Hereafter

В наших умах устоялось выражение: ярмарка тщеславия. Рассматривая все прочие людские грехи, на какой падет ваш взгляд, а от какого вы бы открестились в первую очередь? Может, вы перебарщиваете с эмоциями и гневаетесь попусту; может, грешите беспорядочными половыми связями, для окружения даже прикрываетесь целибатом, восхваляя лицемерие и ханжество? А если забыть про ярмарку и про тщеславие, что еще приходит в голову, вспоминается какой атрибут человечества? Может, вы злоупотребляете чьим-то доверием? Даже своим. К самому себе. С чего вообще Мэттью решил, что ему будет дозволено знать хоть частицу правды о Ховард Кемикалс Лимитед? Нет, он так не решал. Но любые межличностные отношения строятся подобным образом, хотим мы того или нет: рассказывая что-либо о себе, ты получаешь равносильную порцию информации взамен. Разве устроен этот мир как-то иначе? И не считается ли правомерно грехом любое расхождение с этим утверждением? Мэттью ничего толком не поведал о себе и своей жизни. Сперва могло показаться, будто он трындел налево и направо, разглагольствовал обо всем и распространялся даже о тех вещах, о каких не следовало. Но, копая глубже, мы начинаем видеть картину более целостно. У нас появляются вопросы, и выясняется, что ни на один заданный прежде мальчишка так и не ответил. Он лишь проворачивал фокусы, играясь с нами. Он лишь пускал пыль в глаза. Он создавал видимость, что доверяет нам и не умеет держать язык за зубами. Доминик сидел в своем номере, уперевшись локтями в колени, и тупо пялился в пустое пространство перед собой. Так себе доброе утро: ранний подъем в день, когда ты имел право валяться до победного и не вылезать из постели сколько захочешь, никогда не приносит радость. Удивительно, но факт. Декабрь, море в шаговой доступности, визуальное впечатление отпуска создавалось отменно. Да, поездка отчасти считалась и являлась рабочей; а куда без деловых переговоров, как без них обойтись при такой должности и соответствующем уровне ответственности? Доминик распоряжался возможностью отдохнуть, расслабиться и ничем не загружать голову. Встреча предстояла приятная – с партнером, который не только спонсировал поездку в Майорку, но еще и проспонсирует кокаин после обсуждения поставки его же и прочих интересных веществ. Почему Ховард не мог отпустить мысли? Он загрязнял голову. Требовалось отвлечься. Впервые он попал на Майорку четырнадцать лет назад. Тогда Ховард Кемикалс только выходили на черный рынок, если его можно было назвать таковым, и вся поездка ощущалась волнительно. Складывалось не без изъянов: в первую очередь, Доминик летел с мыслью, что его могут принять вот так сразу или уже после, на обратном пути в Лондон, скручивая в аэропорту и рисуя дело о сбыте наркотиков. Даже если у него не будет этих самых наркотиков, а лишь останется разговор за плечами. Однако Ховард совсем не переживал; волновался – да, но не трясся и не обтирал об себя потные ладошки. Как будто ему было все равно: сегодня его поймают, завтра или через двадцать лет – или вообще никогда. Четырнадцать лет назад этого отеля еще не существовало, скалы были девственно чистыми, порт Сольер считался не самым популярным местом острова – последнее до сих пор держалось. Вилла де Марко будет воздвигнута лишь через четыре года, а тогда здесь были рыбацкие дома, нетронутый ввысь горный массив и настроение далекое от праздника. Доминик прилетел в Пальму, абсолютно готовый к последствиям, уже приняв на себя несколько ударов, будучи в должности главного руководителя Ховард Кемикалс. В какой-то степени, он сорвался сюда именно ради того, чтобы поскорее сгинуть и покончить с ответственностью своего уровня. У него не вышло. Так он познакомился с эквадорцем Фернандо Маркосом Торквемадой, будущим владельцем будущей Виллы де Марко. Их свели какие-то дальние и не самые надежные люди с обеих сторон – впоследствии Торквемада