Две луны, одно солнце

      Таким образом мои будни в доме Фоссе теперь были разбавлены утренними занятиями с младшими детьми семейства, Полин и Кристофом. Они приняли уроки с восторгом и показали себя расторопными, прилежными и вместе с тем весёлыми учениками. Их новоиспечённый учитель тем временем встал на ноги, наконец-то гладко выбрился и вполне бодро передвигался по комнате и преодолевал лестницы; даже слабость во всём теле не стала ему серьёзной помехой. Да, я чувствовал себя гораздо лучше и думал о предстоящем неотвратимом разговоре с хозяином, который должен был вот-вот вернуться из поездки в Клермон. Я слишком долго находился под крышей его дома и под сенью его сострадания, чтобы и дальше злоупотреблять его гостеприимством. Но правдой было также и то, что я не знал, что буду делать дальше. Не было ни капли сомнений, что в Англии меня не ждёт ничего, кроме нового, острейшего витка мук, а я уже и так едва мог выносить их. Дневные заботы и беседы с Этьеном отвлекали меня от ужаса, в котором я жил и от которого бежал; но ночами пропасть моего необъятного горя только увеличивалась, и я падал и падал на самое дно.       В последний день января приехал месье Фоссе. Наутро он любезно поприветствовал меня, и я кратко рассказал ему свою историю — она казалась совсем не похожей на ту, которую я в слезах поведал Этьену на пике откровенности. Эта история представляла собой не открытую кровоточащую рану, а сухую выжимку фактов: будучи вне себя от горя после потери сестры, я понадеялся на то, что путешествие приведёт меня в форму, но оно лишь превратило меня в бродягу без гроша в кармане.       Фоссе слушал меня, качая головой, на которой красовался навитой припудренный парик.       — Лукавый готовит такую западню всякому, кто много пьёт, месье, — сказал он. — Но теперь вы наверняка сделали верные выводы о том, что вредит и вам, и всему человечеству. Ничего; оставайтесь здесь, пока не поправитесь полностью. Я вижу, что все в доме довольны вами; вы и мне не в тягость. Можете пока написать письмо своим родным, если до сих пор не сделали этого. Я прикажу, чтобы вам принесли ещё бумаги, чернил и конверт.       Но я совершенно не знал, что им писать, да и едва ли хотел этого — а потому медлил.       Теперь Этьен брал свою скрипку и уходил играть в то помещение, где я встретил его впервые: в дальнюю складскую комнату лавки. Стену отчуждения меж ним и его отцом вряд ли можно было разбить и киркой, до того она была прочна. Но мы общались так же часто, как раньше, и даже больше, становясь всё ближе; а к моим ночным метаниям прибавилась новая боль от того, что если я всё-таки приду к своему концу, то не найду Этьена в том же месте, куда меня кинут за все прегрешения. «А Люсиль? — думал я. — Неужели и на том свете я буду обречён на неупокоенное странствие в тщетных поисках тех, к кому тянулся всей душой?»       Я окреп настолько, что уже мог выходить во двор, чтобы вдохнуть свежего холодного воздуха. На мне была одежда Этьена, поскольку свою я привёл в негодность, кочуя по злачным местам французских провинций. В один из дней он задумал показать мне окрестности, но после завтрака меня задержал Фоссе.       — Хочу сказать вам несколько слов, — проговорил он по пути в гостиную, и мне показалось, что его лицо тронула растерянность, которой я не замечал в нём раньше.       — Слушаю вас, месье.       Фоссе прокашлялся, сел в кресло и указал мне на соседнее.       — Гм-м… я вижу, что вы поладили с моим сыном, месье Дюран.       Я улыбнулся, не понимая, однако, к чему он клонит. Изначально я думал, что он будет говорить со мной о моём скором отъезде.       — Это так, месье.       — Ну, оно и неудивительно — я сразу понял, что вы из приличной семьи.       