ретроспектива

— Уже средь бела дня бухаешь? — Сонхун кулаком настойчиво стукнул по столу, прямо перед носом клюющего Чонсона. Привлёк внимание. Джей вскинул голову, задумываясь о том, как давно он задремал и когда тут успел появиться друг. Пак стоял напротив, руки привычно засунув в глубокие карманы кремового пальто. Вот в этом весь Сонхун: появляется и пропадает, когда не ожидаешь. Чонсон даже немного завидует его умению представать безэмоциональным и беспроблемным человеком при каждой их встрече. Его проблемы — редкие задержки зарплаты. Об остальном загадочно молчит и изредка цокает языком, мол, не лезь в душу. Потёмки же. — Ты откуда тут? — выдать что-то большее не выходит. Чонсон хмурит брови, выпрямляясь в кресле и едва справляясь с резким потемнением в глазах. Он, если честно, понятия не имеет даже, который сейчас час. Пришел на работу по инерции, раздал распоряжения, сделал вид, что зашел в кабинет ненадолго поработать, а по итогу выпил в одного пару бокалов коньяка и вырубился, лбом устроившись на затекшем локте. Стоило бы купить диван в кабинет. Сон в рабочее время медленно превращается в рутину. — У мамы день рождения, — Сонхун брезгливо отставил бокал подальше, коротким взглядом оценивая полноту бутылки. Он таким Чонсона ещё не видел, но об этом промолчит. Так же как промолчал и о том, что праздник матери — не единственная причина внепланового приезда. Кататься туда-сюда — дело пары часов, однако, график мужчины не настолько щадящий, а возраст не настолько трудный, чтобы испытывать жизненную необходимость в трате сил на поездку. Мог по телефону поздравить, ограничившись доставкой цветов. Джей скинул ему пару дней назад сообщение о том, что они поговорили. Сонхун знал, чем это дело пахнет. Тут не надо быть гением или телепатом, чтобы понять, что замалчивание такого факта одной минутной ссорой не ограничится. Пак не желает никому зла и в нём уж точно не тлеет ревностное желание кого-нибудь срочно разлучить. Просто он слишком хорошо знает обоих, и эта история для него — что-то вроде игры в тяни-толкай, за которой неприятно наблюдать. Приехать к другу казалось чем-то необходимым. Сонхун Джея знает лучше, чем себя. Вместе со школьной скамьи, хоть тогда и не были особо близки. Характерами разные, как небо и земля, но какое-то неясное братское чувство всегда сосало под рёбрами. Чонсон — слишком добрый и наивный, чтобы быть богатым. Этого у него не отнять. Хоть и кажется серьёзным, состоявшимся и уверенным человеком, чувства переполняют его быстрее, чем остальных, а он не умеет их сдерживать. Раньше не умел. И тогда правда было проще. Потому что хватало часового разговора, начинающегося с агрессии и матов, заканчивающегося абсолютной меланхолией. Сейчас Джей справляется с этим по-другому. Молчит, пьёт, много спит, грубо говоря, делает всё, что потенциально скоро сведёт его в могилу или затяжную депрессию. — Понятно, — Джей хлопает глазами, чувствуя резкий прилив стыда за то, что его застали в таком виде. Опухшего, немного сонного, с покрасневшими пролежнями на коже от импровизированного тихого часа прямо на рабочем столе. — Вы расстались? — давит на больное, точно метит туда, куда не стоило бы. Сонхун смотрит своим равнодушным нечитаемым взглядом, смотрит так серьёзно, словно родитель, готовый к профилактической беседе с нашкодившим ребёнком. — Я не знаю. Мы не говорили с того дня. — Вы поссорились тогда, и уже четыре дня молчите оба? Почему? Действительно, почему. Чонсон ковыряет ногтями левое запястье под часами. Как будто он знает, почему они четыре дня не могут нормально собраться и обсудить всё. Чонвон сбрасывал все звонки в первый день, а на следующий Джей почувствовал неуместный прилив гордости и отвращения. Резко захотелось разорвать все связи и выкинуть из головы. Не получилось. Осмыслить ситуацию трезвым взглядом мешает перманентный ком в горле: как будто хотел тогда что-то важное сказать, но промолчал, а