Две луны, одно солнце

      На другой день после полудня мы втроём сидели на нашем пригорке за деревней, а маленькая резвая Изольда с беззаботным лаем бегала кругом.       — Она такая умная, — восторгался Леон, дожёвывая лепёшку, которую мы поделили на всех, включая щенка. — Прямо как ты, Тьенну.       — Лестное сравнение.       — Нет, правда; смотри, смотри! Я вчера тренировал её. Ко мне! — крикнул он и хлопнул себя по бедру.       Изольда весело покрутила хвостом, подбежала ко мне и уставилась на мой кусок лепёшки, а затем проворно взобралась мне на колени и лизнула мою щёку.       — Ты прав, Леон, она вылитый я, — заметил Этьен.       — Нас тут много, у неё просто глаза разбежались, — сказал Леон. — Но самое главное — она не из робких!       Даже пятна на солнце он бы принял за чудесные узоры. Но мы больше не могли тратить время на праздные разговоры: нас ждала дорога, и нужно было срочно решить все вопросы, связанные с отъездом. Этьен сказал, что послезавтра его отец собирается навестить родственников в Аржанте и, вероятно, пробудет у них несколько дней. Значит, выезжать нужно было сразу за ним; пока он прознает о нашем побеге, мы успеем удалиться на приличное расстояние. Этьен предложил двинуться в Лимож.       — Добраться до Болоньи можно по суше и по морю. Если выберем второе, нужно ехать в Марсель, — сказал он. — На самом деле Болонья не так далека, как кажется. Часть итальянских земель граничит с Овернью, это рядом. Но нам никак не преодолеть горы, поэтому придётся ехать в обход, а это довольно долго. Давайте прежде прикинем, сколько у нас денег.       Он высыпал на большую полотняную салфетку монеты — экю и ливры, а рядом бросил несколько перстней. Леон сложил туда же два мушкета с украшенными рукоятями и женскую подвеску с серьгами.       Я сжимал в ладони золотую брошь Люсиль; когда я разжал пальцы, они оказались влажны от пота. Но я сделал то, что должен был сделать — положил свою единственную драгоценность рядом с деньгами, украшениями и мушкетами.       Этьен тут же вскинул на меня изумлённый взгляд и нахмурился.       — Забери, Люк.       — Нет, — твёрдо сказал я.       Он взял брошь и положил на моё колено, потому что я отказывался взять её в руки.       — Мы не возьмём её. Забирай.       — А почему не возьмём? — полюбопытствовал Леон, перебегая глазами с меня на Этьена.       — Это брошь моей сестры, — объяснил я, потому что Этьен мрачно молчал, не желая открывать чужую тайну и будучи крайне недовольным моим поступком. — Она… её больше нет.       Дыхание перехватило от боли. Леон сочувственно похлопал меня по плечу.       — Ну, тогда я согласен с Тьенну. Забирай обратно.       — Ты же положил украшения своей матушки, — возразил я.       — Это другое. Я ведь говорю, что почти не помню её.       Вместо ответа я вернул брошь к прочим вещам. Но Этьен был непреклонен.       — Люк, мы не возьмём.       Леон поддержал его серьёзным и энергичным кивком. Я подтолкнул брошь к середине салфетки.       — Хорошо, — сказал Этьен. — Тогда и я продам скрипку.       — Только через мой труп! — ответил я.       — Видишь?.. — он сверкнул на меня печальной тьмой своих карих глаз. — Забери брошь, Люк, или я продам скрипку.       — Упёрлись оба, как парочка ослов, а мы ещё даже никуда не уехали, — пробормотал Леон. — Ты забирай брошь, а ты не продавай скрипку, вот и всё.       — Да что с вами такое? — воскликнул я и вскочил на ноги. — Я хочу, чтобы вы это взяли, и вы это возьмёте! В противном случае я сейчас же развернусь и уйду отсюда; и только попробуйте меня остановить. Вы можете не считаться со мной до поры до времени, но всему есть предел.       — Сядь, — мягко произнёс Этьен и потянул меня за полу плаща.       — Только если брошь останется здесь. Подумай, — сказал я ему. — Подумай. Разве она не была бы рада тому, что её подарок поможет мне обрести хоть какой-то смысл, помимо мук?       