуэт моей маленькой Люсиль на балконе — но стук повторился. Досадуя, что придётся покинуть спальню, я толкнул дверь и встретил озадаченный взгляд своей экономки Эммы.       — Вы кого-то ждёте, сэр?       Я уже давно никого не ждал, о чём не преминул ей сообщить.       — Тогда нечего и спускаться, — сказала она рассудительно. — Мало ли кого носит по ночам! Но я выпущу Тристана.       Бедная Эмма давно привыкла к моей ипостаси нелюдимой тени поместья, однако я не мог позволить ей считать себя ещё и трусом. Только храбрость эта стояла на том, что если бы пришлый проходимец воткнул в меня нож, я был бы ему благодарен.       — Нет, я спущусь. Придержите пока Тристана; это может быть безобидный нищий.       В порту и впрямь ютилось множество оборванцев, и я вполне мог быть одним их них, если бы не владел кое-каким состоянием. Я сбежал по лестнице, но стук больше не повторялся. Засов поддался мне со второй попытки — я более месяца не держал в руках ничего тяжелее пера или столовых приборов.       На пороге стоял юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Худощавый и гибкий, как ветка ивы, он шатался от изнеможения и тяжело дышал, будто за ним гнались.       — Кто вы? Что вам нужно? — спросил я. Горничная, верная помощница Эммы, уже спешила к двери с канделябром в руках.       Жёлтое облако света выхватило из тьмы бледное лицо с тонкими чертами, обрамлённое влажными завитушками, и моё окаменевшее сердце проснулось, забилось чаще, живее. Он напомнил мне о Леоне; но в этом не было ничего удивительного. Все белокурые юноши подобного возраста и склада напоминали мне о нём.       — Это вы… — проговорил мой незваный гость. Звонкие ноты ещё совсем ребячески дрожали в его неоформившемся голосе вместе с голубиным французским акцентом.       Позади гулко залаял Тристан.       — Разве мы знакомы?       — Это вы! — повторил он, силясь улыбнуться. Огромный, с хорошего телёнка английский мастиф, проглядывающий сквозь доски наспех сколоченной двери в чулан, нисколько не напугал его; он смотрел только на меня. — Я узнал вас. Это… ваши глаза.       — Глаза? — я ничего не понимал, но отступил вглубь холла, чтобы дать ему возможность войти. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, что с его одежды прямо мне под ноги стекает вода. Юноша промок насквозь и весь дрожал. — Но кто вы? Вероятно, я забыл, так напомните мне. Как ваше имя?       — Виктор… — пробормотал он и упал без чувств мне на руки.       Я крикнул Эмму. Мы уложили несчастного на диван в гостиной — тот, что стоял ближе к камину — и принялись хлопотать подле него. Прежде всего мы обтёрли его полотенцами, смоченными в воде и спирту, и переодели в сухую одежду. От моей былой апатии не осталось и следа.       — Я прикажу подогреть вина, сэр, — сказала она, укутывая его одеялом. — И сварить бульон. Вы его знаете?       — Я так не думаю.       Эмма посмотрела на меня долго и внимательно.       — Но вы хотите сказать, что мы не можем оставить его за дверью в таком положении, верно? — и кивнула сама, когда получила в ответ мой кивок.       За эти годы она научилась понимать меня без слов. Иногда мы выходили пройтись вместе; земля кишела слухами до скончания веков, и я знал, что многие принимают нас за пару, супружескую или незаконную.       — Взгляните на него как следует. Ведь он вовсе не из оборванцев; его одежда вымокла и испачкалась, но она не так дурна.       — Да, — согласился я. — Мы расспросим его, когда ему полегчает. Он действительно не похож на оборванца, Эмма.       Он был похож на меня. На прошлого меня, который попытался поплыть против течения единственный раз в своей жизни, более двадцати лет тому назад — молодого, разрушенного почти до основания, замёрзшего и измученного долгой дорогой без конца и цели. Déjà vu. Всё это было странно и, вероятно, фатально: я ждал возвращения «Виктории», но вместо этого дождался Виктора.