Две луны, одно солнце

      В те времена я пил так беспробудно, что с трудом вспоминал, какой нынче месяц. Всё потерялось для меня, события и люди мешались в невообразимый хаос. Только хорошая порция эля или портвейна могла заставить меня барахтаться на волнах существования. С двух стаканов моя душа обретала приподнятое безразличие ко всему, с четырёх — мрачную дерзость, с шести тело начинало вступать в конфликт и с душой, и с выпитым. В лучшем случае меня клонило в тяжёлый сон, в худшем — выворачивало наизнанку там, где я стоял, сидел или лежал; я не блистал талантами, и это выходило далеко не так эффектно и претенциозно, как у Уильяма Питта во время выступления перед депутатами в Вестминстерском дворце.       Но перед тем, как меня постигло то чудовищное, немыслимое горе, я родился; это случилось весной тысяча семьсот пятьдесят пятого года. Матушка ходила в тяжести до середины восьмого месяца. Мне было суждено появиться на свет раньше срока. Вслед за мной, спустя полчаса, в ужасных муках родилась моя сестра, моя красавица Люсиль. Будучи совсем ещё ребёнком, я слышал от слуг, что во время тяжёлых родов ей повредило голову, но тогда я, конечно, не мог знать, к чему это приведёт. Я обожал её безмерно; с той самой секунды, как только нас, спелёнутых темноволосых младенцев, положили на руки матери — или даже с материнской утробы. Когда я сделал первые шаги, сестра едва могла сидеть. Когда я начал болтать первый смешной вздор, она не умела произнести и слога. Впрочем, поначалу пропасть между нами не сильно бросалась в глаза. Нянюшки наряжали нас, пухлых розовощёких детей, в красивые платья, и мы услаждали взоры гостей. Каждый из них склонялся к нам для поцелуя. Они находили восхитительными наши мягкие чёрные локоны, яркие зелёные глаза и детские улыбки: застенчивую — мою; внеземную, открытую всему миру — Люсиль. Мы не были копиями друг друга, и тем не менее всегда, вглядываясь в неё, я узнавал в её нежных чертах свои. Но семейная идиллия продолжалась недолго. Вскоре матушка стала стыдиться дочери, непохожей на прочих детей; её больше не выносили в залу и не брали в гости и на прогулки. Люсиль пошла только к четырём годам, кургузо и неумело, в то время как я начинал успешно осваивать верховую езду. Доктора прописывали бесполезные порошки и разводили руками. Моя сестра становилась изгоем и пленницей в собственном доме, и когда я подрос, то возблагодарил бога за то, что у неё недоставало ума этого понять.       Она никогда не бывала в дурном настроении; её рассеянное одухотворённое лицо, похожее на лик святой девы, чаще всего освещала улыбка. Никто из взрослых больше не занимался ей; для матушки, отца и даже прислуги она была тяжким бременем. Только наша связь оставалась нерушимой. Не проходило и часа, чтобы я не заглянул в её комнату или садик, где она подолгу рассматривала растения, бабочек и птиц. Вместе с садовником я посадил для неё цветы, много цветов; я водил её за руки, заставлял взбираться по долгой мраморной лестнице и повторял ей сказки, которые читали мне на ночь.       В один день я случайно услышал разговор матушки со священником, отцом Томасом. Я входил в гостиную в тот момент, когда она рассуждала, куда лучше отослать Люсиль на будущей неделе: в приют при женском монастыре по его совету или в деревню в соседнем графстве, где жила портниха, состоявшая с ней в дальнем родстве. Что-то приключилось со мной в тот момент, что-то дикое и страшное. Я, ещё сущее дитя, всегда послушное и смирное, набросился на священника с утробным звериным рыком и вцепился зубами в его руку. Я по сей день помню, как чётки, обёрнутые вокруг его запястья, хлестали меня по щеке, когда он боролся со мной. Двое слуг с трудом оторвали меня от него, и я бился в их крепких тисках, кричал не своим голосом и без конца повторял: «Нет! Нет! Нет!». В какой-то момент мне удалось высвободиться, и я принялся крушить всё вокруг. С полок сыпались статуэтки, от удара моей детской ноги в изящном башмачке переворачивались стулья; я даже умудрился разбить одно из окон. Священник, порядком напуганный, утверждал, что в меня вселился дьявол; матушка бросилась прочь по лестнице. Она в ужасе звала нянюшку и отца: «Скорее, скорее; с нашим Люком приключился припадок!».       