не раз будет делать акцент на том, что долго раздумывал, стоило ли соглашаться. Как Доминик чуть не надеялся на подставу и судебные разбирательства, так и Фернандо во всем искал подвох до последнего: сперва думал, что самолет из Эквадора разобьется над Атлантикой, после грешил на несчастный случай уже в самой Европе, недоверчиво и предвзято оценивал Ховарда. В то время Фернандо не так бегло и скоро разговаривал по-английски, каждое непонятое слово расценивал как усмешку со стороны Доминика, сомневался в корректности перевода. Они сошлись довольно быстро – оба рискнули. Нельзя было утверждать, что сдружились – до сих пор это не являлось безоговорочной правдой, хотя, спустя годы, Фернандо Торквемада и остался едва ли не единственным человеком, которому Ховард мог доверять и доверял на максимально допустимом уровне. То же касалось самого Фернандо по отношению к Доминику, но они по-прежнему не были друзьями. Торквемада планировал прибыть в порт Сольер лишь к вечеру, пообещав не опаздывать на Рождество, хотя и не сильно разделял взгляды в части католическо-протестантских праздников. До этого момента Ховарду придется себя чем-то занять, работа была не лучшим способом отделаться от скуки; вдобавок, здесь, предусмотрительно не взяв с собой лишних вещей и бумаг, Доминик работать попросту не мог. И почему именно сейчас Ховард так с улыбкой вспоминал свое знакомство с Фернандо, словно больше необходимого окунаясь в прошлое, даже поддаваясь ностальгии? Может, потому что Фернандо, как и Мэттью, в те дни трещал о чем ни попади, невзирая на ломаный английский, но о себе толком так ничего и не сказал. В обоих случаях не будет зазорным утверждать: это защитная реакция с тонкой, едва ли специальной манипуляцией. Снова мысль о Мэттью. О прошлом, о конце девяностых, о первых рискованных шагах. Двинуться в сторону продажи рецептурных лекарств без требования рецепта Доминика не то чтобы подначили, но как бы взяли на слабо. Не то чтобы подначивали или командовали им, не то чтобы управляли компанией из тени, но покровительство у Ховарда было. Он лишь не сразу возьмется осознать: этими покровителями стали инвесторы, спонсоры с еще отцовскими связями или же его собственная тень. Поддаваться рефлексии с утра пораньше – садистическая затея. На ее фоне куда лучше смотрелась даже резвая идея кинуться купаться в декабрьском море, в сорокалетнем мозгу сразу определенная идиотской. Доминик поднялся на ноги и вытянулся во весь рост. Взгляд к окну – шторы колыхались, ласково отхлестывая пол. Там было безмятежное утро. Впереди еще столько свободного времени, а Ховард, не обремененный никем и ничем как минимум до вечера, подыхал от скуки. Но, скорее, от бездействия и непривычки, что отдых – не просто слово и какое-то неисполнимое желание. Он загибался, потому что отдыхать он не умел, но ему придется. Придется, а он не умел даже позволить себе хоть на толику расслабиться. Так чем бы заняться?  Вновь взгляд к окну. Да что же там такое? Вроде показалось, но шторы так сладко колыхались и дрожали, что невольно захотелось прилечь на холодный пол. Попробовать раствориться, например. Но это слишком детская забава. Все же несколько шагов до окна, вид открывался заманчивый. Было несколько пасмурно, слегка прохладно, немного сыро. Все как бы сглаживалось, приуменьшалось, и вот-вот на горизонте покажется покой, умиротворение – нужно только себе позволить, только лишь… А что? Может, наплевать на все, на режим, которого не было, на полезные привычки, троекратно перекрытые вредными? Может, взять да и лечь спать дальше, прямо убиться этим сном; покрепче укутаться в одеяло, забиться подушками, воткнуть беруши. Накатить немного виски перед всем этим счастьем, хотя бы на два пальца, – чтоб наверняка. А что? Нет? Ну, ляжет Доминик и решит уснуть. Попробует. Поворочается. Минуту, две, пять, полчаса – впустую. Полезут навязчивые мысли. В конце