ретроспектива

Чонвон чертыхается себе под ноги, когда его подрезает пробегающая мимо, чирикающая свора школьников. Одному прилетает по голове достаточно тяжелым на вид портфелем, и он с ещё большей отдачей ускоряется, скидывая на школьный газон рюкзак и бомбер. Ян борется с желанием замереть и потратить пару минут на то, чтобы изучить, чем развернется в итоге ситуация, и удачно побеждает его, пробираясь в стены своей старой школы и выкидывая из головы всё лишнее. Был здесь в последний раз, кажется, семь лет назад, но ничего не изменилось. Кроме чувств, которые накатывают ударной волной при входе в помещение. За высокими тяжелыми дубовыми дверями появилась парочка турникетов, Чонвон сдержанно улыбается тому, как в общую атмосферу эти нововведения не вписываются от слова совсем. Две большие металлические рамки, наверняка, лишь создают по утрам лишнюю суету в виде очередей, ворчащих, опаздывающих школьников и тех, кто случайно или принципиально вечно забывает свой магнитный брелок. Чонвон тратит ещё десять минут на то, чтобы договориться с женщиной на входе. Достаточно предсказуемо, что его тут ждать не ждут и едва помнят, однако какой-то внутренний позыв всё же скрутил живот, обиженно напоминая, что идея была неудачной. Сегодня день встречи выпускников: не официальный или установленный кем-то конкретно для их выпуска, а скорее сольный и импровизированный. Если бы Ким Сону не просвистел все уши по приезде, что обязан посетить свою старую школу, Чонвон бы даже не задумался о посещении своей. Змей-искуситель. Чонвону двадцать пять. Последние семь лет он живёт в Сеуле, и, честно говоря, планирует оставаться там всю свою дальнейшую жизнь. Мосты после школы он сжёг быстро, а спустя год или два обучения в университете пришел к мысли, что его дом в Кимпхо — сейчас фигура скорее номинальная. Нет, это не какая-то известная каждому истина, у всех сбегающих от своей юности выпускников адаптация проходит по-своему: кто-то не выдерживает натиска одиночества, кому-то не везёт с направлением или коллективом. Многие срываются обратно, причем не только в первый же семестр обучения, когда накатывает самая сильная волна ностальгии по маминой готовой еде и друзьям, — бывает, что и спустя четыре-пять лет люди осознанно приходят к мысли «не моё», ныряя обратно в уютный родной город. — Чонвон-а! — в холле появляется пожилая женщина, раскидывая руки в разные стороны и едва сдерживая восхищение. Классная руководительница, которой Ян и попросил позвонить, дабы доказать, что он здесь не чужой и пришел отнюдь не на детей поглядеть. Вахтерша складывает руки в замок на груди и опускается обратно за свою стойку, пальцами поправляя квадратные очки. Вряд ли она способна спасти эту школу в патовой ситуации от нападения каких-то самодурков, но это проблема явно уже не Чонвона. Он в своё время слишком многое отдал этой школе, поэтому достаточно осознанно понимает, что этот визит — последний. — Здравствуйте! — Чонвон кланяется и попадает прямиком в объятья учительницы. Семь лет назад, казалось, что для неё открыты все дороги, и любые угрозы из разряда «уволюсь, надоели вы мне» воспринимались буквально. Сейчас по морщинам и увеличившимся в ширине линзам в тяжелой оправе ясно, что женщина вообще-то всю свою жизнь этой школе отдала. Ян с сожалением признает, что встречи с выпускниками — сейчас единственная её отрада. К новым детям с возрастом всё тяжелее привыкать. — Ох, как возмужал! Я в своё время думала, что ты как худощавым был, так и останешься навсегда. — Когда они идут по коридору к классному кабинету, учительница пощипывает его по предплечьям. В росте он особо за собой изменений не замечал, но над общим телосложением и мышцами выполнил колоссальную работу. Если в десятом классе Чонвон был по комплекции чем-то близким к стройному и феминному (в меру, конечно) Сону, то сейчас его широкие плечи и подкаченные руки придавали образу статности и солидности, которую и хочется видеть в отражении зеркала, когда тебе больше двадцати. — Стараемся, — скромно улыбается Чонвон и входит в двери кабинета, где оставил львиную долю своей юности. Плакаты на стенах сменились с математических формул на периодическую таблицу и другие единицы измерения. Дверь во всегда закрытую лаборантскую открыта сейчас настежь. Ян только хочет задать вопрос, как женщина учтиво кивает: — Я сейчас тут только во вторую смену работаю, кабинет отдали новому учителю по химии. Нас тут почти всех уже давно заменили, — мисс Хо опускается в кресло и по привычке поправляет чехол с очками, подравнивает стопку тетрадей. Эта особенность у неё была всегда: не выносила, когда в классе стоял беспорядок и хаос, могла отчитывать дежурных часами за то, что доску не вымыли перед её уроком. — Почти все на пенсии, а кто работает, тем уже и зарплату срезают и меньше ответственности дают, чтобы