IX
19 марта 2023 г., 16:43
Проснувшись, я услышал приглушённые голоса Этьена и Леона, а, приоткрыв глаза, увидел их самих. Они сидели в углу комнаты и гладили Изольду, которая скакала между ними и норовила лизнуть в улыбающиеся лица. Они составляли собой занятный, изящный и гармоничный контраст: тёмные кудри Этьена сближались с взъерошенными светлыми, почти льняными локонами Леона, когда они склоняли друг к другу головы, и это было красиво и притягательно. Я поймал себя на невозможной, рождённой наполовину дремлющим сознанием мысли, что хотел бы увидеть, как переплетаются их пальцы: золотисто-смуглые и белые, к которым, должно быть, совсем не пристаёт загар.
— Твоя собака грызла мой футляр, смотри, — сказал Этьен.
Леон только пожал плечами.
— Щенки вечно что-то грызут. Тебе бы следовало убрать его подальше. Давай растолкаем Люка? Нам пора собираться.
Уже давно рассвело, и даже сквозь закрытые ставни в комнату сочился свет. Утро было наполнено тихим ржанием коней за окном, запахом выпеченного хлеба, весёлой перебранкой рабочих постоялого двора и почти домашним звоном посуды. Я слышал и ощущал всё это много раз, но сейчас услышал, почувствовал — а это совсем разные вещи. Обратив взгляд ввысь, я снова открыл в себе дар находить красоту в трещинках на потолке, в плавном скольжении света и тени. Я приподнялся на локтях, и мои спутники тотчас повернулись ко мне.
— Ты всегда так долго спишь? — засмеялся Леон.
— Ты, должно быть, хотел сказать: «Доброе утро, Люк»? — сказал ему Этьен нарочито нравоучительным тоном, и теперь улыбнулся и я.
Наскоро перекусив, мы поспешили к почте, чтобы успеть на дилижанс. Я всегда любил дороги: вид плывущих за окошком пейзажей, вид чужой размеренной жизни как-то по-особому успокаивал меня. К счастью, мне досталось место у окна; к несчастью, рядом со мной сел Леон с Изольдой на коленях — трудно было сказать, кто из них вёл себя хуже. Они одинаково много крутились, вскакивали, перевешивались через меня, чтобы обозреть окрестности, безбожно толкались и восклицали нечто бессвязное каждый на своём языке. Мне оставалось только беспомощно оглядываться на Этьена, который сидел позади, обнимая скрипичный футляр, и читал газету. Наконец поток энергии Леона иссяк, и он затих. Утомившаяся Изольда переползла ко мне на руки, а он сам в дрёме умостил голову на моём плече. Я попытался стряхнуть его, но у меня ничего не вышло; тогда я вздохнул и покорился судьбе. Его волосы, от которых исходил лёгкий, завораживающий запах тепла и луговых трав, задорно щекотали мою щёку, когда я поворачивал голову.
Через пару дней нам открылся величественный и порочный лик Парижа, сердца Франции. Здесь мы действительно могли замечательно затеряться; город кишел людьми самых разных мастей, как гигантский муравейник. Я никогда не видел такой разношёрстной суеты в Англии, ни в одном из мест, в которых бывал. Мы решили не тратить деньги на комнаты в гостиницах, а снять дешёвое жильё в каком-нибудь из кварталов; после раздумий и переговоров с возницами наш выбор пал на квартал Марэ.
Именно там — в его восточной части — мы и поселились. Наша новая обитель располагалась в длинном доме на четвёртом этаже; это были две крошечные комнаты, практически не меблированные, но с камином и даже с кое-каким запасом дров и угля. В Париже было холоднее, чем в Лимузене, и воздух казался мне сырым, злым и зловонным. Этьен тоже заявил, что ещё не видел столь грандиозной выгребной ямы; однако нельзя было отрицать, что город впечатлил нас всех, но Леона — особенно. Он не желал слушать ни зубоскальства Этьена, ни моих тихих английских претензий шумному Парижу, сотканных из меланхоличного молчания. Он готов был посвящать ему оды, если бы умел их слагать. Его безмерно восторгал даже кофе, который он впервые попробовал в одном из заведений знаменитого Латинского квартала.