сейчас эта фраза, которая безвозвратно стёрлась из памяти, не даёт спать, убеждая, что могла всё решить. Может и были какие-то секретные пару слов, которые стоило сказать, но вряд ли они бы в миг потушили весь этот пожар из истерии, обиды и злости. В интернете нет прохождения сюжетов из реальной жизни, открыть кейс с ключом и переиграть весь симулятор с нуля не выйдет. — Почему ты не звонишь ему? — Я звонил. В первый день. — А сейчас? — звучит как «конкретно в эту минуту». Сонхун бесится чужой нерасторопности, он далеко не конформист. Если над ним нависнет туча потенциального расставания, он зайдет в дом или достанет зонт. Чонсон же предпочитает сидеть в луже на асфальте и жалеть себя. Конечно, всегда проще судить о чужих отношениях со стороны и говорить друзьям своё надменное «брось его уже». — Он всё равно не возьмет трубку, — Чонсон чересчур сильно надавливает на веки, растирая их и зевая. — Да и я не знаю, что ему сказать вообще. Сонхун как-то чересчур долго молчит. Переводит взгляд на окно, облизывает свои сухие губы и поджимает их. Он ценит Чонсона в своём окружении: рад тому, что они могут лениво созваниваться иногда по ночам после работы, болтая о прошедшем матче, который каждый смотрел урывками. Джей никогда не был скуп на поддержку, ему действительно хочется доверить свои проблемы, просто Сонхун к такому не привык. Чонсон итак знает о нём больше, чем все остальные. Но сейчас не признать это будет преступлением. — Я говорил тебе, что ты ублюдок, — отрезает он, складывая руки в замок на груди. — Я всё ему рассказал. Буквально сделал, как ты велел, и разрушил всё, что сейчас то не так? — Не приписывай своё признание мне, это делает всё ещё хуже. Если ты серьёзно думаешь, что смог бы спокойно молчать о таком и вы пробыли бы вместе долго и счастливо, то ты очень крупно ошибаешься. Представь, что бы было, если бы ты сказал ему это ещё через месяц, когда вы бы уже съехались. — Фигурально конечно. — Тогда почему я ублюдок? — Потому что ты реально просто поигрался с ним, хён. Любого человека бы обидело это, а ты почему-то ожидал, что он кивнёт и забудет. — Он наговорил мне много говна, и это было совсем необязательно. Почему я должен унижаться каждый день, бегая за ним? — Ты мне ответь, — Сонхун поднимает брови и толкает язык за щёку. Потому что он делал то же самое в школе. Джей молчит, переплетая пальцы на столе. Они ругались недолго после признания Чонвона. Тот даже толком ничего не объяснил, сказал, что любит со школы, что устал, что Джей то, Джей это… Потом хлопнул дверью и ушёл. Чонсон не может у себя в голове без его помощи собрать этот пазл, потому что, даже если это всё и правда, почему эти чувства всплывают сейчас как причина уколоть, обвинить в чём-то? Да, это было невзаимно, но Чонвон ведь даже не признался тогда. Сам сделал себя главным мучеником, принёс в жертву сердце, окружение, дом, всё, что связывало его с Кимпхо. Почему Чонсон должен отвечать за эти чувства? — Ты должен был- — …Я не понимаю кое-чего. Он сказал мне, что любил меня со школы. Взгляд Сонхуна выражает сухое ничего. Он, конечно, знал и предполагал, что когда-нибудь те поговорят об этом. Правда думал, что гораздо раньше. Ещё пару недель назад, когда они сидели в квартире у хёна, и эти двое бросали друг на друга вполне очевидного характера взгляды, он подумал, что они решили ту проблему. Чонвон навёл шума семь лет назад: хоть и не говорил, что планирует исчезнуть с концами, но причину этого Пак понял раньше остальных. И Джея сейчас он тоже понимает. Но Чонвона всё же чуть больше. На самом деле, если бы Сонхун сейчас просто кивнул в своей манере или хоть чутка удивился, подняв брови, Джей бы спокойно продолжил. Но это молчание вкупе с пониманием в глазах заставили нахмуриться. — Ты знал. Пак усмехается куда-то в сторону и не прячет улыбку сразу. — Это сейчас важно? — Ты всегда это знал? — чувство неуместной обиды заполняет