Зависть

Впервые Азик встретился с новоиспеченным ангелочком на «переговорах». О каких только переговорах до этого шла речь нихуя не понятно. Всё, как всегда, всё по старинке: «Остановись, не совершай Апокалипсис, и Бог не накажет тебя» бла-бла-бла. Чисто технически, Он уже их всех наказал, изгнав в Ад, но так уж и быть, не суть. В общем, не задались у них как-то переговоры, только время зря проебали. Хотя понаблюдать-то за, совсем ещё дитём ангельским, было довольно интересно. Азик давно таких не видел. Чистый, с открытой душонкой, праведный весь такой, с этими огромными крыльями за спиной, чуть ли не белым светом весь сияет, тьху. Григория-то дьяволёнок знал, не был лично знаком, уж не доводилось, но знал о нём. Старозаветная курица с перьями, что уж с них взять. Их, на самом деле, не так много и осталось — с рождением, бля, Иисуса, пришли новые заповеди, законы, бе-ме, но ангелы Старого Завета, времени прошлого; ангелы старых заповедей, существующие ещё до рождения Христа, ведь остались, ангелов же не выбросишь, как игрушки, ага. Вот Боженька, видно, и решил старозаветных тоже на новый лад перестроить. Как роботов, просто перепрограммировать, делов-то ёпть. Только не задача — не все с перепрошивкой мозгов были согласны. Таких вот «не согласных» Боженька показушно подчистил, и претензий как не бывало. Тот день, наверное, весь Рай вечно помнить будет — пасть никто не хочет. Новоиспеченная пернатая зараза же подбешивала. Весь такой благой, весь такой непорочный. «А какая она на вкус?» В Азике после этих слов такой азарт взыграл, он уже было хотел протянуть ангелочку бутылку колы, со словами «а ты сам попробуй». Но Мессир, наверное, не одобрил бы уебал бы. С этим чертила рисковать не стал, но ангелочек, всё же, прочно засел в голове. Азарт штука хитрая — взыграет быстро, а успокоить сложно. Непорочного, такого потерянного, такого чистого и невинного, его так хотелось совратить, так хотелось столкнуть с тропы Божьей и увидеть глаза по пять копеек, когда тот осознает, что натворил что-то грешное. Азику до боли в рёбрах хотелось это увидеть. Во второй раз они встретились в дряхлой гостинице, когда Азазелло предлагал остановить Сатану. Они тогда пропустили по чашечке Доместоса, пусть чертёнок и скривился, чувствуя отвратительный вкус моющего на языке. Но, благодаря этому, наверное, он без проблем, словно на сеансе у психолога, разлёгся на диване, начиная заёбывать ангелочков своими заморочками. Однако, закрыв глаза на это происшествие, его визит всё же оказался более плодотворным, чем предполагалось. Идея — есть, план — есть, цель — остановить Апокалипсис. Он даже совратил старозаветного Григория на этот план, что значительно увеличивало шансы на удачный исход. Вот только удача, кажется, явно была к ним неблагосклонна, потому что старозаветный всё проебал. Новоиспеченная крылатая зараза, в этом тупом берете, Антихриста-то спасла, тем самым приближая кончину всего мира. Азик словами передать не может, как же сильно он, сука, злился. Как же сильно, блять, хотелось набить морду этому праведнику, что б ни единого живого места не осталось. Ему хорошо, он потом на своих крылышках в Рай вернётся дифирамбы петь, а ему снова в Аду гнить, выполняя каждый день ебанутые поручения Мессира. А тут, если уж сильно не повезёт, то ещё и сыночка его, выблядка этакого. Мурзилка бесил конкретно, Азик спал и видел, как душит его подушкой, как вгоняет морально в тупик, как по одному выщипывает пёрышки из отвратно-ослепительных белых крыльев… Хотя что-то, если честно, казалось чертёнку до жути