ретроспектива

Они не влетают в квартиру, сумбурно сталкиваясь спинами со стеной и целуясь на каждом повороте. Чонвон спокойно наклоняется, чтобы развязать шнурки на своих ботинках. Сзади Джей щелкает по всем включателям, свет мягко ложится на поверхности, спину немного качающегося от отсутствия опоры Яна. Чонсон выжидает, пока младший закончит и ступит белыми носками на паркет с ковра, а после следует примеру и скидывает уже свою обувь. Они замирают ещё на какое-то время: Чонвон слабо улыбается, смотрит ровным взглядом, изучая сначала чужое лицо, потом — мерно вздымающуюся грудь. Легкая усталость заполнила его, когда они попрощались со всеми и ушли на парковку. Он даже подумал, что ненароком уснёт в машине во время поездки: глаза закрывались, а изо рта вырывались редкие зевки. Но сейчас сна не в одном глазу. Родители немного удивились тогда, потому что Ян придумал кажется самое глупое в мире оправдание тому, почему он не поедет с ними. Сейчас даже не вспомнит его. Но Вонён смотрела по-другому. Если она всё понимает, это не окажется сюрпризом, и потом очевидно придется объясниться. Чонвон подходит так близко, что их груди касаются, и ему безумно нравится то, что Чонсон ничего не делает: не отшучивается, не отходит, не действует сам. Он как будто даёт шанс Чонвону начать так, как тот того хочет. Ян надеется, что понимает это правильно. Младший опускает голову в сгиб чужой шеи, носом касается теплой кожи и замирает так на некоторое время, потому что от Джея всегда пахнет крышесносно правильно. Так, как нужно. Может это всё — сон его больной головы? У другого, настоящего Чонвона наверняка сейчас лихорадка, всё тело до пят в холодном поту и мёрзнут влажные ноги. Чонсон же не может, не имеет права быть таким открытым, добрым, правильным, честным. В мире произошёл сбой: он породил идеального человека. Хочется рассыпаться в благодарностях родителям Пака, звездам, которые горят сегодня в небе. Хочется сделать что-то безумно доброе по отношению к каждому прохожему, что тот никогда не забудет. Хочется глупо улыбаться и подскакивать по дороге домой поздним вечером, пританцовывая, когда рядом нет людей. Проводить время, ходя с ним на свидания, разговаривая о том, что было, и том, что будет, кажется чем-то нереальным. Словно сладкий сон после тяжелого рабочего дня, когда на тебе ноль ответственности, мягкое одеяло, пух в котором не забивается неравномерно в отдельные углы, оставляя ноги мёрзнуть. Джей — чертов пододеяльник, который всегда держит форму. — Ты голоден? — он кладёт руку на плечо, поглаживая по диагонали: до позвоночника и обратно. — Нет, — на самом деле совсем немного, но это второстепенное чувство. Чонвон обнимает старшего поперёк груди и слышит его сердцебиение. Несмотря на это, в самой беззащитной позиции — всё ещё сам Чонвон. Его можно сломать по щелчку пальцев сейчас, кажется. Джей пальцами поднимает вверх подбородок младшего, чтобы заглянуть в кошачьи глаза. Стоит дорогого не расплакаться сейчас от чувств, но Чонвон справляется. Пак даже целует в нужный момент, словно они, наконец, синхронизировали внутренние диалоги, и он дождался, пока Чонвон не закончит свой. «Я не верю, что это происходит, ты не настоящий». Поцелуй ощущается как удар током последовательно во все органы. Чонсон целует медленно, сначала вбирает одну губу, потом другую, у младшего сердце в груди сжимается от переизбытка чувств, голова немного кружится. Губы мокрые, движения размеренные. Ян только успевает прижать язык к верхней стенке рта, как в рот врывается чужой. Руки старшего не ощущаются на теле, но они наверняка рисуют что-то на мочках ушей, всё тело пробивает непонятной горючей смесью из дрожи и щекотки. Чонвону кажется, что он никогда не целовался до этого. Так хочется закурить: сделать самую глубокую в жизни затяжку и моментально выпустить её. Ещё и с закрытыми глазами, чтобы никотиновое опьянение ударило в голову. Джей держит голову под углом, Чонвон не выдерживает и прикладывает свою вспотевшую ладонь к его щеке, оглаживая. — Давай, — он отрывается, оставляя между ними тонкую нитку слюны, которая лопается. Как-то пошло и мило одновременно. — Покурим? У тебя тут можно? Чонсон теряется на какое-то время, нахмуривая брови и тяжело дыша. Потом кивает неосознанно, берёт за руку и