голову взорвет от осознания собственной ничтожности, мол, да как так можно, что за расточительство – взять и впустую потратить драгоценные полчаса, но так и не уснуть! О, Доминик, сколько же всего ты успел бы сделать за эти полчаса! Да? Конечно. Доминик бы и пальцем не пошевелил. Но начинал ненавидеть себя уже сейчас – на этапе чертового планирования сна. Парадоксально, как с такими заскоками он удерживал крупный холдинг в своих вот таких руках, дрожащих иногда беспричинно, выдавая спрятанного внутри человека с душой. Он посмотрел на постель, обернувшись. Мысли завалялись прескверные, но уже не о том. Ну, ляжет он. И что будет дальше? Всего лишь секунда на подумать. Лицом вниз, дернуть за руки, потерять контроль. Дать себе вольность, освободиться. На лбу уже собираются капли пота, волосы вьются и лезут в глаза, и хочется лишь кричать – выкрикнуть, сорвать горло… О, нет-нет, что же это? Это должно быть не здесь. Это вразрез с хронологией, да и откуда вдруг появилось, что за описание такое, что за сумбур, пестрящие красками события? Это забегая вперед. Ховард такого не приветствовал, но зачастую грешил подобными «забегам». Доминик поморгал. Протер глаза. Взгляд к окну. Кажется, привиделось… Он послал идею со сном к черту, наскоро умылся и влез во вчерашнюю одежду. Все происходило как будто не здесь и не с ним, тело ощущалось легче, но в моменте это пугало, ведь не было легкостью как таковой.  Море колыхалось, соленые брызги едва ли доносились до брюк и ботинок. Доминик спустился к причалу как в полубреду, но теперь стоял, завороженный, заделавшись ребенком, и старался проглотить каждый момент. Облака клубились компаниями, изредка показывая тускло-голубое небо. Солнце совсем не пробивалось через них, но это слегка золотистое отражение его перебрасывалось, создавая по-особенному теплое ощущение раннего утра. Необычно приятный для декабря ветер подул в сторону причала, запахло сырыми камнями и пожелтевшей травой. Чайка, на первый взгляд спокойно пролетавшая где-то над скалами, резко пикировала вниз, слово голодный сапсан, – увидела добычу. Птица подхватила рыбу налету, брызги раздались вдалеке, послышался визг, как сирена. Собралась целая стая. Это привлекло излишнее внимание, ведь порт спал, разморенный после ночи. Нет, не рыба – хлебные крошки. Чайки, своими повадками заметно прокормленные за летний сезон, теперь бросались на хлеб, словно зарезервировали столик в самом дорогом ресторане Лондон. Голод способствовал дикости, и птицы перекрикивали одна другую, ввязываясь в драку. Маленький ребенок щедро накидывал чайкам все больше, издалека его улыбка не читалась, но отчего-то Доминик уверял себя: мальчишка радуется во все зубы, довольный до одури. Но что маленький мальчик может делать здесь, в таком порту на рассвете, в декабре, когда ни один здравомыслящий родитель даже не соберется в семейную поездку? Оставленный без присмотра, такой крошечный – ему бы самому не мешало вдоволь наесться этой булкой, а он так раскидывался, лишь бы птички были сыты. Ховард усмехнулся. Подумал закурить, но обнаружил, что не взял с собой сигарет. Всего лишь взгляд в сторону – затихло. Ни шума волн, ни крика чаек, ни брызг от причала. Все сгинуло, словно было во сне. Испарились чайки, прекратился визг, и там, где еще пару секунд назад маленький ребенок нашел повод радоваться жизни, не было ни души. Совсем мертвая точка, потемневший закуток скал. Там не было даже проложенной тропинки или дорожки, вымощенной кирпичами. Пустота, только пустота. Что, снова привиделось? Доминик не помнил, как вновь оказался в постели, но лежал в верхней одежде, свесив ноги на пол. Часы показывали десять утра, от воротника рубашки, от ворота плаща ненавязчиво пахло морской солью, в ушах еще звенел ветер. Приходило время завтрака, но Ховард уже не мог поймать настрой, чтобы вновь заставить себя выйти куда-либо. В холле было недостаточно