Этьен заплатил хозяину комнат за два месяца вперёд. Всё время, пока они беседовали, Леон порывался вскочить и вмешаться — мне с трудом удавалось удерживать его подле себя за локоть и шёпотом уговаривать не встревать не в своё дело.
— Это же ужас что такое! — накинулся он на Этьена сразу после того, как хозяин вышел за дверь. — Ты даже не поторговался, а он вытряс у нас кучу денег, этот презренный ворюга! Сейчас мне не хватает тут твоего торгаша-отца; он бы не стал такое терпеть! И почему это не моё дело, Люк? — сердито обернулся он ко мне и вытряхнул свою руку из моей хватки.
— Если тебе так его не хватает, никто не мешает тебе вернуться в деревню и попроситься ему в сыновья, — сказал Этьен. — Может быть, с тобой ему повезёт больше, если только ты выучишься молчать.
— Я бы сейчас охотно съездил тебе по физиономии, если бы не понимал, что начал первый, ну, про твоего отца, — огрызнулся Леон. — Нечего насмешничать, ясно? Вот с ним, — и он яростно тряхнул головой в сторону двери, — ты был самой любезностью, и совершенно напрасно!
— Послушай, — не выдержал я. — Это огромный город, который живёт по законам огромного города, а не по провинциальным деревенским; к тому же ты сам слышал, как нам отказывали, когда узнавали, что с нами охотничья собака, да и мы трое не очень-то похожи на родственников, за каких себя выдаём.
Он надулся и отвернулся, но спорить не стал: видимо, я оказался неплохим медиатором. Впрочем, долго сердиться у Леона не выходило. Пару мгновений спустя он уже висел на окне, высунувшись наружу наполовину.
— Только подумайте, мы в Париже! А скоро будем и в Болонье!
— Может быть, и не скоро, — отозвался я.
— Почему нет, если мы все трое будем работать? — он уселся на подоконнике и вдруг озадачился: — Да, а как и где здесь находят работу?
— Это зависит от того, какую работу ты ищешь, — проговорил Этьен. — Чем ты хочешь и, главное, можешь заниматься?
— Ну, так-то я бы хотел играть в каком-нибудь театре, как моя мать. Я рассказывал вам, что она играла в театре? Их здесь так много, театров, наверное, всем места хватит.
— Если ты зритель с монетами в кармане — наверняка. И какая театральная школа тебе ближе — Мольера или Расина?
Леон нахмурился. Поскольку Этьен не спешил пояснять ему свои слова, мне снова пришлось вмешаться:
— Он хочет сказать, тебе нравятся комедии или трагедии?
— Трагедий и в жизни полно, — ответил он, не задумываясь. — Люди приходят в театры отвлечься от своих тягот, а не поглядеть на чужие.
— Чужие всегда привлекательнее, — возразил Этьен. — На пытках и казнях народу собирается не меньше, чем в театрах. И после этого ты ещё что-то находишь в нашем прекрасном мире?
— Перестань нести вздор! Лучше скажи мне, как попадают в театры? К кому там обращаются?
— Думаю, к управляющему.
— Значит, мне надо пойти к управляющему… — Леон развернулся к окну и мечтательно посмотрел вдаль, на тёмные крыши соседних домов. Целый город крыш. — Буду заходить во все театры подряд на том бульваре, где мы сегодня прогуливались.
— Зачем растрачиваться по мелочам? Ступай прямиком в «Комеди Франсез», — Этьен еле удерживался от смеха, я видел это по искрам в его глазах.
— О, я что-то про него слышал! А где это? Ты мне расскажешь?
Это было уже слишком. В моменты, когда Леон простодушно принимал сарказм за чистую монету, мне становилось жаль его, и эта жалость была столь острой, что больно покалывала сердце. Он не был виноват, что мы с Этьеном могли говорить между собой на неведомом ему языке — языке образованности и просвещения.
— Этьен шутит, — сказал я мягко и одновременно тронул Этьена за локоть. — Ты слышал про этот театр, потому что он самый крупный и знаменитый во Франции, «Дом Мольера», который был основан королём и управляется двором. Чтобы туда попасть, надо немало потрудиться на сцене, иметь выслугу, репутацию и кое-какое признание. Существуют целые актёрские династии.
— А-а… — протянул Леон с лёгким разочарованием. — Что ж, может, когда-нибудь… А если и нет — мы же будем в Болонье. Там полно своих больших театров.