Этьен вздохнул и окинул наши вещи долгим оценивающим взглядом.       — Поздравляю нас, господа путешественники, — наконец вынес он свой вердикт. — Не знаю точно, сколько мы выручим за золото, но денег явно не хватит, даже если мы будем есть и пить дважды в неделю. Путь предстоит неблизкий, а нам нужно будет где-то ночевать и на что-то жить первое время, пока мы не поймём, как можем заработать.       — Это ничего, — сказал Леон. — Главное — выбраться отсюда. А ты не думаешь, Тьенну, что твой отец смекнёт, что ты в Болонье, и снова помчится туда? На этот раз мы, конечно, тебя не отпустим, но всё-таки…       — Думаю. И пока не знаю, что с этим делать. Может быть, нам не обязательно ехать именно в Болонью…       — Нет, обязательно. Но что, если… — Леон сдвинул золотистые брови, покусал кончик пальца и продолжил: — Вот ты говоришь, нам не хватит этих денег на всю дорогу. Но что, если сразу и не ехать туда? Спрятаться там, где мы совершенно затеряемся, подзаработать месяц-другой, а уж потом… А твой папаша пусть хоть весь остров за это время исколесит!       Он далеко не дурак, подумал я вновь с неожиданным уважением, но всё-таки поправил его:       — Полуостров.       Этьен смотрел на него с задумчивым интересом.       — Мне нравится ход твоих мыслей. И где же мы затеряемся?       — Лучше всего теряется то, что лежит на видном месте, — улыбнулся я.       — Париж! — вскрикнул Леон и прижал к груди прыгнувшую на него Изольду. — Уж там для всех найдётся дело.       Взвесив все аргументы, мы и в самом деле решили остановиться на Париже.       — В день отъезда оденемся неброско, — сказал Этьен. — Выезжать лучше из соседней деревни, туда дойдём пешком. Но раз мы собираемся какое-то время жить в Париже, нужно взять с собой что-то из нарядной одежды. Послезавтра отец уедет, а ты приходи ко мне ближе к обеду, — обратился он к Леону. — Выберешь себе что-нибудь. Отца моё тряпьё в шкафу будет только раздражать и напоминать о том, о чём бы он не хотел вспоминать.       Тот заметно оживился.       — О да, я приду, Тьенну! — и вдруг посерьёзнел, даже посуровел. — Но перед тем, как мы уедем, вы оба должны пообещать кое-что.       — Да? — спросил я, и мы с Этьеном недоуменно переглянулись.       — Вы должны пообещать… нет, даже поклясться! Вы дадите мне клятву. Что больше никогда и ни за что не сотворите с собой то, что тогда. Никогда и ни за что!       Это было слишком серьёзно. Кровь снова отхлынула от моего лица.       — Люди и без того лишены права выбора в основе, — проговорил Этьен. — Выбор между жизнью и смертью единственное, что у нас остаётся. И ты берёшь на себя смелость запретить нам это?       — Да! — он тоже поднялся с места. — Потому что такого выбора не может быть. Его просто не должно быть, как вы не поймёте?!       — Ты бы убивал за такое, да?       — Это не смешно, — Леон в отчаянии сжал кулаки.       Я думал только об Этьене. Я видел, как его глаза сверкнули благодатным огнём, когда вероятность вернуться в Болонью забрезжила перед ним; как смягчились черты и голос. Потом я подумал о своей Люсиль, о том, как она любила всех вокруг, как любила жизнь, несмотря на то, что та обошлась с ней жестоко и несправедливо с самого начала. Я подумал, что хотя бы раз за своё существование должен был пожертвовать собой ради другого, коли этого не вышло с Люсиль. Может быть, глядя на меня с небес, она простит меня. И тогда я сказал:       — Я дам тебе обещание, Леон.       Этьен изумлённо поглядел на меня.       — Я так понимаю, что теперь я в меньшинстве?       — Да-а, — протянул Леон с бесхитростным ребячьим коварством. Если бы при этом он показал язык, я бы ничуть не удивился.       — Мне надо подумать… — пробормотал он, рассерженный и растерянный, и взъерошил волосы у лба.       — Подумай. Минуту или две, — сказал Леон. — Я уже видел, чем всё заканчивается, когда ты начинаешь долго думать на пару с Люком. Нет уж, великодушно благодарю.       Этьен встал и прошёлся от дерева к холму и обратно. Он изредка поглядывал на меня, и в его мозгу наверняка кипела работа. Я бы многое дал за то, чтобы узнать, о чём он думал. Быть может, он тоже думал обо мне? Пытался понять мои мотивы? Размышлял о том, чтобы открыть мне новый путь и осветить его хотя бы слабым бликом луны?       — Хорошо, — негромко бросил он, когда вернулся к нам. — Я тоже обещаю.       Я видел и ощущал всем своим существом, что внутри него шла жёсткая, мучительная борьба, но Леон широко улыбнулся и замахал руками.       — Нет, так не пойдёт. Клянитесь, что не расправитесь с собой ни одним из способов. Клянитесь именем тех, кого любили больше всего. Ты — своей матушкой, Тьенну, а ты, Люк, своей сестрой.       — «Я должен быть жесток, чтоб добрым быть?» — усмехнулся Этьен.       Леон никак не отреагировал на его иронию. Он ждал нашей клятвы, и мы с Этьеном, как шуты на подмостке, прошелестели то, что он желал услышать, и то, чему отныне должны были следовать. Так с нами свершилась одна из крупнейших перемен, и тогда мы понятия не имели, к лучшему это или к худшему.       Вторая перемена — наш отъезд — должна была свершиться в самое ближайшее время. В назначенный день, когда отец Этьена уехал из деревни, пришёл Леон. Всё внутреннее убранство купечески уютного дома Фоссе привело его в восторг. Он восхищался каждой занавеской и безделушкой, трогал резные спинки кресел и благоговейно проводил пальцами по кипенной белизне вязаных салфеток. Скачущая у его ног Изольда была отослана на кухню к слугам, и мы втроём поднялись наверх. Этьен распахнул дверцы своего шифоньера и предложил нам выбирать. Я уже знал всю его одежду, потому что носил кое-что из неё, и взял для себя неброский чёрный аби с розовым шитьём.       Леон, казалось, потерял дар речи при виде дорогих камзолов, жилетов и сорочек с пеной пристёгнутых на крючки кружев. Он касался ткани и тут же отдёргивал руку, чтобы коснуться снова — а после жадно ухватиться, покрутить в пальцах выпуклые пуговицы, потрогать нежную гладь тесьмы и объёмную вышивку.       — Я могу выбрать, что хочу? — спросил он дрогнувшим голосом.       — Я же тебе сказал, — ответил Этьен. — Только поторопись, пожалуйста, нам дорога каждая минута.       Леон сверкнул на него счастливыми глазами и принялся бегать от шифоньера к зеркалу, облачаясь то в один наряд, то в другой.       — Это мне к лицу? А это? — беспрестанно спрашивал он.       Сказать по чести, ему было к лицу всё. Теперь, когда он как следует умылся и припудрился, натянул шёлковые чулки, надел дорогие, красивые вещи, которые замечательно сели по его фигуре, хоть и были сшиты на столь же изящного в сложении Этьена, он преобразился в настоящего горделивого виконта, каким был его кровный отец. С обувью вышла заминка — кожаные чёрные туфли Этьена с серебряными пряжками оказались ему несколько велики, и он искренне печалился до тех пор, пока я не посоветовал подложить что-нибудь в носок.       — Ты гений, Люк, — сказал он, готовый кинуться ко мне, чтобы принять в объятья; я даже отшатнулся к окну.       Наконец он выложил на кровать три камзола: красный, синий и золотистый, и вновь предался страшным мукам выбора.       — Нет, скажите, какой мне взять? — воззвал он к нам, тихо корчившимся от приступа смеха. — Тьенну, перестань! Скажи, какой?       — Забирай все три, — ответил тот. — Но учти, тащить их придётся тебе самому.       — Пфф, — фыркнул Леон, пунцовый от радости. — И не такое таскал.       