грудь. Ладно бы скрывал это пару лет, когда они все ещё общались, но он ведь не упомянул это ни разу за семь лет, даже намеком, когда Чонсон ломал голову, не понимая, что сделал младшему не так. — Это не мой секрет. — Он рассказал тебе об этом сам? — На самом деле я сначала думал, что это вы все слепые идиоты, а потом понял, что скорее я слишком внимательный. Мне казалось, что это было взаимно у вас, но ты в последние два года школы постоянно морозил всех, включая его. Он сказал мне об этом на выпускном, когда напился. — Что сказал? — Я не помню всего. Просто про то, что ты ему не друг никакой, что он устал и ему больно. Вот и всё. — Ты мог хотя бы намек дать, если не тогда, то сейчас. Он меня шарахался как прокаженного. — То есть он мог молчать об этом столько лет, а я нет? Чонсон, это его право, его выбор скрывать всё от тебя. Джей проглотил слюну и большой клубок вопросов, который планировал развязывать. Наверное, это правильно, если он будет страдать, пытаясь вспомнить всё, хоть чуточку дольше, чем одну минуту. Было бы неуважительно узнать всё так быстро и просто, когда Чонвон закапывал следы и прятался годами. Его взяла. — И что мне делать сейчас? — Не знаю, может, приложить хоть какие-то старания? Представь, как ему было тяжело начать всё с тобой после такого. А ты, взрослый мужик, решил сдаться после первой же ссоры. Дважды разбить парню сердце, да ты крутой, Пак Чонсон. — Угомонись. Не помогаешь. — Слушай, — Сонхун сложил локти на столе перед собой и наклонился поближе. — Если ты серьёзно считаешь, что имеешь право на него злиться, то лучше не лезь. Сытый голодному не товарищ. Лучше оставь его в покое и дай шанс на нормальную жизнь. Не делай одолжений. — Воу, теперь я правда чувствую себя ублюдком, — Чонсон горько усмехается, потягиваясь в карман висящего на кресле пальто за пачкой сигарет. — Если серьёзен по отношению к нему, то разводись, тут других вариантов нет просто. И будь готов, что он после этого необязательно сразу прыгнет к тебе в руки, окей? — Ты хоть понимаешь, что мне отец скажет на это всё? Я тут тоже не ерундой страдаю, надеясь на наследство. — Поэтому я и не виню тебя в том, как ты вёл себя в старшей школе. У тебя был развод родителей, бабушка умерла, у нас всех были экзамены. Тебе было не до нас, и, видимо, не до чувств Чонвона. По спине пробежался холодок. Обычно молчаливый и скупой на советы Сонхун говорил сегодня так много и так точно, что на секунду стало банально страшно. Он всегда был рядом, всегда всё видел, хорошо помнит то, что в какой период с кем было. Такой понимающий, незаменимый товарищ, который, как наставник, идет всегда за твоей спиной и не делает замечаний, пока сам не попросишь. И сейчас Чонсон по колени в говне, его нужно вытаскивать, потому что он слишком очевидно начинает барахтаться в своём эгоизме и протоптанной родителями дороге. Никто не винит его за то, что жил так, как предложили. Сонхун, наверное, сделал бы тоже самое. Просто то, что собственную жизнь Джей положил на кон семейного бизнеса — ненормально. Он стоит в лягушатнике с шестнадцати лет, и если тогда он заглушал своё желание нырнуть маминым «не делай этого», то сейчас, кажется, убедил себя, что никогда и не хотел окунаться с головой. Всегда был доволен видом с берега. И тонущего Чонвона он тогда тоже не спас, потому что родители запретили ходить на речку. — Чонсон, только не смей говорить что-то типа «вот посмотрим, как у нас всё выйдет, а потом и решим». Тебя никто ждать не собирается. Чонвон, чтобы отсюда свалить, поступил на экономиста, а потом через неделю, никому не говоря, перевёлся на искусство. Он давно с семьёй все порвал, его твоя зависимость от отца не впечатлит. — Откуда ты блять столько про него знаешь вообще? — Мы переписывались в первый год обучения в вузе, всё-таки оба в Сеул переехали. — И он говорил что-то обо мне тогда? — Ни единого слова, Джей, ни единого. Кто-то просто повзрослел раньше.