Я вбежал в комнату Люсиль и крепко обнял её. Только когда меня многократно заверили в том, что сестра останется здесь, со мной, я разжал объятья — и в тот же вечер слёг с горячкой.       Дальше шли годы. Всё было так обыденно, что об этом не стоит и говорить. Помогая отцу вести дела, я по-прежнему проводил с Люсиль много времени, баловал её подарками, на многие из которых она, вечный ребёнок, взирала с недетским равнодушием. Я читал ей, гулял с ней, катал в нашем красивом экипаже, расчёсывал ей волосы, глядя в зеркало на её отражение. Соседи разделились на два лагеря — одни осуждали меня и жалели мою бедную матушку, другие восторгались моей нерушимой привязанностью и трогательной заботой; мне было всё равно. Как бы это ни выглядело, я просто любил сестру, любил всей душой.       Когда мне пошёл двадцать четвёртый год, я взял Люсиль прогуляться на площадь. Была середина лета, дождило: я держал зонт над её головой и следил, чтобы она не вымочила ног в тонких туфельках. Покинув экипаж, мы тотчас затерялись в разношёрстном людском потоке. У магазина готовой одежды я приметил Розалинду Синглтон, прелестную молодую леди, к которой питал сердечную слабость. Это было взаимно. Наши семьи не сомневались в том, что рано или поздно мы поженимся — все только и ждали от меня решительных действий, но мне хотелось продлить этот нежный, неповторимый миг ухаживаний, продлить его ещё и ещё, поскольку в момент, когда я надену ей на пальчик обручальное кольцо, он истончится, исчезнет, а на смену ему придут не столь трепетные и волнительные будни брака.       Розалинда тепло поприветствовала Люсиль — она всегда была очень мила с ней; вероятно, в этом и крылась одна из причин моей влюблённости — а после вовлекла меня в занимательную беседу о новой постановке «Тартюфа», которую видела в одном из театров. Люсиль подёргала рукав моего плаща и, мыча, указала на кривую вывеску цветочной лавки. Она обожала цветы, и я отпустил её поглядеть на них. «Только недолго, душа моя, — сказал я перед тем, как она упорхнула от меня, моя неловкая птица с подбитым крылом. — Скорее возвращайся, и смотри: мы с мисс Розалиндой ждём тебя здесь, у этого яркого магазина».       Это были мои последние слова, обращённые к ней. Когда я вынырнул из омута очарования Розалинды, Люсиль не оказалось рядом. Конечно, я побежал в цветочную лавку, но цветочница развела руками — по её словам, девушка, похожая на Люсиль, сюда не заходила. Внутри у меня всё оборвалось. Как безумец, я метался от лавки к лавке, выкрикивая её имя. Розалинда искренне пыталась помочь мне, но с той кошмарной секунды моё тёплое чувство к ней обратилось в безразличие. Всё перестало иметь значение, кроме того, что я не мог найти Люсиль. К вечеру, едва живой, оббежавший полгородка, я приехал домой в надежде, что Люсиль уже там, что кто-то из наших сердобольных знакомых встретил её и привёз в поместье в своём экипаже. Но её не было и дома. Матушка и отец изобразили панику, когда я выложил им всё, потерянный и дрожащий от ужаса — и мы взялись за поиски вместе, сплотившись в подобие семьи.       Люсиль как в воду канула. Люди говорили, что видели девушку, удивительно похожую на меня, то в одном, то в другом месте, но люди всегда говорили — потому что любят говорить. Причастность к чужому горю возвышала их в собственных глазах.       Я почти перестал есть и спать; любую свободную минуту я проводил на улице: мотался по дорогам и звал Люсиль. Внешне я был цел, хоть и сильно исхудал, но внутри был разорван наполовину. Я переселился в её комнату и забывался кратковременной тяжёлой дрёмой на её маленькой постели. Думать было невыносимо, но я думал и думал. Я погубил её, ту, которую должен был оберегать, погубил, ведомый влюблённостью, — я страстно возненавидел это чувство, как и возницу, который вёз нас на площадь в тот злополучный день, но пуще всего я ненавидел себя. Воображение рисовало самые страшные картины: я видел Люсиль умирающей от голода и холода, я видел её утопленницей, мёртвым телом, разорванным копытами лошадей или одичавшими собаками. Но больше всего я боялся, что она попадёт в руки гнусных людей, которые могли сделать с ней дурное: поэтому уже назавтра я объехал все местные бордели, но ничего не достиг. И всё же мне было бы легче увидеть её мёртвой, чем терпеть чёртову безвестность.       