светло, но, только закрыв дверь своего номера, Доминик тут же прочитал острый силуэт Мэттью. Тот выглядел довольно спокойным, как будто растворился в одном из кресел, и, видимо, все это время чего-то ждал. Или кого-то. – Доброе утро, – было странным услышать приветствие первым и так быстро, ведь чаще всего Беллами оттягивал этот момент до последнего. Доминик на долю секунды растерялся. Пожелал доброго утра в ответ. – Еще никого не встретил? – спросил он вдогонку, намекая на остальных гостей. – Кажется, все еще спят, – заявил Мэтт так уверенно, словно сидел здесь в роли коменданта. – Но ты можешь проверить, конечно. – Пусть спят, – усмехнулся Ховард. – Для Киллина и Гелберо это первый отпуск за продолжительное время. Немного помолчав, Доминик задался вопросом, чем вообще был отдых для него самого. Как давно он позволял себе отдыхать в привычном понимании этого слова: не считая наркотики и алкоголь, – ведь Ховард уже многие годы даже не болел, чтобы элементарно отлежаться пару дней, ничего не делая. А чем был отдых для Мэттью? И знал ли этот мальчик, что можно отдыхать? – Отдыхаешь? – вопрос вырвался сам собой, как продолжение мысли. Беллами не стал отвечать. Провокационный вопрос на тему того, как хорошо голова усваивает информацию. «Ты всегда работаешь, даже если тебе кажется иначе», говорил ему Доминик накануне. Но если ему нужен был конкретный ответ: нет, Мэтт находился в своеобразном отпуске. – Мне не спалось, – просто сказал мальчишка, выбрав фразу максимально нейтральной. – И что же ты делал все это время? – Кормил чаек. Все вокруг потеряло смысл. Но Ховард не подал виду: лишь дернул уголком губ, сделав это не слишком заметно. Где-то на задворках сознания раздались крики воображаемых чаек, послышался шум прибоя. Ноги могли подкоситься, если бы Доминик не держал себя в руках, и он уже изображал из себя самого занятого человека на свете, уходя прочь от Мэттью, когда осмысливал произошедшее. Весь этот день с самого начала не предвещал ничего хорошего. Все покатилось к чертям с первых секунд утра, с первых так и не пробившихся сквозь облака лучиков солнца, с первого шелеста простыней и занавесок. Этот день стоило пропустить, забыть, перечеркнуть на календаре, а после календарь разорвать, утилизировать, сжечь, потанцевать на пепле подошвой премиальных ботинок. Этот день стоило пропустить. Но Ховард, при всей его власти и способности контролировать происходящее, не мог этого сделать. Стакан виски решил половину проблемы. Затуманив голову первым попавшимся средством, Доминик обеспечил себе мнимое спокойствие на пару часов. Так прошли бессмысленные минуты в отеле, завтрак, а после время будто ускорилось, и все вокруг в жарком темпе начало наращивать обороты. Приехал Торквемада. Чуть раньше проснулись и чуть позже пришли в себя Дирмайд и Гелберо. К вечеру завязалась вечеринка. Мэттью толком ничего не поведал о себе и своей жизни. Но если он снова не будет знать, что в его стакане… О таком думать Ховард себе не позволил. Он пресек мысль сразу, вдобавок, Доминик действительно ничего с собой не взял. Только то, что будет предложено, окажется в его распоряжении. При всей власти и способности контролировать происходящее. Но с чего Мэттью взял, что ему будет дозволено знать хоть частицу правды о Ховард Кемикалс? Нет-нет, он так не решал, но… – Так поднимем тост, скажем пару горячих слов! – и вот до боли знакомый голос звенел сбоку. Это Торквемада заткнул бесконечный поток несуществующих голосов внутри Ховарда. Принялись праздновать. Все было обязано пройти гладко, как по маслу. Но если… – И за это Рождество! Чтобы у всех у нас, у каждого-то из нас, грядущий год… Но после «грядущего» Доминик не слушал. И голоса не проявились. Доминик только ввинтил свой взгляд поглубже в Мэттью, севшего на противоположной стороне стола. И наблюдал. День с самого начала не предвещал ничего хорошего. Ничего такого хорошего, что Ховард мог ожидать и что имел право охарактеризовать хорошим.