сами ушли. Много очень практикантов и молодых учителей из вашего поколения вышло. Чонвон кивает и садится за первую парту прямо перед её столом, складывая руки в замок. К горлу подкатывает ком от непрошенной жалости ко всему, что тут было и чего больше никогда не будет. Ян вообще-то уже слишком взрослый, да и плакать он практически разучился (как и чувствовать что-то сильнее чем пять оттенков равнодушия), но тут ему словно снова тринадцать, за окном солнечные последние деньки этого учебного года. В груди влюбленность, которую ещё не осознаешь, которая по форме с горошину, но разбухает с каждым днем, затрудняя дыхание. Это нормально — помнить первую любовь, так ведь? — Чего я сижу то! — женщина резко поднимается и суетливо достает из нижнего ящика своего стола пару коробок конфет, тянется к чайнику. — Чай сейчас пить будем. Ну что, рассказывай, Чонвон-а, кем работаешь сейчас, как родители, семья небось уже появилась? После мисс Хо Яну пришлось завернуть ещё в один кабинет. Вообще-то он был достаточно опустошен после беседы с классной руководительницей, и их последние объятья ощущались как новая причина для экзистенциального кризиса. Прошло не двадцать, не тридцать лет, и вся жизнь только впереди, но с каждым разом окунаться в тоску своего родного города становится всё тяжелее. Петля медленно затягивается на шее, когда мозг подкидывает вопросы «Где бы ты был сейчас, если бы не уехал тогда?». В коридоре его перехватывает учительница по английскому. Она его едва узнает, но Чонвон не сдерживается и здоровается первым, чувствуя легкое волнение. То ли от неожиданной встречи, то ли от того, что по ощущениям он снова прогуливает её электив, чтобы покурить за школой. — Боже мой! Чонвон! Хоть убей, не узнала бы. — Преподавательница бросает все свои дела и зазывает его к себе в кабинет, а Ян идет без задней мысли. То, что «бросить все дела», означает для учительницы — сорвать собственный урок у шестиклассников, чтобы поговорить с Яном, — становится ясно, когда тридцать удивленных ртов что-то щебечут, разглядывая гостя. — А ну-ка, тихо! Учитель в классе, — женщина встает перед первой партой в центре и показательно ждет полной тишины, — к нам сегодня пришел один из моих любимых, — какая искусная ложь, — учеников! Чонвон, расскажи-ка этим оболтусам, кем ты работаешь, на кого учился. Может, хоть кто-то за ум возьмётся. Мужчина тяжело выдыхает. Он не был готов к импровизированному выступлению, так ещё и перед детьми самого противного возраста. Какой-то ученик с задней парты надменно сверкнул глазами и улёгся головой на сложенные локти, используя визит одного-из-любимых-непонятно-кого, как отличную возможность поспать на нелюбимом английском. — Меня зовут Ян Чонвон, я закончил эту школу где-то семь лет назад, вас, наверное, тут ещё не было тогда, — он распрямляет плечи, чуть приподнимая свой подбородок и изучая аудиторию, — после выпуска я поступил в Сеульскую Академию Искусств на искусствоведа и арт-директора, а сейчас я зарабатываю в основном тем, что выставляю свои картины и продаю их. Какая-то девочка в очках восхищенно складывает ладошки у губ и еле-слышно для остальных спрашивает: «Аджосси, вы художник?». — Да, — Чонвон скромно улыбается, словно он признается в том, что по ночам спасает планету или каждую неделю летает в космос. Художник — не самая перспективная работа, однако, к удивлению со стороны окружающих Чонвон уже привык. Он воспринимает его как комплимент и негласное «кто-то серьёзно может им стать и быть в этом успешным?». Да, может. Чонвон зарабатывает достаточно, чтобы вопросы будущего не мучали его по ночам. На самом деле запасных вариантов в такой сфере уйма: если твои картины перестанут пробуждать в людях чувства, всегда можно уйти куда-то в критику и ведение столбика с новостями искусства в журнале. — На этом никак не заработать! — кричит кто-то с задних рядов, за что получает от своей одноклассницы подзатыльник и тихое «заткнись, Таки!». — Сейчас все дети рвутся в «айти», — недовольно бурчит учительница и стучит пару раз ручкой по столу, чтобы добиться тишины. Её обеспокоенность можно понять. — «Айти» — это перспективно, — расслабляясь, признает Чонвон, — но лично у меня всегда душа лежала к чему-то творческому, поэтому я рад, что всё сложилось, как сложилось. — А что вы рисуете, аджосси? — подтянув маленькую ручку, спрашивает та же восторженная девочка. Беседа, больше похожая на интервью или собеседование при приёме на работу, заканчивается через минут пятнадцать, и Чонвон с удовлетворением выдыхает, словно впечатлить детей было самой сложной задачей за его жизнь. На самом деле, он человек не особо общительный, поэтому избегает подобных ситуаций, где говорить нужно больше, чем слушать. Когда мужчина уже собирается сообщить, что ему пора, и как-то ненавязчиво пропасть с радаров, завершив