— Ты можешь остаться в Париже, если тебе тут понравится.
— А тебе что, так хочется от меня избавиться? — улыбнулся он, довольный шуткой и не подозревающий, сколь много истины содержала она в себе на самом деле.
Мне стало вдвойне горько. И от того, что он ничего не понимал, и от своей собственной убогости и несостоятельности как человека. И всё-таки я пережил ещё один день, и пережил его с наименьшими потерями; муки уже не вгрызались в меня так яростно, как прежде. В этом была и его заслуга. Но эти мысли были моей тайной, а явью было то, что я вызвался сходить к фонтану за водой, чтобы мы могли убраться в комнатах и хотя бы частично смыть с себя дорожную грязь и пыль. Леон тотчас увязался за мной. Он не мог упустить новой возможности пройтись по парижским улицам и лишний раз поглазеть по сторонам. Его увлекал всякий прохожий, будь то наглый столичный нищий, разодетый франт или же упрятанная в многослойный наряд дама. Последние вызывали у него повышенный интерес; он не делал разницы между простыми работницами и благоухающими достатком нарядными особами и улыбался каждой с обезоруживающей провинциальной открытостью. Я подумал, что Этьен был не так уж неправ, когда рассуждал о том, что Леон быстро сбежит к одной из прелестниц — если не в Париже, то в Болонье. И ещё я подумал о том, что хотел бы на несколько мгновений увидеть мир его глазами, хороший мир, раскрашенный в сочные цвета радости и надежд. Моё зрение было иным. И хотя я всё ещё мог наблюдать, чувствовать и любить красоту, я находил её не там, где он.
Когда мы вернулись, Этьен уже успел разобрать вещи и смахнуть пыль с окон. Одну комнату было решено использовать в качестве кухни, а также поставить туда вёдра и хранить там воду, которая бы пригодилась для умывания. Шифоньер нам заменяли два больших потёртых сундука; стулья — грубо сколоченная скамья. Она же была и столом: разложив еду прямо на ней, мы уселись на пол, как бедняки из бедняков, и немного поели. Леон то и дело порывался бежать на улицу, и мы еле отговорили его: это был ночной Париж, наполненный самыми разными людьми, а не мирная деревушка в Лимузене, где все знали друг друга наперечёт.
— Тогда поиграй для нас, — Леон открыл сундук, достал скрипичный футляр и сунул в руки Этьену.
— Если это удержит тебя на месте…
— Это — удержит, — заверил он с улыбкой и, бесцеремонно схватив меня за запястье, потащил за собой к скамье, будто в зрительный зал.
Леон уселся внезапно строго, сложив руки на коленях, как прилежный школяр. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру, выпрямиться и выровнять ступни, затёкшие от долгого неудобного сидения на полу. Этьен, подкручивающий колки, поднял голову от скрипки и удивлённо взглянул на нас.
— Как торжественно! Я начинаю бояться, господа. Какие будут пожелания? Что для вас сыграть?
— Что хочешь, — ответили мы одновременно, не сговариваясь, одинаково зачарованные ожиданием чуда, которое рождал союз инструмента и его владельца.
— Что хочу… — отрешённо повторил Этьен, убрал волосы за спину одним движением головы и умостил скрипку между шеей и подбородком.
Один этот жест поражал красотой и выразительностью. А потом из-под его смычка полилась чистая мелодия, какой я ещё ни разу не слышал. Волны и трели сменяли друг друга, сталкивались и расходились, пели, улыбались и рыдали, жили и умирали. Я почти перестал дышать и очнулся только когда Леон спросил необычайно тихим голосом:
— Откуда ты это взял?
— Что взял? — Этьен прислонился к подоконнику и озадаченно улыбнулся.
— Ну, я помню… ты говорил… Тартини, Вивальди, Моцарт, другие… кто это сочинил?
— Да никто не сочинял. Это называется «импровизация».
Леон встал со скамьи. Ни один из нас не объяснил ему значения вычурного слова, но он, кажется, и не нуждался в этом.
— Ты хочешь сказать, что сам это придумал? Только что?