неестественным. Неправильным таким, таким скользким и неуловимым. Тяжело было, в районе груди. Там, где предположительно должна быть душа. Азика это очень бесило, а значит и новоиспеченный ангелочек бесил сильнее. В третий раз, прям благословение Божье, они встретились случайно. Октябрь в этом году, кажется, выдался до ужаса коротким. Похолодало быстро и незаметно. В какой-то момент пришло осознание, что деревья уже почти полностью голые. И дожди стали лить до неприличия часто. Азик, если честно, дождь не любил. Холодно, сыро, слякотно. Одним словом — мерзость. Люди в интернете все дружно кричали, что дождь — это атмосферно, это так комфортно, успокаивающее, но нихрена подобного. Хотя может это просто Азик странный. Ну, он в принципе по своему существу кардинально отличается ото «всех», не так ли? Но один раз — это случилось только один раз — он, наверное, уподобился низкородным людишкам. День выдался реально паршивым. Сатана без передышки гонял его то туда, то сюда, то хуй пойми куда, всё ему было нужно и там, и не там, и вообще нигде. Замотался чертёнок нормально так. Устал не реально, будто целый день огороды вскапывал. Отвратительно. Да и вообще всё заебало. Достало всё. Хотелось такого простого, человеческого отдохнуть. Просто ничего не делать, расслабится полностью, забыть вообще о тех Рае и Аду, о ебанутом Мессире, о конченом Боженьке, о бесячем новоиспеченном ангелочке… Особенно о нём. Тот неприлично часто крутился в мыслях демонёнка, чем раздражал ещё сильнее. Азику тишины хотелось, вот чтобы только он и белый шум в голове. Он устал, так устал. Не нравится ему демоном быть, но разве человеком лучше? Или ангелом? Петь оды «О Великому» дни напролёт? Но спокойствия всё же хотелось невыносимо. Так яро. Так… по-людски. «Очеловечился всё-таки», — хмыкнул мыслям чертила, ощупывая карманы на наличие сигарет. Ему, как демону, особого толку от них не было, но он самим процессом наслаждался. Эстет в каком-то роде. Нравилась ему просто эта картина, ощущения, как дым заполняет лёгкие. Сигареты и его успокаивали, просто немного в другом контексте. На крыше панельки было намного холоднее, чем внизу. Ветер тут был резче, зябче. Он порывами впивался в каждый открытый участок тела. Иголками врезался в ладонь, держащую сигарету. Кончики пальцев и костяшки слегка краснели, а внутренняя часть кожи покрывалась тонкой паутинкой капилляров. Со временем пальцы начинали слегка дрожать. Зажигалка сработала только с третьего раза. Азик недовольно фыркнул, заворчал для приличия и, зажав сигарету между зубами, накинул на голову капюшон. Начало моросить. Капюшон полностью не защищал от стихии, мелкие капельки дождя периодически попадали парню на лицо, но он, удивительно, не обращал на них так много внимания, как обычно. Горизонт стал более расплывчатым. Общая картина города перед глазами внезапно посерела. Азик нашёл это достаточно драматичным. Достаточно философским и драматичным. Стало не противно, как всегда. Стало смешно и чуть тише, чем обычно. Позади внезапно скрипнула дверь. Послышались тихие, неторопливые шаги, но незваный гость вдруг остановился, застыв в нескольких метрах от него. -Азазель? Ему и не нужно было услышать голос, чтобы понять, кто это. Чужую энергию он, удивительно даже для самого себя, хорошо помнил. Ни у кого не могло быть такой светло-ванильно-чистой энергии, кроме как у Мурзилки. Молчание длилось долго. Азик продолжал скуривать сигарету, не оборачиваясь и ничего не говоря. Чувствовал, как спину прожигали взглядом. На секунду стало до ужаса забавно со всей ситуации. Интересно