Мы сложили вещи и провизию, вынесли их во двор, стараясь не привлекать внимания, тепло оделись в путь и наконец вышли на улицу. Сворачивая с дороги, выложенной камнем, Этьен обернулся и посмотрел на свой дом, который остался позади. Я многое прочёл по этому взгляду. Он будто говорил с присущей ему тоскливой иронией: о, мой возлюбленный отец, теперь прощай навсегда. Я давно стал тебе только помехой, я грешен, грешен насквозь; и я уже не твой. Я свободен. Отпусти меня.       Леон же не оглянулся ни разу. Не удостоил и взглядом местность, в которой рос и взрослел. Он покидал её с лёгким сердцем, как вольная птица покидает ненавистную клетку, и непрерывно напевал себе под нос что-то весёлое. За пояс он повесил один из мушкетов, — в пути могло случиться всякое, а грабители, как известно, не дремлют. Через пару часов мы добрались до соседней деревни, нашли человека с повозкой, который согласился довезти нас до Лиможа, и к ночи уже были там.       Этот городок, столица огненных ремёсел, был по-своему мил. Этьен рассказал, что нормандец интендант Тюрго привнёс в Лимож немало прогресса, украсил его неплохими дорогами, упрочил промышленностью и дал ход фарфоровой мануфактуре. Мы немного прогулялись по тесным улицам и наконец пришли в постоялый двор на выезде из города, назвавшись чужими именами. Хозяин предложил нам отужинать вместе с ним или же принести еду в нашу комнату; поколебавшись, мы выбрали второе. Мы не планировали платить за трапезу и собирались подкрепиться тем, что взяли с собой, но Леон настоял на полноценном горячем ужине, непременно с вином.       — Какие вы скучные! — сказал он нам, выслушав наши доводы, которые его не слишком впечатлили. — Мы наконец-то свободны и должны отпраздновать это!       — Ты собираешься праздновать свободу в каждом перевалочном пункте? — улыбнулся Этьен; впрочем, добродушно. — До Парижа чуть больше двухсот миль. Мы рискуем прибыть в столицу без гроша в кармане.       И всё-таки мы сытно поели, накормили Изольду так хорошо, что она, разомлевшая, заснула на сапоге Леона, и выпили несколько бутылок вина, довольно быстро захмелев. Впервые за много месяцев я почувствовал, как что-то живое шевельнулось во мне; но, вероятно, меня просто разморило от вина и тепла. Ко второй половине ночи прогретая комната заметно остыла, и мы решили спать в уличной одежде. Кровати тут не было, только циновки: мы расположились подальше от окна, которое плотно прикрыли ставнями, и укутались одеялами. Я чувствовал, как тяжелеют мои веки, слышал мерное дыхание Этьена и сопение крошки Изольды; только Леон шумно ворочался на своём соломенном матрасе, вздыхал, вскакивал и перекладывал подушку с места на место.       — Эй, вы спите? — шепнул он.       Мне не хотелось отзываться — так славно было погружаться в мягкую дрёму. Этьен тоже молчал, но наше молчание не было для Леона преградой.       — Это, — продолжил он чуть громче, — самый лучший день в моей жизни. Такое счастье, что я встретил вас! Я уж думал, что сдохну в нашей деревеньке. А потом я увидел, как вы всё ходите вместе и разговариваете, разговариваете… я ходил рядом, не слишком близко, и слушал, а вы говорили и говорили, так красиво и мудрёно. Знаете, что я думал? — его голос хрипло дрогнул в пьяном смешке. — Я думал, вот бы у меня были друзья вроде вас. Они умные, хорошо одеваются, знают, о чём говорят, и прочли много книг. С ними можно обсудить всякое, ну вроде музыки или театров, и просто потолковать о жизни. Мы теперь никогда не расстанемся. Да, Люк?       Я ещё плотнее закрыл глаза и прижался лицом к жёсткой подушке.       — Да, Тьенну?       — Да, да, — сонно ответил Этьен. — Спи.       Под утро похолодало ещё сильнее, и мы сами не заметили, как сбились в кучу подобно озябшим животным. Леон умудрился влезть меж нашими с Этьеном циновками и разметать по нам руки. Но от него исходило тепло, даже жар, как от полуденного солнца, и я не стал будить или отодвигать его; лишь завернул ступни в одеяло и, улыбнувшись чему-то неведомому и неосознанному, вновь провалился в сон без мук и сновидений.