Когда прошло полгода, стало ясно, что ждать больше нечего. Не на что и надеяться. Отцу и матушке было на руку всё случившееся; они заметно оживились, и только моё состояние, которое дополнилось обильными возлияниями, неизменно огорчало их и приводило в замешательство. «Ты должен наконец взять себя в руки, Люк», — говорили они. И тут же мягко напоминали мне о женитьбе, но я не мог и слышать об этом. Мы мучили друг друга, оставаясь в одном доме, под одной крышей.       Как в тумане, я собрал кое-какие вещи, приколол к шейному банту брошь Люсиль в виде ветки сирени и поехал в порт. Я не имел цели — вернее сказать, единственной моей целью был побег от самого себя. Я желал убежать как можно дальше. Затеряться где-нибудь, как затерялась Люсиль. После всё тоже было как в тумане. Я смутно помнил корабль, на борту которого пил и играл, помнил, что очутился где-то во Франции (не всё ли равно, где?), прибрежные кабаки и таверны, в которых нёс всякий вздор на французском. Помнил вкус хорошего портвейна и дешёвого пойла, экипажи и кибитки, чужие пейзажи, но не помнил ни одного лица.       В один из вечеров я проснулся от того, что мне стало холодно. В этом не было ничего удивительного: судя по редкому снегу и пронизывающим ветрам, стояла зима. И всё же холод был непривычным, болезненным, и шёл как будто изнутри. Меня трясло. Сначала я подумал, что это из-за того, что экипаж вёз меня куда-то по неровной дороге, и выглянул в окно. Было темно. Я сумел разобрать лишь очертания небольшого водоёма и холмов вдали. Я завернулся в плащ в попытке унять дрожь, но она не прекращалась. А вскоре мало-мальская удача и вовсе отвернулась от меня. Возница остановил экипаж, открыл мою дверь. Ветер накинулся на меня с новой силой, и я застонал сквозь зубы.       — Будьте любезны выходить, месье, — сказал возница. — Ваши денежки закончились, стало быть, закончилась и дорога.       — Закончились? — я засунул дрожащую руку в карман плаща, но пальцы коснулись одной ткани. — Нет, не так скоро. У меня было достаточно денег.       Он смотрел на меня с грубоватым презрением, этот неотёсанный француз, пока я ощупывал одежду. Денег не нашлось, однако у меня оставались перстни и золотые часы; но, сняв перчатки, я увидел, что и перстней не было. Часы тоже исчезли. Наблюдательный возница ткнул пальцем вперёд, к моей груди, почти коснувшись броши.       — Я бы взял это, — бросил он. — Думаю, моей дочке понравится.       Его слова придали мне злых сил. Я выбрался из экипажа и постарался выпрямиться.       — Нет, — ответил я так жёстко, как только мог. — Это я не отдам ни за что и никому.       — А раз так, то и оставайтесь здесь, — буркнул возница. — Вольному воля.       С этими словами он забрался на козлы и погнал лошадь по каменистой, припорошенной инеем тропе.       Я запахнул плащ и осмотрелся. Местность была пустынной, пейзажи — небогатыми. Вдали проглядывали кургузые крыши домов. Мне ничего не оставалось, кроме как двинуться навстречу этим домам, шатаясь от слабости. Возможно, лечь и умереть прямо там было самым лучшим решением, но холод бесконечно мучил меня вместе с головной болью. Я не хотел долго и трудно умирать в ледяном одиночестве, скатившись в мёрзлую грязь канавы. Если бы мне предложили выбрать смерть, я бы скорее предпочёл сгореть на костре, как в самом пламени ада.       Впереди в свете луны я увидел ель и задался целью дойти до неё. С огромным трудом я преодолел эти несколько футов; моим следующим ориентиром стал пастуший шалаш. Задыхаясь, я задавал себе всё новые и новые знаки и так доковылял до мощёной дороги, которая привела меня в странное селение. Все домишки тут были одинаковы. По крайней мере, так казалось мне во мраке ночи, измученному, с затуманенным вином и горем рассудком. Цепляясь за стены и стволы деревьев и удивляясь царящему вокруг безлюдию и безмолвию, я вышел к дому, который немного отличался от прочих. Это был добротный трёхэтажный дом из крупного кирпича, с лепниной и балконами. К тропе от него тянулся тонкий луч света. Я обошёл дом кругом и увидел приоткрытую дверь в длинной пристройке, похожей на маленький склад. Там горели свечи; там были люди. Я сам не знал, чего хотел от них, но для начала мне следовало узнать, где я нахожусь.       