даже, чего же ангелочек ждёт? Чего ему надо? Спустя несколько секунд, напряжение всё же слегка взросло, и уж очень трепало чертёнку нервы. И так голова болит нещадно, а тут ещё одна мигрень нарисовалась. -Слышь, Мурзик, ты либо вали нахуй, либо садись и не юли, — слегка хрипло бросил ангелу Азик, плотнее кутаясь в курточку. — И без тебя уже нервы в пизде. Свалить нахуй Даниэль, видимо, не решился, поэтому осторожно, будто демон может его целиком за раз съесть и не подавится, сел рядом с ним. Какое-то время смотрел на профиль чертёнка озадаченно, будто глубоко о чём-то задумавшись, а потом с тихим вздохом устремил взгляд на горизонт. -Что… ты тут делаешь? — неуверенно поинтересовалось чудо в перьях. -Терапия. Нервишки лечу, — безэмоционально выдал Азик, затягиваясь вновь. Через пару секунд сигарета сменилась на новую. Ангел молчал, никак ответ не комментируя. Он знал, что такое терапия, но никак не мог понять, что именно Азик имеет ввиду. Терапия, это разве, ну, не когда два человека вместе что-то обсуждают? Когда один жалуется, а второй слушает? Как было у них, когда Азик заявился к нему и Григорию в номер. Ему так именно он и объяснил. Так как у чертёнка тогда может быть терапия, если он один? Ещё одна метафора? Или очередная человеческая загадка? Демон скосил глаза на пернатую проблему и прыснул, только завидя его выражение лица. -Не грузись, крылатый, — посмеялся демон. — Просто отдыхаю. День тяжелый был. -А, эм, понятно, — стушевался Даниэль, неловко отвернувшись. — А я вот… решил посмотреть на вид. С высоты. Григорий сказал, что город так красивее выглядит. Да и он сказал, что крыши — это хорошие места. И дождь ещё идёт. Я люблю дождь. Сразу так хорошо становится. Азазель с долей презрение устремил взгляд на ангела. Тот улыбался, ярко-ярко, ярче чем светились его крылья и что-то в груди у демона произошло странное, в который раз. Грудную клетку словно тисками сдавило, но не понятно — от этого плохо или хорошо. Двояко. -С высоты? — с усмешкой уточнил Азик. — Пока на крылышках сюда летел не насмотрелся, что ли? -Мы… не совсем так сюда попадаем, — с долей неловкости уточнил Даниэль. — Хотя, ты демон, откуда ты можешь знать. Азик захихикал, однако его хихиканье постепенно переросло в настоящий гогот. Ангел устремился на него, удивлённо хмуря брови. -Шучу я, Мурзилка. Конечно, я знаю, как вы к людям спускаетесь. -Знаешь? — искренне удивился ангел. — Но ты же демон! Откуда ты можешь знать… -А я с первой нашей встречи понял, что ты долбоёб, Мурзик, — недовольно фыркнул Азик. — Интересно, все новозаветные сейчас такие, или один ты? Тебе вообще лет-то сколько? -Лет? Азик вытаращился на рядом сидящего, как на умалишённого. -Блять, ангелочек, ты долбоёб, но не настолько же. Словно с запоздалой реакцией, но Даниэль вспыхнул негодованием. Гнев — это страшный грех, которого он не мог себе позволить. -Прекрати, Азазель! Твои оскорбления глупы! Я… я первый раз среди людей, поэтому мне всё ещё в новинку, — помедлив несколько секунд, ангел что-то прикинул у себя в голове, кивнув своим расчётам. — Ну, мне, наверное, около шести столетий? Азик, не выдержав даже драматичной паузы, громко заржал, чуть не завалившись на спину. Шесть столетий! Он-то думал, что ему хотя бы тысячелетие есть, а он… да он же ещё совсем ничего не знает! -Ха-ха, я был уверен, что ты старше, — утирая выступившие слёзы, поделился Азик. — Тц, из-за тебя, Мурзилка, я сигарету впустую просрал. В этот раз зажигалка сработала с первого раза. -И что смешного? — как-то оскорблённо заявил ангел. — Да, мне шесть столетий, но