Две луны, одно солнце

      Отныне, когда я знал, куда и с кем вернусь, мне стало немного легче. Фоссе делал вид, что не помнит о том эпизоде, когда я готов был накинуться на него, и ни словом не обмолвился о моём скором отъезде. А у нас с Этьеном появилось время как следует всё обговорить и обдумать.       Теперь мы проводили вместе гораздо больше часов, чем раньше. Мы уходили подальше от дома и гуляли за пределами деревни. Однако я не хотел, чтобы он действовал со мной заодно на страстном порыве; мне приходилось задавать много сложных вопросов.       — Но как же твой отец, Этьен? Он сойдёт с ума от горя.       До этого и он спрашивал о моих родителях, но насчёт них я был покоен: они хладнокровно восприняли весть о пропаже Люсиль, почти не оплакав её — и не стали бы долго горевать и обо мне. Они уже отгоревали своё, когда у них родились странные, лунные дети. Бракованные близнецы. Наверное, моя затуманенная горем голова порождала отвратительные рассуждения; родители дали мне жизнь. Но эта мысль только увеличила ценность Этьена в моих глазах и сердце — он был готов разделить со мной смерть.       — Не сойдёт, — ответил Этьен. — Он сильный человек и в глубине души сознаёт, что только смерть одного из нас может поставить точку в нашем мучительном противостоянии. Уверяю тебя, он бы предпочёл увидеть меня мёртвым, чем таким, как сейчас. К тому же у него есть ещё двое детей.       — Да, и ты очень любишь их.       — И тем сильнее хочу, чтобы мой порочный пример не стоял у них перед глазами, — сказал он тихо и спокойно, даже упокоенно. — Они маленькие, а у детей всё проходит проще. Они быстро забудут меня.       Мы шли по узкой тропке и ровно, без дрожи в голосах разговаривали о том, что, несомненно, привело бы в ужас большинство людей — но только не нас. Рядом не было ни души, пусть меня и не отпускало ощущение некого преследования: я слышал то шорох ветвей в отсутствие ветра, то дробный стук конских копыт. Мои нервы совершенно никуда не годились. Я спросил у Этьена, замерзают ли их реки, и он сразу понял всю суть моего интереса.       — Нет, и озеро за десять миль отсюда тоже. Ты умеешь плавать, Люк?       — Любой мальчик, который родился в Портсмуте, немного, да умеет, — ответил я.       — Я тоже умею, — сказал Этьен. — И потому нет никакой гарантии, что из этого что-то выйдет. Ты не представляешь, каким сильным может стать тело, если его поведёт инстинкт выживания. Одно дело, когда утопление случается внезапно, но наш случай другой. И подходящей глубины тут нет, нужно будет привязывать груз... К тому же там всегда ходят люди, дети. Даже если всё получится, ты бы хотел, чтобы кто-то из детей упал без чувств или повредился рассудком от одного вида столь прелестной картины? Тебе приходилось видеть утопленников?       — Нет.       — Мне приходилось. И у озера, и на курсах анатомии. Поверь, их вид не имеет ничего общего с нежным ликом Офелии, трогательно плывущей по течению в окружении цветов. Это одно из самых безобразных зрелищ, которые я только видел, — и он так живописно поморщился, что я вмиг перестал думать о воде как об одном из ликов смерти.       Мышьяк и прочие яды мы тоже горячо обсудили, но отказались и от них. Всегда оставался шанс выжить, предварительно вытошнив все внутренности с кровью в придачу. Но если и нет — мучительная агония могла растянуться на несколько дней. А кинувшись вниз с высокого строения, которых в округе было всего два или три (и они стояли в людных местах), можно было остаться вечным калекой или же, со слов Этьена, «блаженным кретином». К тому же мы оба сходились в том, что не имели ни малейшего желания выставлять свою смерть напоказ и творить её на глазах у публики. Таких представлений было достаточно в Париже, на Пляс де Грев. Потому и повешение отошло в сторону. Выстрелы в голову или грудь тоже показались нам ненадёжны — мы были плохими стрелками.       В конце концов нам стало смешно от того, что ни один способ не подходил нам по тем или иным причинам, и мы горько расхохотались.       — Лучше бы ты умер по дороге из Болоньи, а я — по дороге сюда, — проговорил я, хлопая его по плечу, и вдруг вспомнил, о чём грезил тогда, стоя на обочине, застуженный ветрами и болезнью. Огонь! Волнуясь, я повторил это вслух: — Огонь, Этьен!       — Огонь? — переспросил он и тоже мгновенно оживился. — Послушай, это мысль. Если пламя вокруг будет большим и сильным, мы успеем задохнуться в дыму прежде, чем сгорим. Только надо организовать всё правильно.       — И огонь милосерден, — добавил я. — Он оставит мало следов. И то, что останется, растащат дикие звери. Но нужно найти подходящее место.       — И я уже знаю его, — Этьен схватил меня за руку и зашагал вдвое быстрее.       Мне показалось, будто мы шли очень долго; вдобавок ко всему мы свернули с исхоженной тропы и по щиколотку утопали в размякшей от полуденного солнца грязи. Деревни уже было не разглядеть за нашими спинами, даже шпиль колокольни. Мы вышли к низине, обрамлённой редким частоколом куцых деревьев, часть из которых росла неровно, причудливо сплетаясь корнями и ветвями, как гигантские черви, — смотреть на такую картину было жутковато. Этьен объяснил, что это довольно большой заболоченный клочок земли, куда редко ходят по причине суеверий и пустых страхов, основанных на местных легендах и сказаниях.       — Лес далеко, — он махнул рукой влево, и я разглядел широкую зелёную кромку. — Даже если пламя будет большим, оно его не затронет. И поля тоже.       — Очень хорошо, — сказал я. — А чтобы мы могли быть уверенными в этом, можно выкопать ров.       В дом мы вернулись к вечеру и уже со следующего утра начали готовиться к событию, которое должно было положить конец нашему земному существованию. Мы принесли к низинной болотистой пустоши лопаты и принялись за дело. Но когда мы уселись на поваленное деревце, чтобы передохнуть и утолить жажду вином, мне вновь почудился шум со стороны леса.       — Ты слышал это? — спросил я Этьена, оглядываясь по сторонам.       — Нет, что?       — Лошадь… Будто где-то поблизости ходит лошадь.       Он встал и тоже внимательно осмотрел окрестности, но вскоре сел.       — Лошадей сюда никто не водит. Разве что какая-то блудная кобыла… но я ничего не вижу. Ты волнуешься, Люк, — теперь он смотрел мне в глаза, прямо и тревожно. — Если ты сомневаешься, мы можем…       — Нет, — сказал я. — Я уже своё отсомневался.       Ближе к ночи, разговаривая наверху в комнате Этьена, мы решили, что лучше всего будет привязаться крепкими верёвками к стволам двух деревьев, стоящих рядом. Один из нас мог привязать другого, но что стал бы делать второй? И мы энергично взялись за изучение узлов и плетений самозатягивающихся петель — не без помощи одного бравого выпивохи, завсегдатая деревенского кабачка, по молодости служившего на корабле. День за днём мы продолжали рыть ров и натёрли себе руки черенками лопат до мозолей, но нас больше не волновали такие мелочи. Я много помогал Этьену в лавке, чтобы не сидеть без дела в свободные часы и не вызвать подозрений у его отца частыми отлучками, и тот, наблюдая за моими стараниями, вновь смягчился ко мне. Я презирал себя за это лицемерие, но едва ли мог поступить иначе.       За этими хлопотами наша боль, казалось, притупилась, а я в который раз подумал, что при всей схожести это была разная боль: в терзаниях Этьена горел горько-ожесточённый вызов жизни, в моих же не было ничего, кроме собственно терзаний.       Потом, когда всё было подготовлено, мы стали ждать подходящего дня, сухого и безветренного. Наконец погода установилась; однажды утром мы вылезли на чердак и, глядя на чистое небо и не сговариваясь, выдохнули наше общее заветное «завтра».       