день ностальгии и неловкости, дверь в кабинет распахивается, и под ручку с мисс Хо внутрь заходит мужчина. Если по лицу Чонвона эмоции прочитать нельзя — слишком много смущающих и выбивающих из колеи ситуаций с ним случались, чтобы к такому не приноровиться, то в груди, что-то глухо падает. На самом деле радует, что с возрастом навык не вспыхивать при критике от родителей или хамстве со стороны окружающих сам по себе развился. Ян достаточно упрямый и раньше всегда старался сломать систему, убедить кого-то в чем-то. Потом понял, что мучить себя не придется, если просто сменишь окружение. Интересная мысль — чем дороже ты платишь за какие-то услуги, тем меньше ты будешь собачиться как с поставщиками услуг, так и с другими потребителями. Например, эконом-класс в самолете — это, конечно, хорошо, но тебе не придется ругаться с хамоватым соседом или женщиной, которая отказывается успокоить своего ребёнка, если ты просто заплатишь за билет подороже. В бизнес-классе прячутся те, кто устал ругаться в экономе. Пак Чонсон — катастрофа в школьных масштабах. И Чонвон очень радуется тому, что время имеет свойство менять людей как внешне, так и внутренне, потому что появление того Чонсона он бы не пережил. Сейчас перед ним стоит лишь солидный мужчина, на сантиметров пять выше его самого. Можно сделать вид, что Ян не узнал его или торопится настолько сильно, что готов, не прощаясь, вылететь из стен школы, ведь сюда возвращаться он итак больше не планирует, но что-то внутри не дает даже сдвинуться с места. Тем не менее силы на «отвернуться и отдать всё внимание пожилых женщин и школьников гостю» у него находятся. — Боже мой! Чонсон! Ну сегодня не день, а сюрприз просто. — Обе учительницы окружают Джея, и Чонвон, честно говоря на секунду чувствует себя мебелью или декорацией. Не хотелось бы. Не хотелось бы что? Делить с кем-то свой интимный момент возвращения в прошлое? Встречать Чонсона ещё хоть раз в жизни, сталкиваясь с ним взглядом и понимая, что все годы подготовки к такой перспективе смыты в унитаз резким погружением под воду, стеклом в легких и пылью в глазах? Потому что Чонсон именно такой. Хотелось бы верить, что он изменился, что сейчас он так же удивится, как две женщины, которые в последний раз видели их вместе ещё юными лучшими друзьями, сидящими за одной партой и вечно держащимися рядом. Но Чонсон даже бровью не дёргает, лишь кивает, одновременно легкомысленно, одновременно уместно, мол, ого, ты тоже тут. Когда спустя пятнадцать минут Чонвон всё же получает возможность попрощаться и вырваться из душного кабинета, он летит по пролетам лестницы быстрее, чем десять лет назад в столовую. Он отпечатал у себя под веками этот образ сегодняшнего Чонсона: его широкие плечи, костюм-тройка черного цвета с длинным пальто нараспашку. Его более чёткие скулы, всё так же проколотые уши, пробор посередине и уверенный взгляд, расслабленно застрявший на шкафчиках в конце класса, когда Джей облокотился на парту поясницей, чтобы послушать обращенный к нему вопрос. Чонвон знает, что и сам чертовски изменился, но то, что Чонсон стал ещё привлекательнее бьёт под дых и заставляет слышать скрип собственных легких при вздохе. Хотелось видеть его либо несостоявшимся придурком с таким же смутным буйным взглядом, либо не видеть вообще. Хотелось жить с мыслью, что тот не заслуживает хорошего. Когда Ян выходит на парковку, он не удивляется доносящемуся в спину голосу: — Чонвон-а. Ответа не следует. Ян лишь разворачивается на платформе своих ботинок, чтобы бросить в мужчину вопросительный холодный взгляд, словно они оба ожидали этой встречи сегодня. — Тебя подвезти? — Чонсон щелкает по брелку связки ключей, и бмв предпоследней модели (жизнь научила разбираться) призывно подмигивает Чонвону. Ян бросает короткое «Нет, спасибо» и подходит к своему синему макларену, чтобы непринужденно вытащить ключи из кармана. В этот момент он молит всех богов, чтобы Чонсон смотрел ему вслед, видел, как он опускается на сиденье и даже не оглядывается. Такая последняя встреча была бы самой желанной и, возможно, даже не стала бы причиной лишних самокопаний. Чонвон не из тех, кто мусолит проблему месяцами, он любит их решать и отпускать, не оставляя следов или шансов. Этим он отличался от лучшего друга, Сону, который иногда излишне переживал и принимал близко к сердцу любое своё решение, словно это вопрос чьей-то жизни и смерти. Но все принципы и устои летят к чертям, когда Ян выруливает на дорогу к дому, потому что рядом с Чонсоном он всегда был просто подростком с кучей лишнего времени на загоны и тревогу. Возможно, встретившись не сейчас, а лет через ещё пять, Ян бы даже первым подошел, чтобы удивиться неожиданной встрече и спросить, как там жизнь. «Пак Чонсон» — самая большая проблема его жизни, и Чонвон винит себя за то, что до сих пор не решил её.