***

Все зашло в тупик. Каждый хоть раз в жизни, но дошагал до этой точки, когда только и остаются слова на подкорке: «все зашло в тупик». Полтора месяца назад Доминик узнал Мэттью. Этот дрянной засранец теперь сидел напротив него в до жути элегантно подобранном костюме и в еще блестящих, прямо с витрины, оксфордах, купленных на его, Ховарда, деньги. Но деньги его не волновали – ни Доминика, ни Мэтта. Тогда что же именно возрождало это неясное чувство: то ли тревогу, то ли предчувствие… Или, может, преддверие. Но если с плохими предчувствиями было ясно, как же так преддверия вдруг могут окрашиваться негативно?  Преддверия всегда были про надежду и свет, про ощущение приближающегося счастья или чего-то на него похожего. Преддверие оно есть лакомое ожидание. Эту мысль Ховард вписал в свою философию не сам, а лишь подслушал однажды. Сочтя удивительно точной и логичной, он заимствовал ее в качестве инструмента «заземления» в секунды смуты, по жизни – как фундаментальную основу. Он выстроил на ней практически все то, что когда-либо сумел почувствовать и почувствовал с того дня. Он редко думал о том, кто он такой; еще реже вспоминал о своей сущности в глобальном смысле. Доминик в принципе не принимал себя чем-то кроме оболочки, будучи человеком ученым, человеком без навязанных заблуждений. Однако каждый раз, стоило подозрительной искорке парализовать его тело, вновь возвращался к внутреннему голосу. Еще не предчувствия, но уже не преддверия. Где найти золотую середину, если укоренившиеся взгляды того не предусматривали, категоричностью поделив мир эмоций на черное и белое? Это было противоречие. То, что появляется на перепутье, на разделе двух границ, на стыке чего-либо — и всегда в сомнениях. Оно было сухим и забилось в горле, не позволяя дышать. Оно также было вязким, и казалось, что вот-вот получится сглотнуть, залить стаканом чего-нибудь, отхаркнуть. Но противоречие стояло на своем и избавлять от себя не собиралось; долгий взгляд Ховарда, задумчиво обращенный на Беллами через праздничный стол, распространял противоречие в самые глубины. Все зашло в тупик. – Очень я удивился, честно, когда ты сказал, что будет кто-то мне еще-то не знакомый, – громко произнес Торквемада, перетягивая внимание на себя. Это слышал весь стол без исключения, игнорировать разговоры стало невозможным. – Имею ввиду не новые всплывшие имена сейчас, расширение кадров это хорошо. А фигуру, персонажа такого. Очень на тебя-то непохоже, хотя, если так поразмыслить, все же духе-то в твоем. – Что тебя так удивило? Доминик будто не понял, но однозначно знал суть вопроса. Потому что и его удивило поведение Фернандо. Они не были друзьями хотя бы потому, что до противного сильно не сходились темпераментами и манерой общения, что касалось значимых критериев конкретно в дружбе. Вспыльчивый южноамериканец и очерствевший снобизмом англичанин – надежный симбиоз для сотрудничества. Их индивидуальности и характеры позволяли вести исключительно деловые отношения: так было легче доверять, легче вести бизнес, легче воспринимать долгое молчание с любой стороны. Но даже делая поправку на эмоциональность и разгоряченность, нельзя было объяснить, почему Торквемада решил задать свой вопрос во всеуслышание. И таким тоном, будто осуждал Ховарда. Или смеялся над ним. Фернандо не ответил. Он загадочно улыбнулся Доминику, в процессе улыбки безразлично отворачивая лицо в сторону своего нового собеседника. Они давно не виделись, но в их не самом молодом возрасте столь радикальные изменения характера были уже маловероятны, и Ховард совсем не понимал намерения Торквемады. За столом рядом с Домиником тут же зашумело: пытались сбить неловкую паузу и вполне осязаемое напряжение. Самому Доминику оставалось потянуться за виски – не было выбора.  