ведёт за собой на балкон, встроенный в кухню. Прохладный воздух оказывается самым вкусным на свете: сейчас даже сигаретный дым для Чонвона будет ощущаться как сладкая вата. Он смотрит на то, как Чонсон берёт с подоконника пачку. Рядом стоит практически пустая стеклянная пепельница без единого скола. Ян боится того, что старшему надоест, что романтика момента улетучится, всё пойдёт не так. Он привык встречаться с разочарованием, когда речь шла о его внутренних сценариях, но сейчас в голове ни одной идеи того, что будет дальше. Меньше мыслей — меньше боли, верно? Табак немного потрескивает при долгой затяжке. Чонвон, кажется, набирает полные лёгкие, зажмуривает веки и, придерживая перила перед собой, спускает весь дым вниз по организму. Когда он открывает глаза, легкое чувство тошноты смешивается с дрожью в ногах, Джей смотрит с улыбкой, забирая сигарету из его рук. — Это было очень странно. — Со смешком выдаёт он, и Ян не сдерживается, прыская в ответ. Наверное, со стороны это выглядело немного безумно. — Ты что бросаешь? Что за резкий срыв? Чонвон не отвечает, подталкивает старшего спиной к ограждению, прижимаясь всем телом и перекрещивая запястья за шеей. Звёзд почему-то не видно. Иссиня-черное небо лишь едва подсвечивается маленьким серпом, который грозит скрыться за тучами. Ночь хороша тем, что даже если погода пасмурная, это не имеет абсолютно никакого значения после заката. Любой, даже самый плохой день имеет свойство заканчиваться. Курить — дерьмово и вредно, это без сомнения. Чонвон боится, что возникшая зависимость от поцелуев с Чонсоном пагубнее отразится на его здоровье. Как можно спокойно жить и делать дела, если ты знаешь, что в этот момент можешь целовать Джея? Ян очень надеется, что у него получится с такими трудностями справиться, потому что сейчас выходит из рук вон плохо — он как голодный кот неотрывно наблюдает за тем, как старший затягивается, и пальцами блуждает по его крепким мышцам под толстовкой. Песочное пальто незаметно для него было повешено на рейл в прихожей, а ему казалось, что в первый раз за сегодня старший целовался именно в нём. Теперь каждый раз глядя на это пальто, Чонвон будет думать об этом. — Поделись, — мурлычет он, приближаясь к чужому лицу и оставляя между их губами ничтожные пару сантиметров. Это даже более волнующе, чем то, чем они планируют заняться сегодня. — Чем? — Чонсон удивлённо хмурит брови, когда Ян кивает на сигарету, почти дотлевшую в его руках. Следом — затягивается, едва не кашляя от волнения, и соединяет их рты, выдыхая дым в приоткрытые губы. Детская глупость. Чонвон даже не чувствует никотина: он ускальзывает, не доходя до легких. Зато Чонвон чувствует Чонсона. Возможно, ему кажется, но поцелуй становится требовательнее. Крепкая рука с усилием толкает в спину, прижимая ещё ближе к себе. Скоро затылок заноет от постоянной необходимости поднимать вверх голову. Языки сплетаются, и в животе скручивается узел, когда руки Джея начинаются блуждать везде. Они сжимают талию через пиджак, потом ныряют под него и повторяют то же самое. Пальцы немного пощипывают кожу. Чонвон настолько отдаётся поцелую, что не контролирует, как и где его трогают. Поэтому, когда старший надавливает на живот чуть выше паха, Ян несдержанно стонет и испуганно распахивает глаза. Боже, какого чёрта. — Пойдём? — низким голосом говорит Чонсон и младший безвольно кивает, сдерживая в себе желание попросить потом десять раз повторить это же слово. Даже короткий вопрос, через который отчетливо читается чужое возбуждение, порождает дрожь в ногах и желание выгнуться и заныть. Джей включает прикроватный светильник в спальне и одной рукой резво расстегивает ремень на брюках. Быстрым движением в сторону, он избавляется от ненужной кожаной детали и кидает её на пол. Чонвон уже сидит на кровати: чтобы избежать потенциальной неловкости, он спиной сразу облокотился на изголовье, разводя в стороны ноги. Пиджак от костюма складывает пополам, чтобы положить на тумбу справа: если оставит на кровати, тот помнется и превратится потом в наволочку. Какую-то сознательность сохранять всё же стоит. — Иди сюда, — Чонсон тянет на себя за лодыжки, и тело младшего простреливает легкой болью, но это терпимо. Джей сразу же опускается на кровать между чужих подрагивающих