ты не на много старше, Азазель. Просто… среди людей дольше. Чертёнок прыснул снова. -Кажется, нынешняя молодёжь вообще не знает историю, — он выпустил дым, какое-то время наблюдая, как он постепенно рассеивается в воздухе. — Я, Мурзилка, Азазель — ангел Смерти. Падший ангел, если быть точнее. Дождь моросил и моросил, всё никак не переходя на ливень, словно испытывая терпение. -П-погоди… — Даниэль ошарашенно нахмурился, медленно переводя взгляд с Азика на свои ладони. — П-погоди, то есть… ты — тот самый Азазель? -Дошло наконец-то, — хмыкнул чертёнок. -Нет… нет, но как? Азик уставился на него, как на идиота. -Что как, пернатый? -Я думал… что все изгнанные, кроме Сатаны, умерли! Взгляд парень вновь направил на горизонт. Совсем темно стало, не разглядеть совсем ничего. Лишь горящие окна в домах дают понять, что ты всё ещё в городе, а не где-то в беспросветной глуши. -Нихуя, — всё, что выдохнул в ответ Азик. -Но как ты тогда… Вопроса Даниэль, почему-то, так и не задал. Ну, может оно и к лучшему. Азазелю вообще глубоко наплевать. Ему не положено, как бы общаться с ангелами, но он почему-то сделал исключение. Пусть бесячая крылатая задница скажет уже за это ему спасибо. -А падать… больно? -Очень. Отчего-то становится некомфортно. У Азика внутри вдруг начинает бурлить то, что люди называют чувствами. Становится тревожно страшно, но в тоже время приятное тепло разливается внутри. Но одно, одно, что-то непонятное до сих пор, ещё с первой встречи, что-то давит очень сильно, затягивает куда-то вниз, в воронку. В бесконечную пропасть. Чертёнок вдруг вспоминает, почему ненавидит дождь. Сыро, холодно, мокро, а ещё мысли всякие тупые лезут в голову. Азик их не любит, ненавидит люто даже. Мысли и чувства — не его конёк, вообще не его специальность. Это больше по людям, это больше к Демьяну или Варе Баженовой — пока что единственному человеку, с которым демонёнок знаком достаточно тесно. Братец её всё же не в счёт. Он ж теперь в Антихристы метит ёпть, куда ему там к людскому. Дождь, наверное, шёл и в тот день. Когда его с Небес попёрли. Тогда только немного по-другому всё было, тогда кровавый дождь лил. Буквально, кровь каплями с небес окропила землю. Крови, вообще, в тот день было очень много. Очень. И его собственной там было достаточно. Лопатки прорезает фантомной болью, из-за чего Азик вздрагивает и нервно передёргивает плечами. От Даниэля это, кажется, не укрывается. -Знаешь, Азик, — ангел впервые называет его сокращённым именем. — Я очень много думал. -Так ты, оказывается, думать умеешь? — в своей язвительной манере подмечает Азазель, но Даня не реагирует. -Я… я всё никак не мог, понять, почему ты так себя ведёшь… -Потому что я из Ада, крошка, — Азик всем корпусом разворачивается я к ангелу, выдыхая табачный дым тому в лицо. — Это объясняет вообще всё. -Нет. Нет, ты же сам сказал, что не демон… -Быть демоном и жить в Аду это немного разные понятия, сечёшь? -Не знаю. Никогда не был в Аду, — задумчиво пожимает плечами ангел, задумавшись о чём-то снова. В Азазеле зарождается ненависть. Такая, которой он не помнил и не испытывал уже очень долгое время. Она растекается ядом по всему телу и с каждой секундой всё нарастает и нарастает, заполняя его всего, заполняя весь его разум и радужку глаз. Всепоглощающая ненависть, которая, он даже не знает, неизвестно из-за чего взялась. Но процесс запущен, и он уже не может её остановить. Это как вирус — когда он попал в твоё тело, ты уже не можешь остановить заражение. Азик смотрит боковым зрением на задумчивого Даниэля и у него перед глазами красным