Десять лет назад

Глаза невольно раскрываются. Джей сонно осматривается, прикрывая ладонью веки, раздраженные от попавшей на лицо полоски света. Дверь в его комнату приоткрыта. Он всегда закрывал до упора, когда собирался спать, а потом её ночью неминуемо настежь раскрывала мать. Говорила, что в его комнате холоднее, чем в других, что он заболеет. Голос матери звучал иначе. По телу пробежали мурашки от холода, и Джей поскорее с носом занырнул обратно под одеяло, в желаемое тепло. Но шум это не нейтрализовало. Было бы славно, если бы детские уловки так работали. В кровати парень всегда чувствовал себя безопаснее. Да, может в жизни и есть какие-то проблемы, зато он сейчас в теплой постели сминает одеяло между ног. — Не надо мне такое говорить, Минчжон! — голос матери непривычно надрывался. Чонсон почувствовал ком в горле от осознания того, что она плачет. — Да что я тебе ещё могу сказать, если ты ни черта не понимаешь. Как со стеной говорю, ей богу. Слёзы матери всегда были хуже любого ночного кошмара. Матери же никогда не плачут по пустякам, увидеть их такими — всё равно что открыть спрятанную в шкафу дверь — неожиданно и тревожно. Сердце сжимается, ком подходит к самому кадыку и сглотнуть не получается, больно. Как будто дали крупную таблетку, которую никак не разгрызть. — Ты мог бы хоть каплю стараний прикладывать! — …Ну вот опять началось. — Не началось, идиот, я уже устала от того, что тебе ничего кроме своей работы не интересно. Я молчу про то, что ты не помнишь, в каком классе сын. Приходить домой в первом часу ночи нормально по-твоему? От тебя чёрт знает чем пахнет. — С каждым услышанным словом Чонсон всё усерднее зажмуривал глаза, чтобы быстрее уснуть и не слышать этого всего. Ему шестнадцать, он вроде как уже считает себя взрослым, но признать, что твоя семья далеко не идеальна, оказывается выше его сил. Он привык, что отец приходит домой поздно, что он мало говорит и быстро ложится спать, привык, что тот не подвозит его в школу на своей машине уже с класса пятого. Что-то внутри неприятно крутило в животе всегда, когда они сталкивались в коридоре, и он ожидал колкого замечания или упрёка. Отец не привык улыбаться, и каждое напряжённое движение его бровей ощущалось прямой атакой. Джея не били. Ну, тот случай год назад, когда он впервые вернулся домой пьяным не считается, там было за дело. Вроде так все говорили. — Оставь меня в покое, ради бога. Невыносимо твоё нытье каждый день слушать. Тишина на пару секунд, которые ощущаются как полчаса. Каждый глухой удар сердца вызывает желание сморгнуть накопившиеся слёзы, а их вообще-то нет. Плакать ведь нельзя. Даже под одеялом, даже в своей комнате за закрытой дверью. Сейчас заплачешь, потом не сможешь остановиться, мать услышит, придёт и начнёт выносить мозг. Боже. Джей прикусывает губу. Как давно забота для него стала выносом мозга? — Хватит рыдать. Я ничего такого не сказал. Я тоже могу заплакать. — Отец что не чувствовал того, что чувствовал сейчас всем нутром парень, стискивая зубы и сжимая одеяло в кулак? Почему только ему больно за мать? «Только бы не ударил. Только бы не ударил. Сейчас они поговорят, и помирятся, и лягут спать». Даже самый плохой день рано или поздно заканчивается, а этот вторник вообще-то был ничем не хуже любого другого. До этого момента. Днём он сидел с Чонвоном в библиотеке и листал серийные комиксы с супергероями, вызывая своим громким смехом недовольство работницы. Что-то с грохотом хлопает, наступает тяжелая и долгая тишина. Полоска света исчезает с постели парня — дверь закрыта.