ног, вытягиваясь за поцелуем. Возбуждённый Пак Чонсон — что-то абсолютно новое. Тогда, в машине, он был скорее смущен и взбудоражен. Его застали врасплох, с ним ничего не обсуждали, поэтому всё и кончилось как классический первый раз в подростковом возрасте — неприятно, быстро и неправильно. Чонвон думает об этом лишь секунду, но почему-то так хочется расцеловать старшего за то, что не дал всё-таки их первому разу произойти там. Чонвон тогда плохо понимал, чего ожидает, на что надеется, не доверял не единому слову — последствия были бы не из самых романтичных. Как максимум — разбитое сердце и взаимное отвращение, как минимум — быстрый и грязный секс. — Подожди, — Ян отталкивает от себя за плечи, между их лицами устанавливается расстояние в сантиметров двадцать. То, как гармонично и сексуально выглядит Чонсон между его ног, вызывает легкий румянец и бесконтрольное желание прикусить кулак. — У тебя хоть раз было с мужчинами? Вопрос в лоб. Чонвон знает, что уверенность Джея во всех действиях сейчас не напускная, целоваться они уже научились, трогать друг друга — тоже, однако если происходящее сейчас — потенциальный первый опыт для Чонсона с мужчиной, есть риск испортить всё любой мелочью. В конце концов, он может потеряться, как только Чонвон перед ним разденется. Не засмущаться, а именно потеряться. Словить все виды психологического кризиса за секунду. Лучше обговорить это сразу: Чонсон, конечно, весь такой крутой, но, если у него потом не встанет от волнения, Чонвон утешать его не сможет. Не настроен как-то на такие опции. — Да, — как-то сумбурно выдаёт старший, а потом прижимается горячими губами к шее. Чонвон выгибается, мычит от дрожи и холодка, неожиданно пробежавшего по спине. Язык вырисовывает дорожки по кадыку, спускается к ключицам, хочется пошутить про то, кто из них ещё «котёнок», раз старший так любит всё вылизывать, но у Яна хватает сил только на: — С кем? — Ты серьёзно хочешь сейчас об этом поговорить? — слышится откуда-то снизу, где тонкую кожу шеи прикусывают до вспышки боли. Чонсон принимается спокойно расстегивать белую рубашку на Чонвоне, в промежутках чмокая в нос. — Ты вряд ли знаешь этих людей. — Их было много? — Чонвон. — Пальцы останавливаются. Во взгляде на секунду появляется знакомый холод. — Я просто боялся, что я первый парень у тебя. Я не ревную. — Не переживай, — когда все пуговицы оказываются расстегнуты, Чонсон приподнимает младшего под собой, стягивая с плеч хлопковую ткань. — Я экспериментировал в колледже. Ян не сдерживается и смеётся: глаза превращаются в полумесяцы и предательски засвечиваются ямочки, от которых после двадцати двух осталось одно название. Чонсон кусает его за щеку. — Почему ты кусаешься? — младший прижимает к лицу ладонь, натягивая гримасу вселенской боли. Пока они препираются, Чонсон под шумок стягивает с Чонвона всю оставшуюся одежду. Он снова ложится сверху, руками параллельно гладит жилистые предплечья. — Хочешь я тебе отсосу? — он выглядит так по-блядски, что Ян хочет влепить ему за это пощёчину. Какого черта вообще спрашивает, это рушит всю романтику. Чонвон всё равно не в силах отказать ему. — Я спрашиваю, чтобы быть уверенным, что ты не передумал. — Я хочу, чтобы ты снял рубашку, — Чонвон подтягивает к груди колено, пальцами ноги надавливая на чужую грудь и заставляя выпрямиться. На самом деле, это можно идентифицировать ещё и как неплохую демонстрацию собственной гибкости. Он прикусывает костяшку указательного пальца и моргает пару раз, избавляясь от неожиданной пелены перед глазами. Почему-то до подрагивающих коленок хочется видеть голову Джея над своим членом, его шею, аккуратными изгибами переходящую в крепкие медовые плечи. Когда Чонсон воплощает это в жизнь, Чонвон даже не успевает насладиться картинкой — старший смыкает свои губы на его плоти, руками крепко подхватывает под бедра, закидывая их себе на плечи. Этот вид ничем не хуже, но Чонвон в несдержанном стоне запрокидывает голову на подушку и теряет возможность приглядеться. К чёрту. К чёрту. К чёрту. Джей зачем-то пощипывает его ягодицы левой рукой, и эта смесь вспышек боли с узким горячим ртом, оглаживающим стенки члена, приводит к белым пятнам под глазами и тяжести в груди. Откуда он такое умеет вообще? Ещё пару минут назад Чонвон был уверен, что