застилает, он готов на него накинуться и обскубать ему чёртовы перья крыльев, готов задушить его, наблюдая как жизнь покидает бессмертное существо. Руки слегка дрожат от предвкушения, и он сжимает кулак, из последних сил держась, и делает затяжку. -Ты завидуешь, — вдруг шепчет ему ангел. — Каждый раз, когда смотришь на меня, я чувствую твою зависть. Терпение лопает. Азазель кричит неистово, громко, глаза его ненадолго становятся красными, принимают истинную форму и небольшие рожки появляются на лбу. В соседних домах разбиваются окна, срабатывают сигнализации машин по близости. Где-то, кажется, падает дерево. Удачно гремит гром. Он просто не может причинить Даниэлю боль. Ему ненавистно это, но он просто не может заставить себя причинить боль ему. Словно поводок, который сдерживает, сдерживает крепко, что лишних телодвижений совершить не удаётся. Вместо него, злость падшего познают на себе другие. Ангел испуганно вздрагивает от такого выброса эмоций, ошарашенно и испуганно поднимая взгляд на демона. Тот сжимает кулаки крепко, дышит тяжело и отрывистым движением поджигает ещё одну сигарету. «Последняя», — видит он. Ему вообще не нравится запах табака. У Азазеля внутри всё кипит, словно вода в любом котле Ада, всепоглощающая ненависть готова в любой момент выплеснуться наружу, но он её сдерживает. Сдерживает, перекрывает ей кислород и аккуратно тушит, дабы не разгорелась ещё больше. Хотел спокойствия, Азазелло? Ну да, ну как же, конечно, вот тебе и спокойствие. -Зависть — это один из семи смертных грехов. -Перестань провоцировать меня, Даниэль, — резко наклоняясь к ангелу, шипит Азик. — Я из последних сил сдерживаюсь, чтобы сейчас же не обскубать твои ёбанные ангельские крылышки. Но ангел не отводит взгляд, смело продолжая смотреть падшему прямо в глаза. Ему не страшно. У него ни капли страха в груди. Только чувство, какая-то уверенность странная, что Азик его не тронет. Не посмеет, не сможет ему навредить. Это радует и пугает одновременно. -…только я не могу понять, чему ты завидуешь. Где-то недалеко отсюда взрываются несколько пожарных гидрантов. Азазель выпрямляется, судорожно затягивается, пытаясь сосредоточится на других ощущениях. Если он сейчас тут всё разрушит, Мессир по головке его не погладит. Ему сейчас и так сложно, так что в немилость к Сатане очень не хочется. Не хочется… но сдерживаться уже очень тяжело. -Знаешь, Азазель, — ангел вновь переходит на его полное имя. — Когда я вижу тебя, я тоже… тоже что-то чувствую. Только это не зависть, это что-то странное такое… вот тут вот, — он кладёт руку на грудь. — очень тепло становится. Знаешь, будто… ммм, бабочки летают. Только в животе. Азик фыркает, ничего не отвечая. Зависть. Зависть… Он словно смакует его в уме, будто пытаясь понять истинное значение. Почему-то хочется заплакать. Азазелло затягивается несколько раз подряд, беспристрастно вглядываясь в тёмный горизонт. Руки всё ещё немного дрожат, но это пройдёт. Это пройдёт, в отличии от того, что на его спине. Он затягивается в последний раз, дёргаясь от холодного, зябкого ветра, что пробирается под куртку, иголками пробегаясь по рёбрам, и бросает окурок вниз, с абсолютной отстранённостью наблюдая, как стремительно тот приближался к земле. А затем вскидывает голову вверх, к небу, подставляя лицо мелким каплям дождя. Оно затянуто чёрными тучами, всё намекает на ливень, однако так в него и не переходя. Лишь моросит, так противно и мерзко. В груди у Азика что-то бессовестно тянет на дно. -Ты… скучаешь по ним? — шепчет сидящий на краю крыши ангел. Чертёнок вопросительно