Он замолчал, и я добавил, что нашёл его сына добрым другом, а прежде — умным и приятным собеседником.       — Да, да, — произнёс Фоссе, сумрачно кивая. — Учителя всегда хвалили его. У него светлая голова, я это знаю. И, зная это, тем больше хочу просить вас об одном одолжении.       — Говорите, месье. Вы были так несказанно добры ко мне.       — Стефан очень огорчает меня. Не знаю, рассказывал ли он вам о наших с ним разногласиях. Он мог бы достичь определённых вершин в медицине, и я поддерживал его в этом. Какое-то время он учился в медицинской школе в Глазго и делал такие успехи, что сам доктор Джон Хантер приглашал его в свои хирургические классы в Лондон. Однако в Лондон Стефан не поехал. Вообразите, он просто исчез, вот так, в какую-то неделю. Его учителя написали мне, что он не появляется на занятиях и не проживает в комнатах, где жил до того. Мне стоило огромных трудов отыскать его, и, как бы вы думали, где я его нашёл? В Болонье, со скрипкой, под крылом этого сумасшедшего старика Мартини, которой не по праву носит сан. Разумеется, я забрал его домой, поскольку возвращаться в Глазго он наотрез отказался. С того времени его как подменили.       Я украдкой вздохнул. Да. Этьен перестал быть удобным своему родителю, как и я перестал быть удобным своим, когда стал действовать вразрез с их желаниями; и в то же время моё сердце исходило жалостью к сидящему напротив человеку. Он был несчастен, как и мы, пусть и пытался скрыть своё несчастье за строгостью речей и сухим выражением лица.       — Он не слышит ничьих наставлений и советов, — продолжал Фоссе. — Ему нужно учиться; ему нужно срочно ехать в Лондон, пока доктор Хантер ещё помнит о нём, а у него на уме одна музыка и эта треклятая деревяшка, которая, между прочим, стоит непомерно дорого. Может быть, вы сумели бы повлиять на него, как приятель. Я лишь пытаюсь увести его с дьявольского пути, проложенного в геенну; таков мой отцовский и христианский долг.       Я смотрел на него в смятении. Отказать ему я не мог, не имел права, так же как не имел права давать Этьену непрошенные советы, которые бы наверняка причинили ему боль.       — Я поговорю с ним, месье, — наконец выдавил я. — Но не могу гарантировать, что мои слова возымеют над ним то действие, на которое вы рассчитываете.       Усталый взгляд Фоссе заметно потеплел.       — Не спешите. Спешка в таком деле ни к чему. Разговаривайте с ним постепенно, как бы между делом. Ведь он ужасно упрям. А если всё пройдёт удачно, вы могли бы вместе уехать в Англию. Это было бы очень хорошо. Я возьму все дорожные расходы на себя.       Я скомканно поблагодарил его, с грустью сознавая, в каком ужаснейшем положении оказался. Он подумал, что взял меня себе в союзники, но это было не так. Я не мог найти себе места и в конце концов накинул на плечи свой старый плащ и спустился в складскую лавки. Этьен, заполняющий амбарную книгу, отложил перо, повёл затёкшим плечом и улыбнулся.       — Садись, Люк. Придётся перенести прогулку на вечер.       — Ты не мог бы уделить мне несколько минут?       — Конечно. Но всё-таки сядь, — и он подтащил свободный стул к своему.       — Лучше выйдем на улицу, — я покосился на приоткрытую дверь.       Когда мы оказались в глубине двора, почти у ворот, я сказал:       — Твой отец только что говорил со мной.       Этьен тотчас нахмурился и посерьёзнел.       — О чём?       — О тебе.       — Этого следовало ожидать.       Его взгляд сделался ещё более сумрачным и горьким, но я должен был рассказать ему всё.       — Он считает, что я могу повлиять на тебя и твоё решение не возвращаться в Англию.       — Как ловко! — прошептал он. Разметавшиеся от ветра тёмные кудри скрыли от меня его лицо, и я положил руку на его плечо:       — Но я так не считаю.       — А что ты считаешь, Люк?       — Я считаю, что человек, который сам не знает, что ему делать и куда идти, не вправе вмешиваться в жизни других.       — Как мало ты себя ценишь.       — За что я мог бы себя ценить? — возразил я и крепче сжал его плечо. — Я с тобой, Этьен, я никогда не стану тебе противником. Но всё-таки твой отец любит тебя.       Он тяжело, прерывисто вздохнул и заговорил с жёсткой печалью в голосе:       — Да, любит. На самом деле он хороший отец. Это я отвратительный и неблагодарный сын. Я всё это знаю. Но это ничего не меняет. Я не поеду в Англию и не стану возобновлять учёбу.       — Но если тебе так полюбилась музыка, — решился спросить я, — отчего ты вернулся? Почему не остался в Болонье? Он бы не смог увезти тебя оттуда силой, правда?       — Две причины, — глухо ответил Этьен. — Ты когда-нибудь слышал о виртуозах, которые взяли в руки скрипку на двадцатом году жизни? И второе: падре Мартини сказал, чтобы я послушал отца и поехал с ним. Он верил, что дома я смогу успокоить его и убедить в том, что волен сам выбирать свой путь. Падре был чрезвычайно добр ко всем; он верил в лучшее в каждом из людей и знать не знал, что за человек мой отец. И что за человек я. Падре не прикладывал никаких усилий к тому, чтобы быть добрым, он просто был таким, а я таким не был, Люк. Смирение тоже пребывало во мне недолго, разве что в самом детстве; я никогда не умел корчить перед отцом кроткого голубя даже из лучших побуждений.       — Идём обратно, ты замёрзнешь, — мягко сказал я. — И нам не обязательно сегодня идти на прогулку, если ты не хочешь.       — Отчего же, пойдём, — проговорил он упрямо.       Однако после обеда случилось то, чего я никак не мог предвидеть. Ещё на заре своей юности Этьен устроил рядом с гостиной маленькую библиотеку, и я направлялся туда за парой книг, чтобы скоротать время. На выходе до меня донёсся голос Фоссе, до краёв наполненный мрачным, еле скрываемым гневом:       — …и мадам Боссе, и Морель, и много кто ещё — все они слышали, как ты играешь; а я велел тебе не трогать инструмент — что ты на это скажешь?       — Если у них есть уши, то они, конечно, слышали, — ответил Этьен.       — Какой стыд! Какой срам! Ты не успокоишься, пока вся округа не перемоет нам кости, пока не покроешь позором всю нашу семью. Мой сын — проклятый безбожник и фигляр!       Я повернул голову к приоткрытым дверям и увидел затылок Фоссе, а затем и Этьена — он стоял вполоборота к окну и к отцу. Фоссе стиснул в кулак сухую жилистую руку.       — Господь мой, — прошептал он в пустоту с такой страстью, которой я и не подозревал в нём. — За что мне это? Вот мой сын и вот я; что я сделал не так? Где оступился? В чём ошибся?       — Вы не ошиблись, отец, — ответил Этьен с той же густой, болезненной страстью, и в то же время его голос был собран; ни одна нота не дрогнула в сфорцандо. — Ошибся бог. Я — его ошибка.       Даже сквозь небольшую щель мне было заметно, как напряглись мышцы Фоссе.       — Отступник! Ты смеешь!..       Одним едва уловимым движением он достал из-под полы конский хлыст из кожи и что есть силы ударил сына, попав по плечу и шее. Этьен не увернулся и не закрылся, лишь слегка поморщился, глядя ему в глаза. Фоссе замахнулся снова, а потом опять; и тут ярость толкнула меня в комнату. Я вырвал хлыст из руки хозяина и швырнул в сторону. Де Фоссе сделал шаг вперёд, но я толкнул и его, вставая плечом к плечу Этьена.       — Нет! — крик, вырвавшийся из моего горла, был подобен звериному рыку.       Фоссе посмотрел на меня, внезапно ссутулившийся и потерянный, как будто бы передо мной был глубокий старик, а затем отступил. У самой двери он оглянулся и сказал, обращаясь к Этьену:       — Ты же погибнешь, глупец! Ты уже погибаешь.       