К ночи в моей душе поднялась сумятица. Я бродил по комнате из угла в угол, как загнанное животное, я думал, думал и думал. Умру я сразу или всё-таки нет? А Этьен? Больно ли будет, и — если да, то может ли боль агонии быть сильнее душевной боли? Куда мы попадём, в кого превратимся? В бренный прах, груду обгорелых костей, которые удобрят землю, или наши сломленные души выйдут из изувеченных тел, чтобы… чтобы что? Мучиться дальше? Без конца и края? Смогу ли я увидеть Люсиль, мою нежную, милую Люсиль, печаль и свет всей моей жизни? Или ангелы давно унесли её на небеса, подальше от нечестивого брата, жестоко погубившего её, заказавшего себе огонь и в смерти, и после смерти? Наскоро укутавшись в плащ, я тихо поднялся по тёмной лестнице и постучал в дверь Этьена. Он отворил мне, уже одетый ко сну: его ночная сорочка белела во тьме, как саван. Мне показалось, что он ждал меня. Это мне сказали его руки, которые сильно и одновременно нежно прижали меня к себе, и его губы, шевельнувшиеся возле уха:       — Ты уверен, Люк?       — Да… — проговорил я и, как маленький мальчик, спрятал лицо на его плече. — Да, да, да. Просто…       — Я понимаю, — сказал он, и в его голосе послышалась глуховатая вибрация, свойственная беспокойству. — Мне тоже не спится. Но идём. Как бы глупо это ни звучало, нам нужны силы.       Этьен подвёл меня к своей кровати и остановился.       — Только одна и довольно узкая. Ложись.       — А ты?       Он повёл плечом в сторону кресла:       — Где-нибудь здесь.       — Нет, со мной, — прошептал я и возблагодарил ночь за то, что она скрыла пунцово разлившееся по лицу смущение.       Секунду он медлил, но потом кивнул. Я лёг в его кровать, придвинулся спиной к стене, чтобы освободить ему место, и встретил его тепло объятьями, которые сейчас значили для нас гораздо больше, чем просто выражение привязанности. Это было родство душ, принявшее форму близости тел, с которыми мы готовились проститься навсегда. Вскоре моя внутренняя дрожь улеглась, гулкий сердечный ритм выровнялся под размеренное дыхание Этьена, и я сам не заметил, как крепко уснул в его постели, прижавшись щекой к подушке, хранившей его запах.       Это была наша последняя ночь. Её мы тоже разделили на двоих, только не в том смысле, который обычно вкладывают в эти слова. Мы просто держали друг друга в объятьях — братья, соратники, грешные и беспорочные любовники смерти, собирающиеся принять в объятья и её саму. Патетично-мрачное трио безумцев.       Но разбудило меня чувство не столь возвышенное. Это тоже был инстинкт, чуть менее сильный, чем инстинкт выживания, но довольно навязчивый, особенно в юности. Внизу живота пульсировало и тянуло, и соприкосновение наших с Этьеном тел только усиливало это ощущение. Немного придя в себя, я обнаружил, что моя голова покоится на его руке вместо подушки, а его согнутая в колене нога уютно и постыдно зажата между моими. Я сконфуженно пошевелился. Этьен тоже. Его пальцы скользнули по моей шее, поднялись к волосам и слегка взъерошили их.       — Ты просыпаешься до колокольного звона? — спросил он мягко и сонно, прижимаясь губами к моей макушке. Так, будто наступал обычный день. Так, будто наступал самый главный день.       — Иногда, — пробормотал я.       Мне и хотелось, и не хотелось отодвинуться, а потом колено Этьена поднялось выше и коснулось меня через ткань сорочки там, где до сих пор было жарко и твёрдо. Я содрогнулся и облизнул пересохшие губы.       — Как ты с этим справляешься, Люк? — шепнул он.       Кажется, я сильно ошибался, когда думал, что наши с ним беседы достигли пика откровенности. К лицу горячо прилила кровь.       — А ты? — я беспомощно адресовал ему тот же вопрос, неловко уворачиваясь от неловкого ответа.       — Смиренной молитвой, разумеется.       — Помогает?       Этьен рассмеялся.       — Нет, — и, обняв моё лицо ладонями, поцеловал меня: как тогда, на прогулке. Жар костра тотчас занялся во мне от этого касания, от теплой влажности его рта и от того, как мягкость его губ контрастировала с едва заметной утренней колкостью кожи. — Нам уже нечего страшиться, правда?       — Правда, — выдохнул я и прильнул лицом к его шее, касаясь губами влажных завитков волос.       