Я потянул на себя кольцо двери. Внутри тотчас раздались чьи-то шаги, и на порог вышел высокий человек. Было трудно разглядеть его в полутьме; но он не казался многим старше меня. Через его плечо была перекинута какая-то длинная трость, и он бережно придерживал её у груди кончиками пальцев. Точно так же, как я сам недавно придерживал брошь, оставшуюся от Люсиль. Так держат великие ценности.       — Простите… — выговорил я и схватился за кольцо уже обеими руками. Голову нещадно кружило.       — Кто вы? Что вы хотите? — спросил он без тени враждебности — скорее, равнодушно.       — Не подскажете ли вы мне, где я сейчас нахожусь, месье? Что это за место?       Всё плыло перед глазами, но я заметил, как приподнялись его брови.       — Это место — лавка Фоссе, — тем не менее ответил он и указал своей тростью вглубь комнаты, из которой вышел.       — Нет, я имею в виду… какой это город?       — Город? — мне почудилось, будто он усмехнулся. — Это Коллонж ля Руж, деревня. Если вам нужно в город, придётся проехать ещё сотню миль по главной дороге. Попадёте прямиком в Обюссон.       Никогда прежде я не слышал такого названия — Коллонж ля Руж, и собрал все свои силы, чтобы задать новый вопрос, пока он не закрыл дверь перед моим носом:       — А… провинция, какая провинция, месье?       — Лимузен, — сказал он, удивлённо помедлив.       — Матерь божья, — вырвалось у меня.       Всё, что я знал — что это было очень далеко от Парижа и от любого другого из крупных городов. Видимо, отчаяние отразилось на моём лице, поскольку тон моего собеседника заметно смягчился, когда он сказал:       — Пройдите сюда.       Я пошёл за ним почти на ощупь, как слепец. Просторная освещённая комната была заставлена огромными рулонами и множеством картонок, часть из которых громоздилась на полках. В ближнем углу стояли стол и стул, и мне было велено присесть. Я не возражал. Я сел, обхватив себя руками, чтобы немного согреться, и поднял взгляд. Из-за головной боли едва получалось сосредоточиться, и всё же я разглядел, что молодой месье, каким он показался мне на первый взгляд, действительно был молод. Рост его навскидку был футов шесть или чуть больше, одежда хорошего кроя ладно сидела на стройной худощавой фигуре. Большие карие глаза глядели на меня с живым выразительным сочувствием, выбившиеся из-под ленты длинные каштановые кудри обрамляли смугловатое лицо. Французы, даже городские, казались мне примитивными существами с другой планеты; я не видел в них ничего возвышенного. Поэтому чем больше я смотрел на него, тем сильнее хотел знать ответ на вопрос — откуда в этой глуши взяться такому юноше, напоминающему цветок шиповника на кончике шпаги?       — Вы попали в беду, месье? — спросил он.       — Не скажете ли вы мне, где я могу переночевать в вашем селении? — пробормотал я, сжимая виски, мокрые от пота. — Да, у меня сейчас нет ни монеты, но если хозяин комнат изволит подождать, я напишу письмо и мне непременно отправят…       Моя речь потонула в перестуке собственных зубов, голову вновь замутило. Я услышал шаги и понял, что он подошёл ко мне. Пальцы, пахнущие чем-то смолянистым, приятным и хвойным, приподняли мой трясущийся подбородок.       — У вас жар. Посидите здесь минуту. Я скоро вернусь.       Перед тем, как он вышел, я успел заметить, что его необычная трость была обычным скрипичным смычком.       Я ждал, и мне становилось всё хуже. Комната со всеми её составляющими кружилась, тело сделалось таким вялым, что я уже не чувствовал, как мои ноги упираются в пол. Наконец дверь скрипнула. С большой неохотой я разомкнул веки и увидел ещё одного месье, немолодого, но и не старого, тоже высокого, завёрнутого в плащ вроде моего; под плащом виднелось домашнее платье.       — А запереть дверь ты не додумался? — спросил он у кого-то на входе. Это был хрипловатый голос человека, выдернутого из сна.       Его тяжёлые шаги будто ударяли по моей несчастной голове. Он склонился надо мной, и я поймал пытливый взгляд прищуренных глаз серо-железного оттенка.       — Доброй ночи. Моё имя Фоссе, я хозяин этого места. А ваше имя вы можете назвать?       — Люк Дюран, месье, — с трудом ворочая языком, выговорил я.       — Что с вами приключилось?       — Я… — я сглотнул, и сухое горло загорелось огнём. — Месье, где бы я мог… мне нужно… — все мысли и слова крутились в голове подобно вихрю. — Вы…       — Отец, он едва говорит, — услышал я голос молодого месье за плечом Фоссе.       — Вижу, — сказал Фоссе. — Не ответите ли вы мне, который сейчас год, месье Дюран?       Ещё не угасшая часть меня понимала, что он желает проверить целостность моего рассудка — никому не хочется иметь дело с безумцами.       — Тысяча семьсот семьдесят восьмой от рождества Христова, месье.       Услышав имя господа, он улыбнулся, суровость ушла с его лица.       — Верно. Мой сын сказал, что вы в беде; должно быть, это действительно так. Теперь я вижу, что вы христианин — надо надеяться, добрый христианин — а господь велел нам помогать друг другу. Пойдёмте в дом.       Они оба помогли мне подняться со стула, преодолеть лестницу, и вскоре я очутился в одной из просторных натопленных комнат. Фоссе коротко раздавал приказы прислуге и прикрикнул на двух маленьких ребятишек, мальчика и девочку, с сонным любопытством заглядывающих внутрь:       — Спать! Спать! Уведите их, мадемуазель!       Меня уложили на кушетку, устроив под головой две мягкие пуховые подушки, и укрыли шерстяным пледом. Отец присел на стул, сын остался стоять у камина; они были схожи ростом, статью, изломом тёмных бровей, и всё же природа творила месье Фоссе из совсем иного камня, нежели его сына — тому достался материал более дорогой и утончённый.       — Итак, откуда вы прибыли, месье? — снова принялся расспрашивать Фоссе.       — Из графства Хэмпшир, месье.       Он недоуменно нахмурился, и в разговор вступил его сын, коротко пояснив:       — Англия.       — Вот как! Англия, ну и дела. Вы англичанин?       — Да… мой дед был из французов, — счёл нужным добавить я.       — Вы лучше не очень-то распространяйтесь об этом, — проговорил Фоссе. — Я имею в виду то, что вы из Англии. Пусть пока это останется между нами.       Что ж, я прекрасно его понимал. Но временное облегчение от того, что телу наконец придали удобное положение, опять сменялось ужасным штормом.       Фоссе нахмурился.       — Кажется, дело ваше худо, месье Дюран: вы сильно больны. Вот как вас лихорадит! Лежите-ка смирно. Стефан! — он взглянул на сына. — Пошли Жиля за доктором.       — Я сам схожу.       — Нет; пошли Жиля!       Но тот уже скрылся за дверью. Даже охваченный ознобом, я отметил этот крошечный фрагмент неповиновения. Я сам противостоял семье последнее время, но делал это не намеренно, а от душевной боли, которой не было конца.       Кто-то из слуг приложил к моему лбу смоченную тряпицу, и я вскрикнул. Болезнь набирала обороты, я то и дело впадал в забытье и пропустил момент, когда явился доктор. Но он был мне не нужен — ни он, ни его снадобья. Почувствовав жаркое дыхание смерти совсем рядом, я искренне обрадовался тому, что скоро уйду к Люсиль и смогу вымолить у неё прощение. Прощение бога в тот миг мало что значило для меня. Я сгорал в своём огне и гневно отталкивал от себя порошки и настойки.       — Подержите его и дайте мне серебряную ложку, — распорядился доктор совсем близко, над моим ухом. — Не то он навредит самому себе.       Мои слабые руки тотчас оказались прижаты к постели. Кто-то пытался разомкнуть мой рот. Ручка ложки мерзко звякнула, ударившись о стиснутые зубы, а потом ловко вонзилась меж ними: этот чёртов доктор знал своё дело. В горло полилась жидкость с терпким вкусом.       — Так-то лучше! — сказал он. — Пейте, мой милый, пейте; назавтра вам должно полегчать.       Он не знал, что мне уже никогда не полегчает. Распятый, беспомощный, я больше не мог бороться, но мой язык всё ещё был при мне, и я зашептал:       — Умоляю, не нужно!.. Дайте мне умереть, позвольте мне умереть! Вы совершите благодеяние, если позволите мне умереть. Оставьте меня, я хочу смерти, я должен умереть!       — Бредит, — разъяснил доктор.       Перед тем, как провалиться в бездну сна, я увидел лицо сына Фоссе. Стефан — вроде бы так его звали? — смотрел на меня странным взглядом, в котором мешались понимание и горечь. Этот взгляд был похож на дружеское рукопожатие, и оно будто говорило: «Я знаю, что ты чувствуешь».