Получив в ответ кивок, он приблизился к Этьену, который уже уложил скрипку в футляр, и теперь заговорил со знакомым нам торопливым жаром, в котором слышался хрипловатый перезвон непролившихся слёз:
— О господь! Отдай мне свои руки, свои божественные руки! И свой ум! И свою душу!
Леон схватил ладони Этьена в свои и держал с пылкой осторожностью, а я изумлённо смотрел и слушал, как он самым бесстыдным и возвышенным образом разбирает моего Розенкранца по частям.
— И даже душу? Это слишком тяжкая ноша для тебя, маленький светлый дьявол, — негромко проговорил Этьен, и я не знал, отшутился ли он по обыкновению или же отвечал серьёзно.
Леон рассмеялся.
— Хорошо, руки можешь оставить. Надо срочно вернуть их к падре Мартини… Но сначала — вот! — я не успел и глазом моргнуть, как он поднёс кисти Этьена к губам и горячо расцеловал кончики пальцев.
Тот зарделся и высвободился; сквозь обиду и укол в самое сердце я разглядел, как он хорош, когда смущается, и в это мгновение он был так хорош не для меня. Позже, когда полный впечатлений и вина Леон наконец уснул вместе с устроившейся у него в ногах Изольдой, я взял свою циновку, одеяло и перенёс во вторую комнату.
Этьен мгновенно понял призыв, пришёл следом, лёг рядом и обнял меня.
— Во что ты верил, когда был ребёнком, Гильденстерн?
— Как и все, — прошептал я. — В нянюшкины сказки, — и принялся стягивать с него сорочку из тёмного льна, покрыл поцелуями обнажившиеся плечи — поцелуями горькими, как смола, чей хвойный запах в моём сознании был неразрывно связан с Этьеном. Канифоль. Но разве этот акт признания и близости, выраженный в алчном скольжении губ, был хотя бы вполовину таким одухотворённым, который я наблюдал в поцелуе Леона?
— Да, эта религия у всех детей одинакова, — Этьен изогнулся навстречу моим касаниям. — Я тоже в них верил, особенно в одну. Про чудесную страну, дорогу к которой могли найти только чистые сердцем и духом. Что же нам теперь остаётся, кроме как разделить его сердце на троих? — и ласково, но чувствительно прикусил мой подбородок. — Нет, признай, что он забавный.
— Продолжайте растаскивать друг друга на куски, у вас это хорошо выходит, — я тоже освободился от сорочки, потому что хотел чувствовать его всего всем своим телом. Я не желал довольствоваться частями. — Но, прошу, не цепляй его больше, не стоит.
Этьен улыбнулся и ахнул, когда я отстранился и обхватил его пальцами снизу.
— Мой добрый Люк… — шепнул он прерывисто. — Ты знаешь, что на самом деле ты сама доброта?
— Дело не в этом, — я придвинул медный канделябр к нашей циновке таким образом, чтобы он мог видеть всё, что я делаю с ним своей рукой, своей душой, своей ревнивой страстью. — Дело в том, что он не понимает и трети твоей иронии. Это нечестно.
— …и само благородство, — добавил он с каким-то особенным выражением глаз и снова заговорил сквозь тихий протяжный стон: — Мы знали эти сказки и верили в них, и что же мы с тобой знаем сейчас? Что этот мир катится в пропасть вместе со всеми нами. И если мы не в силах ничего изменить — то почему бы не насладиться поездкой?
Поездкой в пропасть или в Болонью? Я не мог найти верного ответа — нам одинаково подходили оба, однако мог подарить ему это наслаждение, греховно-сладкое и необходимое. При свете единственной свечи я видел, как он алеет лицом, мой циничный, мой тёмный романтик Розенкранц, познавший жизнь в самом нелестном свете и так и не познавший смерти; но Леон переиграл меня и на этом поле. Едва ли это было то самое священносмущение, которое мы видели несколькими часами ранее.