тот спал только с девушками. Когда Чонсон начинает двигать головой, помогая себе, Ян умирает как человек. Хочется метаться по кровати, скулить через стиснутые губы, потому что непонятно чего хочется больше, чтобы старший продолжил или чтобы поцеловал его в эту же гребаную секунду. Чонвон боится кончить на одном минете, он запускает пальцы в чужие волосы, тормошит их, оттягивая, но Джей не отползает, не отодвигается, словно вообще не замечает. Ян поджимает пальцы на ногах, выпрямляя их, резко крупно вздрагивает, неосознанно толкаясь, и только после этого тяжесть губ на его члене пропадает. Чонсон откашливается, тяжело дышит. — Всё, я прошу тебя, остановись, — Чонвон дрожащими коленками встаёт на постель, обнимая старшего поперек груди и целует в плечо. Тот до сих пор в брюках. — Что-то не так? Давай я надену тебе носки, если ноги замёрзли? — Нет, я просто не хочу закончить так быстро, — Чонвон глупо смеётся, своими пальцами ненавязчиво расстегивая чужую ширинку. — Сними это. Джей слушается, медленно стягивая ткань штанов вместе с боксерами и поднимает голову на чужое тихое «когда ты вообще понял, что тебе нравятся парни? Я всегда думал, что ты строго по девушкам». — Не знаю. Я просто не задавался этим вопросом даже. Мне было всё равно. — Но ты никогда в школе не говорил, что тебе нравились парни. — Я вообще никогда в школе не говорил, что мне кто-то нравился, котёнок, — он снова располагается меж чужих ног, левый кулак врезает в простыни, чтобы создать опору. Свободной рукой тянется к ящику рядом с кроватью, — ты не против, если я буду сверху, да? — Боже, войди уже в меня как угодно.

—

Чонвон открывает глаза, сталкиваясь с темнотой и неизвестным источником шума. Он пару раз потирает веки рукой, вглядываясь в интерьер, слабо читающийся без какого-либо освещения. Сейчас явно не утро, шторы закрыты не до конца, и из щели видно всё такое же тёмное синее небо. Чонвон приподнимается с подушки и оглядывается по сторонам. Телефон звонит. На тумбе со стороны Джея звонит телефон, слабо подрагивая от вибрации. Чонвон не видит имя, но всё равно аккуратно тормошит старшего пару раз по голому плечу. Тот не реагирует, даже не сдвигается неосознанно. Когда Ян набирается достаточной уверенности, а в голове окончательно размываются остатки сна, он берёт Чонсона за подбородок и шевелит в разные стороны. Никто не говорил, что разбудить медведя от спячки проще, чем этого работящего шеф-повара. — Мм? — старший потряхивает головой и открывает глаза. Он пытается сконцентрировать на Чонвоне свой сонный взгляд и выглядит при этом недопустимо мило. — Что такое? — Тебе звонят. Достаточно настойчиво, — младший обратно падает на подушки и укутывается в одеяло, пахнущее ими, когда возня справа и скрип тапочек по полу дают понять, что Джей всё-таки встал. Уснуть до его прихода всё равно не выходит. Чонвон не позволяет себе нырнуть в сон, распахивает тяжелеющие веки и промаргивается: хочется дождаться, потом засунуть нос в сгиб чужой шеи и почувствовать на себе ленивые объятия. Вот тогда уснёт. Они сегодня достаточно постарались, чтобы больше не думать о том, что стоит делать, а что будет лишним. Переступили и стёрли практически все черты. Чонвон кончил дважды, прежде чем старший отлип от него и утянул в душ. Стоять обессиленно, облокотившись всем телом о стеклянную мутную стенку душевой, пока Джей вымывает мочалкой все возможные участки на теле, казалось чем-то более интимным, чем сам секс. Когда матрас прогнулся под весом ещё одного тела, а к спине прижалась горячая широкая грудь, Чонвон довольно замурчал. Старший лениво мазнул губами ему по задней стороне шее и обнял поперек груди. — Что-то случилось? — Нет, Сонхун захотел посплетничать. — Ночью? — У него смена в зале до двенадцати, он набрал, как только вернулся домой. Я обычно в это время ещё не сплю, и мы можем поговорить, но сегодня ты меня укатал. — Боже, всё, спи уже, — Чонвон нервно усмехнулся и уткнулся носом в просунутую под его шею ладонь. Он уснул быстро, а Чонсон задумчиво ковырял пальцами одеяло и не отрывал взгляда от лежащего перед ним парня. Надо сказать ему, иначе ежедневные дружеские оскорбления от Сонхуна начнут иметь настоящий смысл. До последнего хотелось верить, что это больше мелочь, чем потенциальная проблема.