Прежде я не знал ни одного мужчины, однако знал женщин; не много, но и не мало. Некоторые кружили мне голову, держа кокетливую дистанцию, иные дозволяли владеть собой за деньги, когда я особенно остро нуждался в этом, как нуждались многие из молодых джентльменов. С Этьеном всё складывалось иначе, проще, прямее, откровеннее. Я полагал, что горе притупило мои чувства и ощущения, но теперь я чувствовал, что оно только обострило их. Так было нельзя, и так было нужно. В своей робкой нежданной страсти я тронул языком тонкую кожу возле его уха, желая ощутить вкус, и содрогнулся от его протяжного вздоха.       Его пальцы скользнули вниз к моему бедру, сминая и поднимая кверху ткань сорочки, а потом взялись за шнуровку белья.       — У меня никогда прежде… — произнёс я одними губами, но Этьен считал посыл.       — У меня тоже. Но если не сейчас, то когда? Позволишь?       Как бы я посмел отказать самому огню, когда бы он захотел забрать меня целиком? Все грани стёрлись, когда его ладонь смущённо, но ласково и сильно прошлась снизу доверху. Я прикрыл глаза, прижался к нему сильнее. Теперь, когда у нас больше не осталось благоговейного ужаса перед смертью и карой божьей, нам действительно нечего было страшиться. Всё это так отличалось от любовных игр с женщинами. Его пальцы были столь жаждущими и искренними. Мир вспыхнул у меня перед глазами. В миг тёмного блаженства я прикусил его шею, чтобы сдержать стон, и одновременно с этим церковные колокола возвестили о начале нового дня.       — Так лучше, да? — Этьен улыбнулся; я ощутил, как его губы тепло дрогнули на моём виске. — Оставь всё земное на земле, — и вытер свою ладонь о подол моей сорочки. — Давай вставать. Если кто-то застанет тебя здесь в таком виде, костёр не понадобится, отец просто выпустит в нас по пуле.       Он поднялся, положил на край кровати кое-что из своей одежды, чтобы я смог надеть это, и стал одеваться сам.       — Я читал, что есть смесь металлов, вызывающая пламя, которое не гаснет. Даже от воды, — сказал Этьен.       — Я слышал только о подобной смеси чувств, — отшутился я.       — Я знал, что ты это скажешь, сентиментальный Люк.       Его состояние духа, нервическое и приподнятое одновременно, начало передаваться и мне. Этьен раскрыл ставни. Тьма за окном порозовела, и я отстранённо подумал о том, что вижу последний рассвет в своей жизни.       — Скоро взойдёт солнце, — кажется, Этьен тоже думал об этом. — И завтра, и послезавтра. Мы с тобой двое отщепенцев на захваченном счастливцами корабле жизни, и никто не доложит о нас, как у Шекспира, — он усмехнулся и почти пропел на английском: — «Розенкранц и Гильденстерн мертвы!»       — Тебе бы пошёл венец из роз, Розенкранц, — сказал я.       — Спасибо, что не терновый, Гильденстерн.       Исчезнуть из дома утром было неразумно. Нас бы, вероятно, принялись искать, не дождавшись к завтраку или обеду; а вечерами мы обычно были предоставлены сами себе. Отец Этьена снисходительно смотрел на наши прогулки, всё ещё надеясь, что я смогу направить жизнь его сына в правильное русло. Если бы он только знал, насколько ненадёжного — и безнадёжного — человека взялся просить о помощи!       Я старался отойти в сторону, когда Этьен играл со своими братишкой и сестрёнкой, и в то же время находиться поблизости. Я был вдали от родных, по которым не сильно тосковал, и не представлял, с какими чувствами он гладит детей по кудрявым головкам, как удерживает свой голос в ровной тональности, беседуя с ними. Когда его отец обратился к нему с каким-то вопросом, я отвернулся, потому что к горлу подступил ком, мешающий дышать.       Однако к вечеру мы уже были на месте.       