Я, без сомнений, нанёс оскорбление хозяину дома, который приютил и кормил меня, но в ту минуту я видел только Этьена и думал только о нём.       — Тебе не стоило вмешиваться, Люк, — сказал он тихо и безлично. — Это наши будни, ничего не случилось.       Мой отец тоже не был мягким человеком, и всё же он никогда не ударил меня; я никак не мог перестать горячиться. И этот внутренний жар лишь разгорелся, когда я увидел кровь, напитавшую сорочку Этьена. Я рванул шнуровку и сквозь прорехи ткани увидел узкие рваные полосы: свежие и уже затянувшиеся. Так вот почему он так часто трогал плечо!       — Идём к тебе, раны надо обработать, — я осторожно взял его под локоть и повёл за собой; он только смотрел на меня и слабо противился, а вскоре усмехнулся:       — Раны… Это не раны, Люк. И это не боль. Судить о боли по этим царапинам может только тот, кто ничего не знает о ней. Но ты знаешь.       — Я знаю и то, что их надо обработать.       Мы поднялись наверх. На лестнице нам встретилась служанка, у которой я немедленно попросил чистой воды и полотенец, а Этьен — вина.       — Ты, наверное, так и не распробовал его за обедом, — сказал он.       Но мне было совершенно не до вина. Я заставил его сесть и снять камзол, жилет и сорочку. Оба его плеча и верхняя часть обеих рук, всегда скрытые от меня под одеждой, были исполосованы — правая половина в меньшей степени. Я прикрыл рот рукой, чтобы скрыть восклицание и не наговорить ничего лишнего в отношении его отца. Фоссе всякий раз бил прицельно. Он делал всё, чтобы только его сын не играл, не мог играть; но Этьен играл даже через боль, истязая себя, и всё это зарождало во мне непостижимую бурю чувств к нему. Я провёл по его плечу влажным полотенцем, стирая кровь, и пока я делал всё это, я отметил, как прекрасно он сложен — изящество и сила; что его кожа — приятного золотистого тона, и она не груба, как это бывает у некоторых мужчин. Я ненавидел, когда портили красоту: рвали книги, топтали цветы и ломали молодую поросль. Я ненавидел это всей душой, и мне пришлось кусать губы, чтобы с них капала кровь, а не буйство.       Вот почему его смычок был испорчен! Теперь я не сомневался, что это было дело рук его отца.       — Перестань бегать вокруг меня, как наседка, Люк, — проговорил Этьен. — Я не девица. Лучше скажи мне, часто ли в тебя вселяется этот местный дух дикого жеводанского зверя?       — Довольно редко, — ответил я и подумал о Люсиль.       У меня не было нужды защищать себя, потому что я заслуживал все упрёки, которыми осыпали меня близкие, но я действительно готов был биться смертным боем за тех, кто становился мне дорог. Я никогда не слыл душой компании, любил уединяться в библиотеке и сторонился бурного общения; но всем сердцем привязался к сестре. Теперь же, когда сестры не было…       К вечеру мы всё же вышли на улицу. К моему удивлению, Коллонж ля Руж оказалась живописным местечком и вполне оправдывала своё название: большинство однотипных домов тут были сложены из красного камня. Наверняка летом здесь было ещё милее и уютнее. Прохожие, которые изредка встречались на нашем пути, приветствовали Этьена и с любопытством взирали на меня; что бы ни говорил его отец про позор, которым сын покрыл доброе имя семейства Фоссе, мне казалось, что все были с ним дружелюбны, пусть после и обсуждали его за закрытыми дверьми своих домов. Большинство здешних людей были простыми тружениками с соответствующими манерами, умами и лицами — и это только убедило меня в том, что Этьен был жемчужиной этой деревни.       — Смотри, — рассказывал он, — впереди церковь Сен-Пьер, немного дальше капелла «Кающихся грешников». Ты относишь себя к таким, Люк?       — Едва ли, — ответил я, и мысли о Люсиль вновь сдавили грудь. — Я буду каяться только за один грех до своей последней минуты.       — Значит, ты лучше меня. Когда в день суда зачитают мои грехи, я не пожалею ни об одном. За полем, на холме — замок Тюреннов, видишь башни? Только туда лучше не ходить. Придётся идти через лес, где промышляют волки. Но мы можем спуститься к реке.       Так мы и поступили. Мы оба были пьяны от послеобеденного вина, и наши речи становились всё горше и откровеннее.       — Твой отец вот-вот выгонит меня из дома после того, что я сделал, — удручённо сказал я.       — Не выгонит, — тотчас откликнулся Этьен, — коль у него на тебя такие монументальные планы. И мне это на руку. Я не хочу так скоро расстаться с тобой.       — Я тоже. И я не знаю, куда мне возвращаться. Действительно не знаю. Разве что… — я ковырнул носком сапога мёрзлую землю, — сюда. Но ты ещё можешь вернуться в Болонью.       — После того, что мой отец учинил там? — Этьен тоже остановился. — После того, как падре велел мне уехать? После того, как я наконец осознал, что в таком возрасте мне не достичь высот в игре, а падре был слишком добр, чтобы прямо сказать мне об этом? — он склонился к ямке, которую я сделал, опустился на колени и провёл по ней пальцами. — Ты думаешь, мне нравится мучить отца, как и ему меня? Ты думаешь, я не пытался стать послушным сыном, каким был прежде? Не пытался обратиться к богу? Просто в какой-то момент всё сломалось. То, что было внутри меня. И это никак не починить.       Я присел возле него на корточки, и он, всё так же глядя в яму с комковатыми хлопьями земли, продолжил:       — Внутри всё мертво. Но вот ты просыпаешься утром. Переставляешь ноги, разговариваешь. Если это воскресный день, идёшь на службу. Ешь чёртов завтрак, а после чёртов обед. Что-то делаешь, что-то до такой степени постылое, о чём и не вспомнишь спустя минуту. Играешь с детьми, смеёшься. Что за чудный самообман! И все вокруг думают, что ты живёшь. Но это не жизнь, Люк, — он поднял на меня взгляд и я увидел его глаза: две тёмные бездны отчаяния. — Это не жизнь.       Всё это было так близко и понятно мне, что я едва сдержал рыдания. Я желал сию же секунду показать, что всецело разделяю его боль, но не знал, как это сделать. Тогда я осмелился обнять его. Наши лица оказались рядом, так близко, что я ощутил жар его дыхания и в тот же миг почувствовал, что он тоже крепко обнял меня. Его ресницы были мокры, как и глаза. Прозрачная капля скользнула по его губам, и мне захотелось убрать эти следы его горя, но мои руки держали его плечи. Тогда я коснулся губами его рта, и мы оба пришли в полное замешательство от двусмысленности этого хмельного жеста.       Я сделал то, на что не имел никакого права — я поцеловал молодого мужчину так, как мог бы поцеловать женщину, как я и целовал женщин в те, добрые годы моей жизни. Но Этьен благородно разделил мой грех на двоих. Он прижал меня теснее, поцеловал теплее и дольше.       — Ты знал о себе такое? — спросил он полушёпотом, не разрывая объятий.       Я обречённо покачал головой. Но, вероятно, я просто не задумывался о себе в таком смысле. Никогда прежде.       — А ты?       — Догадывался, — сказал Этьен мрачно.       Мы снова столкнулись взглядами, и я понял его неозвученную мысль. Наши жизни с определённой секунды пошли по кривым дорогам, абсолютно безбожным, не таким, как у прочих, и конец у таких дорог был один. Земля под нашими ногами.       — Я слишком слаб, — прошептал я. — Я трус, Этьен, и расписываюсь в этом. Если бы не моя трусость, я бы давно покончил со всем этим. Когда я шёл к вашей деревне и думал, что буду умирать в мёрзлой канаве в одиночестве…       Я подавился словами; ком в горле мешал говорить, а потом услышал его вопрос:       — А если бы ты был не один, Люк?