—

Когда Чонвон проснулся, он был в квартире уже один. Секундная паника охватила сознание и скрутила живот, одеяло рядом было небрежно откинуто. Возни или льющейся воды не слышно. Тяжелая звонкая тишина обдавала холодом, который быстро взбодрил. Чонвон, совсем как ребёнок, вскочил и торопливо направился исследовать квартиру. Толком не одевшись, он забежал в ванную, потом в гостиную, следом — на кухню. Даже выглянул на балкон, прикрывая голое тело шторой. Бессмысленное движение: квартира находится на одном из верхних этажей, его никто тут не увидит, да и вряд ли будет присматриваться, но всё равно так как-то спокойнее. На плите стояла сковорода, накрытая крышкой. Внутри — яичница. Турка занимала место прямо на разводах убежавшего кофе на конфорке. Джея явно тут нет, но он, как минимум, оставил завтрак. Когда Чонвон нашёл в себе силы для избавления от пустой суетливости и возвращения к трезвому мышлению, он подобрал с тумбы телефон. На часах пол второго. Старший наверняка убежал на работу: если Ян и может себе позволить сейчас валяться сколько ему вздумается, то у Джея есть график, и нет выходных. Видимо, сегодняшний день не заслужил права стать исключением. — Ты на работе? — Джей ответил практически моментально, и младший взволнованно прикусил губу, рассекая его спальню своими босыми ступнями. Приятно думать, что ему доверяют настолько, что оставили тут одного без лишних вопросов и записок вроде «закрой за собой дверь, когда уйдешь». — Да, солнце, я на работе. Ты только встал? — на фоне лишь очень тихое копошение с бумагами, разбавляющее тяжелое дыхание. — Да. — Чонвон, слушай, позавтракай обязательно, и, если выйдет, приезжай ко мне сюда. Мне нужно сказать тебе кое-что важное, я не стал будить тебя с утра ради этого. — Голос Джея кажется напряженным, и Чонвон неосознанно вздрагивает. — Ты же не собираешься меня бросать? Это как-то совсем не по-рыцарски, — мысль о расставании возникла быстрее всех остальных. Оно и понятно. Ян прикусил губу, взволнованно щёлкая костяшками пальцев. Джей не похож на того, кто обычно говорит по утру «это было ошибкой». Они не похожи на этот случай. Такое могло быть возможно тогда, месяц назад, в машине, но никак не сегодня, когда запах вчерашнего секса до сих пор витает в воздухе из-за того, что комнату не проветрили. Они не были пьяны, они осознанно и неторопливо наслаждались границами друг друга. Чонвон сам не замечает, что пропитывает последнее предположение усмешкой, мол, да-да, мне совсем не страшно, я готов воспринять что угодно с адекватностью. — Нет. Нет, конечно нет. Просто приезжай, пожалуйста. Завтрак, сборы и дорога до ресторана занимают суммарно час. В идеале можно было бы растянуть удовольствие и пихать в себя яичницу с чуть меньшим рвением, но волнение и ком в горле сделали своё дело. Главное, что его не собираются бросать, остальное вторично. Может, проблемы на работе, может что-то с семьей, может Чонсон хочет официально предложить ему встречаться, чтобы не жить в отношениях с «неозвученным» стартом. Было бы очень мило. Чонвон переплетает свои руки на коленях, когда такси выруливает на нужную улицу и водитель сворачивает к парковке. В ресторане непривычно тихо. Наверное, полдень — не самое проходное время. Лишь пара-тройка столиков занята одинокими посетителями. Официантов тоже меньше. Чонвон приходит к мысли, что никогда не был здесь днём. Джей сидит в своём кабинете, и молодая работница приветливо открывает дверь в служебный сектор, пропуская Яна в «сердце» их ресторана. — Доброе утро, — Чонвон улыбается, когда оказывается перед рабочим столом Чонсона с привычным