—

Дверь открывает Вонён, вздергивая аккуратные брови от удивления. — Оппа? — она делает шаг назад, пропуская неожиданного гостя, непонимающе изучает небольшой букет красных роз. Мужчина поправляет свободной рукой оправу очков за дужку, глядит куда-то за спину девочки. — Привет. Слушай, а Чонвон не дома? — Нет, — она как-то утешающе поджимает губы. Насколько же сильно они с братом похожи. Темные карие глаза уверенно смотрят вперёд, на щеках прослеживаются слабые ямочки. — Он уехал в Сеул позавчера. — А, — Джей глотает разочарование. Вот такое оно и есть, с привкусом сухости и пресности. Было бы глупо ожидать чего-то другого: того, что Чонвон после открытия выставки останется здесь навсегда, что после такого неразрешенного конфликта он будет сидеть на месте и спокойно ждать, пока старший наберется решимости прийти. Чонвон сбежал. Опять. — А надолго? Хоть бы не навсегда. Хоть бы не «не знаю». Хоть бы ненадолго. — Я не знаю, он не сказал. Он же живёт там, оппа. — Она немного мнётся, — это ему цветы, да? — Возьми себе, — кивает себе под нос и проходится языком по зубам. Ладно. Значит, всё кончено. — Нет-нет, не надо. Вы что опять поругались? Он какой-то грустный был, даже не пришёл ко мне попрощаться. — Вроде того. — Вы… — Вонён не может позволить себе озвучить то, что волнует её последнюю неделю. Вдруг, всё совсем не так, и мужчина потом обидится или чего хуже перескажет это Чонвону, запуская цепочку реакций, которая непременно кончится скандалом. У Чонвона вообще-то нередко было такое угрюмое настроение, но сейчас мимолетные факты складывались в нелепую картинку, почему-то связанную с Чонсоном. Не хотелось бы расстраивать брата. Тот всегда достаточно резко пресекал на корню все попытки влезть в его жизнь. Даже чтобы просто спросить, как дела. Было, конечно, классно без него первые пару месяцев, когда он переехал в Сеул и освободил ей вторую половину комнаты. Она быстро облюбовала освободившийся шкаф, заняла весь стол и расклеила плакаты любимой музыкальной группы, уже не стесняясь шуток со стороны брата. Потом стало как-то тоскливо. Потому что родители только и говорили о нём, спрашивали её, написал ли Чонвон что-то. А он никогда ей не писал. Признаваться в этом было неловко. Наверное, взрослому парню неинтересно, что там у младшей сестры происходит. Её проблемы для него — пыль. — Слушай, — глаза Джея на секунду загораются, рука зарывается в затылок, тормоша отросшие волосы. — А можно позвонить с твоего телефона? — А, да, конечно, — девочка отбегает ненадолго, потом возвращается, на ходу набирая что-то в телефоне и снимая блокировку. — Вот. — Спасибо. Вонён почему-то ощущает жизненную потребность сейчас куда-то испариться, бросает «я отойду» и исчезает за дверным проёмом. По губам расплывается незамеченная улыбка благодарности. Она всё понимает. Подростки ведь далеко не глупые. Гудки заканчиваются, на удивление, быстро. Чужой звонкий голос кажется таким далёким — все эти километры, разделяющие их, ощущаются физически. Дружелюбный тон как пощечина, потому что не ему, потому что Чонвон далеко не Джея услышать сейчас хочет. Его звонки он сбрасывает по умолчанию. Может даже