Неприятные ощущения горечи в глотке. Теперь это даже не противоречия. Если Ховард растерян, но не испытывает страх, это не значило, что он находился вне волнений. Если в голове стоит запрет на применение полутонов, такая мелочь отзывалась внутри и автоматически твердила: «что, Доминик? Ты напуган. Это страх. Такими цепочками мы с тобой мыслим».  Не страх и не волнение. Сегодня Ховард как нарочно издевался над своей головой, а организм уже не успевал бегло реагировать. С ним случилась до абсурда глупая история – история о появлении в его жизни Мэтта. Внутри нарывало и гноилось от этого недоразумения. Всего один человек был способен ломать стержень Доминика и его самого, ничего выдающегося при этом не делая. Мэттью ломал просто своим существованием. Все зашло в тупик. Зачем, действительно, вот зачем Ховард потащил сюда Беллами, где весь персонал относился к мальчишке как в одному из элиты, предоставляя ему то же обслуживание, что и коллегам и партнерам Доминика? То же обслуживание, что предлагалось самому Доминику – вот факт еще более нелепый. За это его высмеял Фернандо? Настолько Ховард посмел ошибиться? – Что там собирается на востоке? Это нас не касается, но, по сути… Обрывки диалогов иногда заглядывали в звуковое поле Доминика, но тут же отталкивались и исчезали. Он пытался сконцентрироваться хоть на чем-то, выцепить любое слово и ввязаться в пресную беседу, но все было бестолку. – Это же полнейший абсурд: они пытаются задрать нам цены, и во имя чего? Так они считают, приструнить нас хотят, я не пойму… Цивилизованное же общество остается цивилизованным, базируясь, в первую очередь, на… Цены на что? Было то обсуждения барреля нефти, килограмма кокаина или пошлины за получение вида на жительство? Почему вообще эти привязки возникали в голове Ховарда? Какое, нахрен, общество? Какая цивилизованность? – Да им в глаза загляни – пусто. Пус-то-та. Пустота. Какое интересное слово. Да, пожалуй. Доминик прокрутил его внутренним голосом порядка десяти раз, и уже на четвертый или пятый оно полностью потеряло смысл. Да, пожалуй… Какое бессмысленное слово. – Мы этот виски хлестали литрами, когда еще мелочью были, в самых грязных районах Лондона, только на такой и хватало. А теперь, видите ли, ребрендинг… Новомодное словечко – еще одно… И виски вдруг стал дороже из-за этикетки… Зачем вообще люди полезли это делать, станут они делать теперь ребрендинг на все подряд? Ребрендинг – тоже интересное слово. У Ховард Кемикалс Лимитед был свой стиль: логотип на сайте и на пачках лекарств, производимых под их именем, например. Кто и когда придумал этот логотип, а когда произошел ребрендинг и кто велел это сделать? Что вообще печаталось на обратной стороне упаковки? Что прописывалось в инструкциях, были ли эти инструкции? А слоган? Кто занимался наполнением сайта, продвижением бренда и вопросами рекламы? Кажется, Доминик забылся настолько, что не задавался этим уже несколько месяцев. Но дела шли, значит, можно было не трогать, раз работало? – Бюджет на рекламу? Тут, говорят, необходимо еще светиться в социальных сетях. На кой черт они нужны, ведь разве не только для общения? Реклама – она на билбордах, на афишах, на листовках… Нет, ты пойми: они говорят, что это прошлый век! Социальные сети. У Ховарда вообще был телефон? Какой? Как давно он сместил пейджер? Почему с телефонов стали пропадать кнопки? Почему размеры становились больше? Сенсорный экран? Это неудобно. Ахинея такого рода разгонялась все дальше и кружилась на невменяемых скоростях. Доминик не страдал синдромом дефицита внимания, но именно сейчас в полной мере ощущал то, что, вероятно, на ежедневной основе происходит в голове у людей с таким синдромом. Ему было невозможно остановиться и ухватиться хоть за какую-то мысль, концентрации – ноль. Он даже не совсем понимал, почему это разыгралось с ним. Должно быть, бесконечный разнос продолжался бы до победного, пока процент алкоголя в организме