беспорядком из толстых папок. Старший поднимается с места, мимолётно целует в щеку и прикрывает жалюзи, добавляя кабинету чуть большей приватности. Вряд ли у кого-то из поваров есть время на то, чтобы засунуть нос в чужие дела, но мера неплохая. — Ты поел? — Да, мам, посуду тоже помыл. — Ян шутливо салютует рукой, которую Джей тут же перехватывает, чтобы аккуратно погладить. — Ты меня правда пугаешь. Что-то случилось? — Слушай, я не знаю, я долго думал, как мне стоит это сказать и какая может быть твоя реакция, потому что, ну, объективно, со стороны ситуация неправильная. Просто, я хочу, чтобы ты выслушал меня до конца, хорошо? Ты можешь, — старший смотрит серьёзным, немного взволнованным взглядом, продолжает мять своими руками чужие, — пообещать, что дослушаешь? — Что ты сделал? — Чонвон напрягся. Мужчина разворачивается на месте и вытягивается, чтобы отодвинуть ящик своего стола со внутренней стороны. Они по-прежнему стоят друг напротив друга, немного облокотившись на рабочее место. Чонвон жадно и напряженно отслеживает каждое движение. Хочется, чтобы это оказалось каким-то дурацким розыгрышем, где старший купил его картину или поездку на море, а сейчас говорит всё так двусмысленно лишь для подогрева интереса. — Что это? — Ян смотрит на кольцо, которое старший держит большим и указательным пальцами. Обычное широкое золотое кольцо. Это не смешно, это самый тупой способ сделать подарок, правда. Даже если это семейная драгоценность, которую по традиции вручают своим любимым людям пять поколений семьи Пак, Чонвон не оценит это в таком контексте. Как-то слишком драматично. — Моё обручальное кольцо. — … твоё что? — голос сбивается. Почему-то самое неприятное, мерзкое — то, как Чонсон выдерживает после заданного ему вопроса паузу в секунд сорок. Какого чёрта? Возьми и ответь. Это не театральная постановка, не конкурс талантов, не сериал. Они — взрослые люди. Грудь двигается со скрипом, словно в легких песок. Слюна, накопившаяся во рту, отдаёт выкуренной от волнения утром сигаретой без кнопки. — Формально я женат, Чонвон. Ян кивает в пустоту, прикусывает губу. Взгляд куда-то в сторону. Он ни эмоции не позволит ускользнуть — старший же просил дослушать до конца. Хочется закричать на него и потребовать объяснения, хочется пнуть стол рядом от дискомфорта, раздражения, медленно наполняющего всё тело от пят до ушей. Хочется схватить старшего за шею, влепить ему пощечину за то, что так медлит. Но больше всего бесит то, что он это уже сказал. Это не похоже на шутку — как ни выкрути потом, смешно не будет никому. Дальше — хуже, дальше — гребаные объяснения, возможно, оправдания. — Формально? — Я два года назад расписался с дочерью друга отца. Это — инвестиция в бизнес, в нашу компанию. Мы с ней практически не видимся, просто раз в год ездим вместе на конференции, где нужно. Отцу нужно достойно представить меня совету директоров. Грудь сотрясается при вздохах. Чонвон прикусывает щеку изнутри и сглатывает. Что это за ебаное дерьмо? Почему с ним? Почему так? — Почему ты говоришь только сейчас? — в глазах предательски накапливается влага. — Не было подходящего мо- — Только не надо сейчас с этим дерьмом. У нас была вечность. Ты говорил, что будешь ждать, сколько нужно, мы не торопили вообще ничего, но ты говоришь это сейчас, когда я уже лёг к тебе в кровать. — Тело сотрясает. Чонвон чувствует подступающую истерику. Температура повышается. Торнадо перед ним не двигалось весь месяц, висело на горизонте и не приближалось, внушало спокойствие. Его же не накроет, верно? Фатальная ошибка. — Я хотел сказать тогда, когда ты спокойно на