Воспоминания о том, что предшествовало костру, в моей голове туманны и размыты; насколько яркой и сильной была наша страсть умереть, настолько же слаба оказалась память. Она отказывалась держать внутри эти страшные и желанные часы и минуты. В последний раз мы отхлебнули рома из бутыли, которую заранее принесли сюда, в последний раз взялись за руки, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Этьен достал кресало и протянул мне кремень, мы склонились над ворохом высушенных иголок сосны. Пламя должно было заняться в стороне от нас, чтобы мы успели привязать себя к деревьям. Когда огонь робко, но торопливо пробежал по сухой траве и веткам, уложенным сверху, мы вылили туда добрую порцию оставшегося рома и виски.       Прежде чем силуэт Этьена поглотили клубы дыма, я взглянул на него, и он взглянул на меня в ответ. Вскоре мне стало дурно: закружилась и отяжелела голова. Казалось, я вот-вот усну, но мешала тошнота, прорывающаяся сквозь эту тяжесть. Мой рот приоткрылся, чтобы вдохнуть воздуха, но вместо этого вдохнул саму смерть — она злобно царапала горло, сжимала и душила; в нелепейшей и жуткой панике я хотел позвать Этьена, но не смог.       И в конце концов я умер.

***

      Когда я открыл глаза или что-то бесплотное, теперь служившее мне глазами, я увидел ангела. В ушах страшно звенело, в голове царил хаос. Но я разглядел, что у ангела был небесный, гневный и напуганный взгляд и светлые спутанные локоны, не достающие до плеч. Он тряс меня и что-то говорил, но из-за потустороннего шума в висках я никак не мог разобрать, что. К тому же от него страшно пахло гарью, и его истёртый старый плащ был прожжён и запачкан чёрным. Может быть, именно так и выглядит проводник в ад, который дотащит меня до его кованых врат и передаст нечистому?       Он встряхнул меня ещё раз, очень сильно, я ударился головой о что-то твёрдое и вскрикнул.       — Посмотри на меня, — в зверином отчаянии приказал ангел, и я вновь повиновался.       Зрение стало проясняться. Я заметил, что его глаза полны слёз, и спросил:       — Почему ты плачешь, ангел? — но вместо голоса из горла вырвался хрип и кашель.       И тут он с размаху ударил меня по лицу. Это было больно. Перед глазами замелькали круги, я совершенно растерялся: так он желал оплакать или убить меня? Но разве мёртвого можно убить?       — Не смейте! — услышал я голос Этьена, охрипший и протестующий. — Не смейте его бить! Люк!       Я попытался подняться навстречу его крику и обнаружил, что лежу на земле, с корягой под головой, окутанный холодом и дымкой, как от костра; но где был костёр? Мой взгляд наконец обрёл ясность, и я увидел, как Этьен, взлохмаченный и живой, сцепился в короткой потасовке с тем, кого я принял за ангела. Этот ангел был тонок, подвижен и довольно силён, судя по тому, что ему без труда удалось отпихнуть от себя Этьена и дать ему такую затрещину, что тот откатился в сторону, держась за скулу. Я тут же вскочил, но в глазах стало двоиться, а горизонт опасно накренился. Этьен встал, доковылял до меня, и уже в следующий миг я почувствовал, что моя голова покоится у него на коленях. От его волос пахло палёным, но они не сгорели и в беспорядке струились по его плечам и спине.       — Как ты, Люк? — спросил он и убрал с моего лба налипшие пряди дрожащими пальцами, перемазанными в чёрном и красном. На его запястье болталась перерезанная чем-то острым верёвка.       — У тебя кровь, — только и сумел выговорить я.       — Ничего… ерунда…       Я никак не мог поверить, что всё завершилось, но завершилось не так, как мы того хотели. Всё моё тело дрожало, как и его, дыхания путались, сиплые и сбивчивые. Обезумевшее сердце стучало не в груди, а сквозь грудь, будто готовясь вырваться наружу.       Человек, похожий на ангела, остановился над нами, а потом присел на валун. Тут же вскочил и присел снова. Он был совсем молод, неважно одет и выпачкан в саже, но гибок и строен, как юное деревце. Его губы задрожали и скривились, как кривятся у детей перед плачем; он стиснул ладони в кулаки и заговорил с зарождающейся истерикой в голосе:       — Вы… чёрт бы побрал вас обоих… Вы — два болвана! Два идиота! Приди я чуть позже… О, господь! — он взметнул руки к тёмному небу. — Я никогда ещё не встречал таких… вы безумцы! Что у вас в головах — труха?! Вы… — и разразился такими ругательствами, которые я бы предпочёл никогда не слышать.       