не превзошел бы долю деструктивной абстракции. Но дальше случилось это. То, что стало самым грубым, последним переломом в сегодняшнем дне. Звонкий голосок разбил монотонное бурчание взрослых. Децибелы здесь были не так завышены, как обычно, и звук будто исказился в понимании Ховарда. Так утонченно и даже спокойно: улавливалась доля уважения, но не нашлось неловкости. Подозрительно странно. Взгляд тут же поймал источник. Такие усталые глаза вдруг обратили внимание на лицо, полное жизни и впечатлений. Это лицо оказалось противоположно не только сейчас, когда Мэттью сидел напротив. Лицо Мэттью в принципе было противоположно лицу Доминика. Диаметрально. Как и всему тому, что Ховард испытывал, позволяя то себе или же подавляя внутри. Беллами нарисовался максимально контрастным на фоне остальных людей, собравшихся здесь. Умалять все пережитое мальчишкой не стоило – это было бы кощунством и обесцениванием, – но, кажется, именно оно и породило такой взгляд. Как будто полный жизни и нацеленный на свершения. Свежий, несмотря на помятость в целом. Дальше точно будет лучше, и что будет дальше мне любопытно, мне хочется дальше жить – так не кричал, но все-таки бойко говорил взгляд Мэтта впереди его голоса. – Чем больше человеку становится доступно информации, тем больше приходится придумывать правил. Для безопасности как человека, так и этой информации. Но безопасность здесь не стоит на первом месте, что странно, ведь, вроде как, мы живем в век, когда важен человек и его комфорт. Пиршество и разрозненные диалоги по углам прекратились. Все слушали Мэттью, и Доминик – внимательнее всех. А сам Мэттью, казалось, совершенно забыл, что среди пьянствующих присутствовал его прямой руководитель. Тот, кто придумывал ему правила и дозированно выдавал информацию вместе с применяемыми к ней законами и правилами. – Любое правило создает контроль, так или иначе, потому что оно обозначает рамки, следовательно, запреты. А контролировать – значит иметь власть. Кому хоть раз в жизни не хотелось быть главным, хоть где-то, хоть в чем-то? Вспомнить детство и ту самую дворовую игру, в которой вы мечтали оказаться лидером. Вспомнить тот самый проект в колледже, ту самую должность на работе. Кто-то горит идеей, но кто-то даже не подозревает, что за его горячим желанием быть впереди всех стоит жажда власти. Стало еще тише. Изрядно пьяные слушали наполовину, пропуская слова. Те, кто был потрезвее, либо вдумчиво разбирали речь Мэттью, либо уже кривили брови, находя места, в которых убеждались несогласными. А Беллами было не заткнуть: он пустил в ход жестикуляцию, развалился на стуле, а в вырвавшийся момент на передышку даже ухватил глоток чего-то крепкого. Поморщился – виски. Доминик следил за каждым движением Мэттью, но сейчас не как его надзиратель, не с высоты опыта и возраста. Доминику было интересно. Так, как бывало интересно в детстве в той самой игре. Как бывало интересно в университете, занимаясь тем самым проектом. – Власть опьяняет – это факт. Власть дает новые возможности и открывает новые горизонты, ранее невиданные. Но с приходом власти появляются проблемы, о которых человек так же не подозревал: ее хочется удержать. Власть это приятно, терять ее – нет. Это прямой ответ на вопрос, почему появляются правила: потому что человеку, заполучившему контроль над информацией, хочется обезопасить себя в первую очередь и информацию вместе. Политика конфиденциальности – такое же необычное сейчас слово, как ребрендинг. Новые законы. Новое все. Из монолога становилось понятно, что Мэттью впитывал все отдельные разговоры как губка. Как огромная машина, в которую поступал и загружался поток; как машина, которая в режиме реального времени этот поток обрабатывала, хватая из всевозможных источников одновременно. – Мы живем в мире, где ежедневно становится все больше информации, и тем больше она становится доступна. Мы не успеваем