***
Следующую неделю мы посвятили поискам работы. Мы выходили из дома сразу, как рассветало, облачившись в красивую одежду Этьена, и постепенно нам всем улыбнулась удача. На четвёртое утро Этьену посчастливилось найти место в одной из крупных аптек; Леон бегал по маленьким театрам на бульваре дю Тампль; я же бестолково бродил по улицам, читая вывески и надеясь, что меня озарит идея, где я смогу быть полезен, пришлый чужак-англичанин без роду, племени и особенных талантов. Я боялся не справиться с тяжёлым трудом и по старым английским привычкам выходца из достойной семьи слегка презирал его, а заодно и себя — потому что находился не в том положении, чтобы выбирать. Нужно было браться за любую работу, посетить несколько фабрик и мастерских. В один из дней я приметил маленькую нотариальную контору некого мистера Грина — вероятно, моего земляка — и зашёл спросить, не требуются ли ему помощники, способные быстро и грамотно писать на французском и английском. Грин долго беседовал со мной о моём образовании и умениях, и даже проверил кое-какие на деле; но поскольку я не мог предоставить ему рекомендаций и похвастаться опытом, жалованье мне было предложено самое скромное. Впрочем, это было лучше, чем ничего. Весьма воодушевлённый маленьким успехом, я рассказал о нём Этьену, едва он появился на пороге после своего первого трудового дня. Шатающийся от усталости, он обнял и поцеловал меня; мы поужинали остатками нашего скромного завтрака из хлеба и подсохшего сыра и покормили Изольду обрезками мясных жил, купленных на ближайшем рынке. Я ожидал, что Этьен тут же захочет прилечь, но он взялся за скрипку. — Теперь ты наконец осознаёшь, какого дьявола выбрал в спутники? — засмеялся он, поймав мой удивлённый взгляд. — Сначала ты намучаешься на службе, а после — выслушивая мои музыкальные потуги. Скажи, когда больше не сможешь терпеть. Я уйду на крышу и навлеку на свою голову проклятье всех соседей. — О нет, мой друг, оставайся здесь и почивай на лаврах, которые мы с Леоном приготовили для тебя. — Да, а где он? Он заходил сегодня домой? — Один раз, после обеда. Взял щенка, пробежался с ним до ближайшего парка, вернулся и опять ушёл. — До ближайшего парка? Хорошо, что он ещё не прознал про сады Тюильри. Знаешь, — туман задумчивости бросил лёгкую тень на его лицо, — утром он просил меня обучить его нотной грамоте. — И что ты ему ответил? — Чтобы прежде обучился обычной. — Да ты, верно, просто испугался, что он обойдёт тебя в игре, — сказал я в шутку, в которых никогда не был мастером, однако Этьен посмотрел на меня серьёзно. — Но я вовсе не удивлюсь, если так случится, — проговорил он. — Я ещё никогда не видел столь великой и чудовищной воли к жизни и любви к ней. Продержаться в таком адском котле, как дворянский замок, где тебя почитают за пустое место, и самому не сделаться дьяволом — мало кому под силу. В тот же миг дверь скрипнула, будто по заказу, и разрумянившийся от бега по крутой лестнице Леон ворвался в комнату, споткнувшись о порожец. Изольда с лаем бросилась ему навстречу. — Ну что, как у вас? — спросил он скороговоркой, приласкал щенка и тотчас устремил взгляд на скамью, служившую столом. — А тут у нас что? То, что ели утром? А больше ничего нет? — и тут же ответил сам себе, набивая рот сыром: — Форофо, это тофе пойфёт. Как профёл тфой перфый день, Тьенну? — Если не считать того, что я еле передвигаю ноги, то вполне терпимо, — сказал Этьен. — У Люка тоже есть место. Как твои театры? — О, замечательно! — откликнулся он с пылом, и всё же я уловил слабый отзвук досады в его голосе. — Представьте, один из старых актёров в самом маленьком театре на бульваре помнит мою матушку! Когда мы разговорились, он сказал, что я очень на неё похож. Я вздохнул. Любить мёртвых, особенно тех, кого почти не знал или не помнил, было нетрудно. Образ раз за разом облагораживался, обтёсывался, превращаясь в существо иного толка, и все обвинения, бессмысленные и бесполезные, высыхали на нём мгновенно, как капли воды под жарким солнцем. Любить живых было куда сложнее. Я сложил в голове нехитрую картину о романе беспечного кутилы-виконта и бедной красавицы-актрисы, отдавшей себя под его ненадёжное