Этьен, казалось, и не слушал его. Он склонился ко мне и смотрел тревожно и влажно. Когда человек-ангел замолк, Этьен тихо усмехнулся:       — Сейчас он научит нас, как надо жить, чтобы не умирать. Месье Леон-Филипп де Бофор собственной персоной, прошу любить и жаловать.       Бастард умершего виконта, пронеслось в моей голове.       — Альбер, — огрызнулся тот.       — Едино.       — Нет! — рявкнул человек-ангел. — Альбер, и точка. Не хотите… — он закашлялся, держась за грудь, и продолжил ещё яростнее: — …объясниться?!       — Не хотим, — ответил Этьен за нас обоих, тоже прокашлявшись. — Лучше ответьте сами, вы не пострадали? Куда вы полезли? Откуда вы вообще тут взялись?       Он задохнулся, но на сей раз от гнева:       — Вы спрашиваете меня, откуда я взялся на моих землях, где вы устроили…       — Ваших? Неужели?       Даже в полутьме было заметно, как исказилось лицо этого молодого Альбера. Он процедил:       — Часть принадлежала моему отцу.       — Которого вы так чтите, что представляетесь именем матушки?       — Это уже не ваше дело! — крикнул Леон, резко поднимаясь.       — Верно. Как и это, — Этьен указал вдаль, где догорал наш костёр, — не ваше дело, месье!       — Дьявол! Скажите мне, что вы не в себе?! Вы, оба?! По какому праву вы решили сотворить с собой такое изуверство? Я не мог понять, для чего вы таскаете в эту дыру мешки и бегаете с лопатами, а вы морозили здесь ваши задницы только затем, чтобы… — и он схватился за голову.       Мне приходилось прикладывать немало усилий, чтобы разбирать его речь: это была ужасная смесь местного диалекта с чистыми французскими словами и простоязычием.       — Вы следили за нами? — спросил Этьен, переплетая свои пальцы с моими.       Я подумал, что вовсе не ошибался, когда чувствовал чьё-то тщательно скрываемое присутствие.       — Ну а хоть бы и да! Что вы мне сделаете? Эй, вы оклемались наконец? — он подошёл ближе и протянул руку к моему лицу, но Этьен решительно отвёл её назад. — Ваш приятель умеет говорить?       — Умеет, и получше вас, — ответил Этьен. — Но он знает простую истину: в молчании легче сойти за умного.       Предчувствуя драку, я потянул его к себе за рукав и шепнул:       — Этьен… перестань, оставь его, не нужно. Право, он хотел как лучше. Он ничего не знает.       — Ха, вот мы и вернулись к тому, что вы — идиот! Уж вы-то не молчите! — воскликнул Леон, прожигая взглядом Этьена, достал из голенища сапога нож и одним ловким движением перерезал верёвку на его запястье. Что-то изменилось в выражении его бледного лица при виде куска обожжённой бечёвки; он швырнул её оземь, резко развернулся и опять сел на камень, обхватив голову руками. Его плечи дрогнули.       Мы с Этьеном переглянулись.       — Можешь встать, Люк? — проговорил он тихо. — Обопрись на меня.       Пока я поднимался, Леон разразился новым потоком сбивчивой речи, всё ещё сердито сидя к нам спиной:       — Как вам только в голову такое пришло? И почему? Вот чёртов день! Утром издохла собака, а теперь это ваше дерьмо!       — Лучше бы всё случилось наоборот, и ваша собака выжила, — хмуро сказал Этьен.       Леон обернулся, и мы увидели, как мокры и блестящи его глаза.       — Она была очень больна и не могла выжить. Но она боролась до последнего вздоха! Она бы не сдалась, о, никогда! У собак нет разума, как у человека, но они не творят и сотой доли того, до чего додумываются люди. Она была настоящим другом. Она бы не потащила меня в костёр. Вы так много учились, — сказал он Этьену. — Я слышал о вас и знаю, что на самом деле вы далеко не дурак. Это все тут знают. И что же получается? Ваше горе от вашего ума? К чёрту такой ум, в аду я его видал! А теперь — живо! — ступайте к себе! Я хочу посмотреть, как вы дойдёте до дверей.       Этьен приподнял брови.       — Приказываете, месье?       — Да, и если вы оба не подчинитесь…       — Что же? Донесёте на нас?       — Не донесу, — в руке Леона появился мушкет. — Я вас продырявлю, вот и всё. Стрелять буду по ногам, — добавил он. — И пока ваши раны будут заживать, долго и мучительно, у вас будет время подумать о том, что вы тут натворили.       Этьен обнял меня за плечи.       — Идём, Люк. Дома поговорим. Я действительно не знаю, чего от него ожидать.       Мы вновь претерпели жестокую неудачу: вероятно, самую жестокую за все прожитые годы, и сейчас нам и впрямь ничего не оставалось, кроме как вернуться. Леон Альбер не собирался отступаться от своего слова и молча двинулся за нами в сторону деревни. Ураганоподобный, незваный страж чужих жизней.       Жизней! Я всё ещё не понимал, как я был жив, когда я должен быть мёртв, и чувствовал, что Этьен, поддерживающий меня за талию, тоже борется с принятием этой глупой истины. Кое-как мы доплелись до дороги, ведущей в селение, дошли до ворот, за которыми расстилалась одна из главных улиц. Время ещё никогда не тянулось так медленно, разве что в ту пору, когда я потерял Люсиль, а вместе с ней все на свете смыслы. Звуки шагов и тяжёлого дыхания за нашими спинами стихли лишь тогда, когда мы остановились у дома Фоссе. Этьен отвесил иронический поклон темневшему под светильником луны тонкому силуэту Леона и пропустил меня вперёд на входе.       — Поднимемся наверх здесь, — прошептал он, открывая дверь для слуг.       Там было темно, но он, родившийся в этом доме и наверняка оглушённый мыслью о том, что видит его вновь, уверенно вёл меня на второй этаж по деревянной лестнице.       Очутившись в его комнате, мы посмотрели друг на друга, не тронутые огнём и смертью, перепачканные и растерянные. Из моей груди вырвался невнятный звук, и Этьен тотчас прижал меня к себе.       — Молчи, Люк, молчи. Всё сложилось так, и мы не властны над этим, но мы что-нибудь придумаем. Быстро перемени одежду, нас не должны видеть такими. Я зажгу свечи.       Был ли кто-то в мире несчастнее нас? Мы не могли распорядиться даже собственными судьбами. В тот момент я был готов поверить, что их на самом деле пишут для нас там, сверху, но письмена наших судеб оплыли насмешливыми кляксами. Или это сам бог плакал над ними, и буквы размылись, превратились в чудовищные узоры?       Пока я снимал с себя грязные прожжённые вещи и натягивал чистые, мои скачущие в дикой пляске мысли неожиданно вернулись к тому, кто не позволил нам сгореть до костей, до самого основания. Он не побоялся сражаться с огнём, с одной из самых опасных стихий, только ради того, чтобы вытащить нас оттуда. Почему? Откуда такая невозможная сила взялась в диковатом импульсивном юноше с полуграмотной речью, который ненавидел смерть всем своим существом? Он ненавидел смерть, но мог погибнуть сам. Я думал о том, сумел ли бы я поступить так же? Разве что ради Люсиль. Незнакомцы мало что значили для меня, я плохо и трудно привязывался к людям. Была ли его сила превыше нашей с Этьеном сумрачной силы отчаяния, которая привела нас к костру? От всех этих дум (и, вероятно, от того, что я наглотался дыма) у меня разболелась голова. Я опустился в кресло.       Этьен подошёл к подоконнику, где стоял кувшин с водой для умывания, и принялся оттирать лицо от чёрных полос. Затем переоделся, подолгу сражаясь с каждой завязкой и пуговицей. Мне казалось, что он делал так много этих обычных, механических, ничего не значащих движений для того, чтобы освободить голову. Мои пальцы тоже судорожно теребили ткань сорочки, и я снова вспомнил о Леоне Альбере. Матильда, помощница доктора, говорила, что в замке присутствие бастарда терпели только как дань памяти его покойному отцу и выставили в губернаторское поместье при первой возможности; в итоге он не был ни господином, ни чернью. Вспомнил я и его невзрачную одежду, которая не шла ни в какое сравнение даже с домашней одеждой Этьена. Но если это была его единственная одежда? Огонь оставил на ней столько следов, что она стала непригодной для носки.       