это отреагируешь. До этого дня ты не доверял мне настолько, ты мог просто закрыться и сбежать. Сейчас мы разговариваем. — Разговариваем? Ты меня ставишь перед фактом. Ты думал, что нельзя говорить такое, когда мы ещё не были уверены друг в друге, а сейчас это типа укрепит доверие, да? Ты ебанутый? — Чонвон, это не конец света. Я не изменяю тебе, мы с ней даже не видимся. Это просто формальность. И я сказал тебе о ней сейчас, потому что мы в отношениях, ты имеешь право знать. — Имею право? — Ян вскидывает руки и истерично смеётся, — спасибо за такую честь, Пак Чонсон! Если бы мы вчера не потрахались, ты бы скрывал это ещё месяц, да? Я так рад, что ты смог скинуть груз с плеч. — Чонвон, ты меня не слышишь. Наши с тобой отношения — вот, что реально. Я буквально говорю тебе о сделке, как если бы говорил о том, что мясо закупил для ресторана, понимаешь? — ...Ты хочешь, чтобы я был твоим тайным любовником? Как геи в девятнадцатом веке, которые прятались по уголкам от семей, так? Ты хоть понимаешь, что у тебя есть семья? Даже если «формальная», — Чонвон пальцами рисует кавычки, — у тебя есть жена. У тебя она была всё это время, — голос притихает, и Ян опускает брови, всем видом говоря, боже ты серьёзно так жил. Всё это время. Всё это время, когда Чонвон думал о том, стоит ли им встречаться, старший уже жил со штампом в паспорте и прятал кольцо. Это объясняет многое, даже слишком многое. Чонсон всегда был слишком хорош, чтобы к двадцати шести оставаться беззаботным холостяком, ждущим именно его, Чонвона, упавшего как снег на голову. Ян ведь серьёзно думал, что их сводит какая-то вселенская сила. Судьба, создающие все условия. Да, он даже не предполагал того, чтобы они поженились в будущем. Ему это было не важно. Ехать куда-то в европейскую страну, чтобы заключить брак, который будет в итоге действовать только там, зачем? Брак — приятная мелочь, когда вы находитесь в приемлемой для общества конфронтации, и лишняя канитель, когда за него приходится бороться. Но всё, происходящее сейчас — гребаное предательство. — Я разведусь с ней, когда это станет возможно. — Когда? — Чонвон, я пока не знаю, — он тянется к чужим рукам, пытаясь взять в свои, но младший одергивает ладони. — Я ждал тебя. Я серьёзно настроен. Ты важен мне, но мне так же важна моя семья- — Ты про родителей или жену сейчас? — едкая ухмылка на губах. — Чонвон. — И что дальше? Я ждал тебя гребаные десять лет. — Какие десять лет? Не преувеличивай, — Чонсон поджимает губы, насильно, будто утешая, улыбаясь. Младшему не нужны утешения. Может, раньше были нужны. В выпускном классе он ночами надеялся, что волнующийся за него Чонсон придет к знакомому подъезду и просидит там всю ночь, пытаясь дозвониться и поговорить. — Я ни за что не поверю, что ты не догадывался. — О чем мы сейчас вообще говорим? — О том, что всё это было из-за тебя. Я уехал отсюда семь лет назад из-за тебя. Не выходил на связь с другими друзьями, не приезжал. Всё лишь бы не видеться с тобой. — Да что я тогда сделал блять? — Чонсон вскидывает руки и огрызается. — Ты гордишься тем, что обижался из-за какой-то ерунды семь лет? — Заткнись. — Чего? — Я тебя почти десять лет любил, ждал тебя, представь, каково было после всего этого дерьма впустить тебя в свою жизнь снова. Попробуй просто. — … в каком смысле? — Это не ты ждал. Это я ждал. Это я всегда ждал, — одинокая слеза скатывается и огибает нос. Чонвон смотрит на старшего каким-то бешеным взглядом со смесью обиды и злости. — И я ждал не ради того, чтобы ты игрался со мной тут до тех пор, пока любимые родители не скажут угомониться и вернуться к жене.