просто заблокировал номер и больше не утруждает себя. —… Алло? — Привет, — унижение. Чонсон молится всем богам на то, что звонок продлится дольше чем гребаные пять секунд, пока человека по другую сторону не хватит осознание. Тяжелый выдох. — Привет. — Ты уехал? — риторический. Вопрос, создающий ощущение, будто Джей имеет какую-то причастность к чужой жизни и право интересоваться. — Да. Ты приехал ко мне домой? — Да, хотел встретиться, поговорить. — Не делай так больше. Сердце в груди сжимается так сильно, что вздохи похожи на скрип. Так резко и грубо вырвать из своей жизни, выкинуть, прогнать, истребить. Как мусор, как письмо в папке «спама», которое видишь только если что-то идет не так. Вдруг затеряется что-то действительно важное и угодит туда, в архив с безответным и обречённым на небытие. — Что ты хотел, говори быстрее. — У нас всё? — Да, Чонсон, у нас всё. — Без секундного замешательства. На фоне какая-то возня, которая перемешивается с этим снисходительным тоном, между строк говорящим «почему ты сам этого ещё не понял?». — Я не хочу так. Не то, что стоило бы сказать, но страх закончить необходимый разговор слишком быстро пересиливает. — У меня нет време- — Чонвон, я люблю тебя. Не поступай так со мной. Пожалуйста, я прошу тебя, давай мы разрешим всё. Чонвон молчит. Сначала даже кажется, что он отложил телефон куда-то в сторону, отвлекаясь на что-то более важное. — Я улетаю в Париж завтра. И я понятия не имею, надолго ли. — Он не планировал посвящать в свои планы, а уж тем более делить их с кем-то. — Может, навсегда. — Но скорее всего нет. — Мне нужно собирать вещи. — Я подал на развод, Чонвон. — Ком в горле, что-то раздирающее на части в груди. Как тогда, когда плакала мама. Только тогда перенимал чужую боль, а сейчас не знает, куда деть свою. — Хочешь, я поеду с тобой? — Нет, хён, не хочу. Ты тоже не хочешь. Это не твоё. — Тогда почему ты опять сбегаешь? Ты ни слова не говорил об этом мне неделю назад, а сейчас просто смываешься с концами, и это, по-твоему, не побег? Зачем ты бежишь от меня? Я не хочу тебя отпускать. — Я поступаю правильно. — Кто так сказал? — Я сам. Слушай, я поздравляю тебя с разводом, но ты же не думал, что проблема реально только в этом? Чонсон, ты хоть понимаешь, насколько мы разные люди? Я никогда не смогу остаться там и ждать каждый вечер, пока ты вернёшься с работы непонятно во сколько. «Приходить домой в первом часу ночи нормально по-твоему?» — Ты делаешь всё для своей работы. Можешь гордиться этим. Ты повзрослел. — Чонвон, пожалуйста, давай поедем вместе? — Как же твой ресторан? Родители? — Они справятся без меня. Он больше не будет держаться на тросе между своими родителями, стараясь сохранить иллюзию семьи своими успехами. Больше не будет надрываться ради того, чтобы заслужить уважение отца и тёплые слова. — Если через день ты завоешь и скажешь, что тебе нужно вернуться- — Можешь навести на меня порчу. Задушить подушкой ночью. Минутное затишье. Чонсон не заметил, как расковырял узор на обоях и прикусил губу до выступающей бусинки крови. — Мне нужно подумать. — Хорошо. — На выдохе. —Хорошо. Пожалуйста, разблокируй мой номер. — Ладно.