покровительство и сомнительное обеспечение. Картина оказалась тривиальна и стара, как мир, а плод этой любви сидел перед нами сияющий, ослеплённый и очарованный местом, в котором был зачат. Мысль о том, что Париж, как и любой другой большой город, может безжалостно сломать его, пришла внезапно. И она очень мне не понравилась. Мне захотелось сказать ему что-то приятное, ободряющее, но я так и не сказал этого, и сознавал, что не скажу. — А что тебе сказал управляющий? — поинтересовался Этьен. — Так, всякое. Ну, первым делом он спросил, работал ли я в театре прежде. Они все это спрашивают. И всё время так косился на меня, пока я говорил. А тот старый актёр, Жолей, сказал, что по виду я им вполне подхожу, а вот как открою рот… — Леон глотнул вина и продолжил: — Сказал, что управляющий не станет месяцами возиться с моей речью и изничтожать помесь крестьянского с окситанским ради свежей пары небесных глаз, — он старательно выделил последнюю тираду, которую наверняка дословно воспроизвёл по памяти. — Ну, речь и речь… Что же я с ней поделаю? Как слышал, так и говорю. — Попросился бы в мимы. — Сам туда просись, — отмахнулся Леон, не распознавая насмешку. — Это Париж, а не ярмарка. — Чем же Париж не ярмарка? По мне, так самая настоящая. — Значит, места ты не получил? — спросил я, опасаясь, что незначительный спор обернётся склокой. — Нет, получил. Буду присматривать за лошадьми, а там, может, кое-чему и научусь. — У лошадей? — улыбнулся Этьен, рождая очередную колкость, и теперь я посмотрел на него довольно сердито, а затем сказал то, о чём не мог помыслить ещё мгновение назад: — Я могу заниматься с тобой после службы, если ты хочешь, Леон. — Спасибо, — отозвался он, нежданно сконфуженный, но обрадованный. — Разумеется, я хочу, мог бы и не спрашивать. — Рекомендую — Люк прекрасный учитель, — сказал Этьен. — Ты едва ли хуже, если кюре ставил тебя за старшего ещё мальчишкой, — ответил я и бросил на него ещё один многозначительный взгляд. Этьен истолковал его верно. — Месье аптекарь обещает мне один выходной в неделю, кроме воскресенья, если останется мной доволен; мы можем поделить между собой уроки. К тому времени, как он завершил фразу, Леон уже улыбался во всю ширь своей полудетской, полубеспечной души. После мы заговорили об обещанных нам жалованьях и дружно посмеялись над тем, как невелика вышла сумма за день. А ведь немалую часть нам предстояло откладывать на поездку. — Конечно, ни в один приличный оркестр меня не примут, — проговорил Этьен в раздумье и жестом остановил Леона, который кинулся было спорить. — Но есть ещё и бульвары; там все друг другу ровня, пусть и соперники. По крайней мере никто из прохожих не станет выспрашивать, как долго и старательно ты учился и где служил, прежде чем кинуть монету в твою картонку. Я не мог поверить своим ушам. — Бульвары? Монету в картонку? Ты собираешься играть на бульварах, как те твои цыгане? — Да, — ответил Этьен. — Чем я сейчас не цыган? Без дома, в изгнании, странствии и бедности, зато при скрипке. И я ничуть этого не стыжусь. Мы сами пошли по такому пути. — И правильно делаешь, что не стыдишься, — горячо поддержал его Леон. — Я видел музыкантов на бульварах, а ты играешь куда лучше многих, Тьенну. Когда пойдёшь туда, скажи. Я пойду с тобой. — А ты-то что будешь там делать? — Носить твою картонку и отгонять идиотов, которые вздумают к тебе пристать. Когда я представил эту картину, мне вновь захотелось рассмеяться; кроме того, я подумал, что это такое зрелище очень развеселило бы мою Люсиль. Я всё ещё продолжал думать за себя и за неё, как делал всегда. — Прекрасно, — сказал Этьен. — Значит, решено. Нужно только дождаться тёплых дней, потому что скрипку можно испортить на холоде. А Люк будет изображать первого слушателя и привлекать к нам внимание. — Первое — пожалуйста, мне и изображать ничего не потребуется. Мы подбросили дров в камин. Греясь в ласковом жаре огня, который теперь не был моим милосердным убийцей — а был милосердным помощником в ином, общепринятом смысле — я размышлял о том, что по странному стечению событий и судеб впервые чувствовал себя принадлежащим семье: крохотной, безбожной и странной, но подходящей мне.