И всё же я не мог чётко определить своего отношения к нему. Слишком сильным было потрясение от того, что случилось, и от того, что не случилось сегодня.       Я услышал клацанье ножниц, поднял глаза и увидел, что Этьен криво обрезает подпалённые кончики волос, которые доходили ему до середины спины. Мне всегда нравились его длинные кудри, а он обращался с ними небрежно, как мясник с тушей. Не выдержав, я протянул к нему руку:       — Дай-ка я.       Он вскинул на меня затуманенный взгляд и рассеянно отдал мне ножницы.       — Нет, сначала щётка. Где у тебя щётка?       Когда я принялся осторожно расчёсывать спутанные локоны, он улыбнулся:       — Из тебя бы вышел неплохой куафёр.       — Это Люсиль… — проговорил я. — Я любил возиться с её волосами. Сама она не умела, не могла.       Он поймал мою руку с зажатой в ней щёткой и утешающе погладил пальцы.       — Я думаю, нам надо уехать, Люк.       Я пробормотал, всё ещё обескураженный случившимся:       — Твой отец только этого и ждёт.       — Мы уедем не по его указке, а по своему желанию. Здесь невозможно жить, но и умереть, как видишь, невозможно. Надо убраться подальше отсюда, переменить обстановку. Для тебя всё возвращается на круги своя, да? Мой бедный Люк…       — Только не в Англию, — невольно сорвалось с губ.       — Не беспокойся, не в Англию. Англия была бы последней в моём списке, даже если бы я ехал один. И ещё… — он скривился, когда щётка запуталась в его волосах, на глазах возрождаясь к боли и к нашему убогому существованию, как феникс. — Ты был прав.       — В чём?       — Он действительно ничего не знал, — сказал Этьен задумчиво. — И он действительно хотел как лучше. Я был с ним ужасно груб. Он этого не заслужил.       — Да, наверное, — ответил я, уже не удивляясь созвучию наших мыслей. Значит, он тоже размышлял о Леоне. — Но тебя тоже можно понять: он поставил нас в ещё более тупиковое и пораженческое положение, чем раньше.       — Он спрашивал, как это пришло в наши тёмные головы; а как в его светлую голову пришло ринуться за нами в костёр? Ты видел, во что превратился его плащ? Вполне может быть, что у него нет другого.       — Что же ты предлагаешь?       — Не знаю… не знаю. Но принести извинения перед тем, как мы уедем, было бы не лишним. Что, если мы позовём его на ужин?       — Сюда?       — И пробиваться сквозь тернии объяснений с отцом? Уволь. Здесь есть одно местечко, ты там не бывал. Трактир, ничего особенного, довольно пошло; с подражанием околостоличным генгетам и с претензией на парижский лоск. Но кормят неплохо. Можно пригласить его туда.       Я не мог сказать, что его идея привела меня в восторг; я находился в том отвратительном состоянии, когда любой контакт с незнакомцами превращался в муку, как и необходимость говорить, улыбаться. И в то же время я ничего не решал, потому что находился в чужом доме на иждивении.       — Поступай, как знаешь, Этьен.       — «Поступай, как знаешь»… — он повернулся ко мне, снова намотав локоны на щётку, но на этот раз будто и не заметил этого. — Я не хочу делать что-то против твоего желания.       — Ты мог бы спросить меня, если бы у меня оставались хоть какие-то желания и нежелания, — я вздохнул. — Приглашай его, отчего нет? Он так трогательно горевал о своей собаке, что заврачевать его раны вином и в самом деле будет не лишним.       — А, ты тоже заметил? — на его лице вновь расцвела потусторонняя улыбка, странная, всё ещё наполовину горькая. Этьен высвободился из тисков щётки и моих рук, подошёл к письменному столу, достал свежее перо и бумагу. — Тогда нужно написать ему, что мы будем ждать его… Постой! — и он стремительно обернулся. — Что-то я не уверен, что он умеет читать.       — Я уверен, что вовсе не умеет.       — Ничего, ему передадут нашу просьбу. Завтра в семь, как тебе?       — Он может и отказаться, — сказал я.       — Его право. Значит, будем есть и пить вдвоём. Заодно и обсудим всё, связанное с отъездом.       Это мне уже нравилось.