вскидывает бровь. Что? Что опять ему нужно? -Я про… твои крылья. Скучаешь по ним? Ощущение, будто бьют под дых, чем-то таким тяжёлым, что ломаются рёбра. Его всего внутри вдруг скручивает пополам, ноги подкашиваются, и голова кружится. Крылья… Крылья, крылья, крылья, его собственные крылья, его душа, его… его всё. Крылья… какие крылья? У него крыльев больше нет, их забрали, их варварски отобрали и скинули его в Ад, одарив копытами и мерзкими рогами. У него крылья забрали н а в с е г д а. -Закройся уже, Мурзилка, раздражаешь, — устало шепчет Азик ангелу. Даниэлю вдруг становится как-то не по себе. Чертёнок спрыгивает с парапета, на котором до этого сидел и стоял, разворачивается к всё также сидящему Даниэлю. -Знаешь, Дань, — говорит без привычного пафоса, так просто и устало. — а ты ведь прав. Завидую тебе жутко. Вот прям до скрежета, — усмехается. — У меня в Раю кроме крыльев ничего не было. Крылья, знаешь, это ведь было моё всё, — нервно облизывает губы. — У меня их забрали. Знаешь, как это сделали? — Даниэль, весь сжавшись от поглотившего страха, отрицательно мотает головой. — Их вырвали. Их просто, сука, взяли и вырвали с корнями, а потом пинком сбросили с небес. Я падал, кажется, целую вечность, потерявшись в муках боли. Ты вообще знаешь, что в тот день тоже дождь шёл? — Азазель злобно усмехается. — Из крови. Тогда шёл кровавый дождь, которым Боженька, — он пренебрежительно протягивает Его имя. — окропил землю, якобы благословив её. До сих пор мурашки от этого, — Азик фыркает. — И шрамы всё ещё болят. Фантомно иногда, режет неистовой болью. Всего секунду, но этого хватает, чтобы вновь вспомнит те ощущения. Азазелло не давит, но ангел всё равно сжимается, словно над ним нависают с мечом, готовясь убить. Он коченеет весь, то ли от ужаса, то ли от шока. Пугающе. Ошеломительно. Больно. -А ты… — отпускает взгляд на секунду. — Я, когда твои крылья увидел, Дань, я так разозлился, я думал, прямо там тебя убью. Твои крылья… у меня такие же были. Точно такие же белоснежные, мягкие, нежные, только намного больше и сильнее. И светились они так же ярко, как твои. Ослепительно, хоть глаза выколи. Под конец снова возвращается тот самый Азик. Он смотрит яростно, злобно, готов на куски порвать. Глаза приобретают свой настоящий красный оттенок и кулаки сжимаются до белых костяшек, Даниэль это видит. Он, в общем-то, всё видит. Азазель резко разворачивается, начиная идти к выходу с крыши, но ангел внезапно хватает его за запястье, словно пытается удержать. -Азазель… Чёрт же руку из чужой вырывает. -Знаешь, меня бы могло влечь к тебе, — вдруг говорит. — Я бы мог «очеловечится», уподобится людишкам, которые так много чувствуют и столько смысла придают слову «любовь». Я бы мог заинтересоваться тобой, Даниэль, я испытывал к тебе интерес ещё с той встречи в ресторане. Но крылья… — он сжимает до скрежета зубы. — Если бы не этот фактор, всё было бы по-другому. Но я не могу чувствовать что-то, кроме ненависти, когда смотрю на тебя теперь. Так что оставь это всё и просто останови Апокалипсис, чтобы Боженька был доволен, а я вернулся к нормальной жизни, — и он стремительно, почти переходя на бег, стремится к зелёной двери с облупленной краской, что ведёт на выход. -Но почему-то ты не можешь заставить себя навредить мне… — шепчет ангел уже в никуда, и растерянно переводит взгляд на тёмный горизонт. Начинается ливень. Даниэль чувствует отдалённое отвращение.

Зависть — один из семи смертных грехов. И в силу его смертности, он убивает всё хорошее, что могло зародится даже в, казалось бы, абсолютном зле.