хватать нужное нам и фильтровать то, что не стоит нашего внимания. Люди просто сходят с ума, не успевая понять, что с этим делать, и оттого рождаются нередко абсурдные правила. Эти нововведения – не наука, не показатель ума, не открытие или прорыв. Это знак отчаяния и бедствия. С увеличением объема информации растет количество людей, заполучивших власть, диктующих законы. Но это количество властвующих не порождает силу закона, не концентрирует могущество в одном месте. Оно порождает разрозненность, споры и дает старт гонкам: ведь внутри власти есть иерархии, ступеньки, и теперь, получив в свои руки определенную силу, загорается нужда силу приумножать. Мы находимся лишь в самом начале эры информационных войн, и как итог… Беллами резко замолк. Видимо, он собирался красиво закончить свою речь, сделав из всего сказанного вывод, приемлемый быть озвученным и донесенным. Он попросту не сформулировал то, ради чего излагал такой огромный поток слов. Мэттью получил информацию откуда-то изнутри, переработал, структурировал ее даже лучше, чем был способен, исходя из его грамотности и образованности. Но зачем? Ему не нужна была власть, о которой он только что распространялся. Он даже не нуждался в том, чтобы быть замеченным, но по сторонам уже рукоплескали. И единственный, кто не был в настолько очевидном восторге, поглотившем всю компанию, смотрел в его растерянные глаза. В глаза, в которых ярко читались бессчетные попытки найти логическое завершение. В них ярко читалось недоумение, потому как после оваций показалось неуместным что-либо добавлять. – Боже ж ты мой, Доминик! – уже восклицал Торквемада, и он тянулся через весь стол, чтобы дотронуться до Мэтта и начать грубо хлопать того по плечу. – И где ты этого-то парня взял, где ты паренька этого-то прятал, ну-ну? Баллами не смутился; по крайней мере, он этого не показал. Его потрясли за плечо, кто-то ближе по соседству поддержал эту волну – волну то ли восхищения, то ли переизбытка эмоций от алкоголя, которая нашла себе выход в таком ключе. – Ну, малыш, как там тебя? У-у-у, на моей родине ты бы носил гордое имя Маттео! – Фернандо принялся хохотать, как ребенок. Доминик в очередной раз не нашел слов, чтобы описать картину, что наблюдал. – Маттео-Маттео, какой же ты, ух! Доминик, господи-то ты боже, откуда сей бриллиант, откуда сокровище это? Кто он у тебя – колись! Директор чего? Или его папочка выделил ему долю? Или даже одну из твоих-то компаний? Интел-л-лект! Кто он, Доминик, кто он? Давай-давай! А Ховарду и сказать было нечего. Будучи смолоду натасканным, чтобы отвечать на колкости и неудобные вопросы, Доминик растерялся. У Мэттью даже не было должности. Черт возьми, Мэттью и нанимать не было необходимости, потому как любой должности, на которую тот мог претендовать, не существовало. Все зашло в тупик. В такой тупик, что это напоминало ледяную стену в подворотне, шершавый кирпич которой вот-вот раскроит половину твоего лица, когда к ней прижмут вышибалы и станут избивать до полусмерти. – Малыш сказанул – да как сказанул-то, ого-го! Не в бровь, а в глаз, ну? Фух, ты уж поправь меня, Маттео, я по-английски до сих пор не совсем-то кор-ректен. Зажужжало. Зазвенело в ушах. Продолжали трясти, Мэтт продолжал искать не то помощи, не то так и не замеченного восторга в глазах Доминика. Доминик продолжал таращиться на Беллами, больше остолбенев от поведения Фернандо, чем от всего произошедшего ранее. И все это не планировало прекращаться. Малыш. Маттео. Бриллиант. Звучало как торжественное посвящение, как минимум на сегодняшний вечер, пока алкоголь кипятит кровь и морозит голову, Мэттью считался свояком. Зная, где же Доминик отыскал такую драгоценность и как этот бриллиант валялся в его ногах, весь в грязи, крови и пепле, никакие пафосные сравнения уже не катили. И Киллин это знал, потому как был тому свидетелем. Но Киллин теперь был среди тех, кто хлопал в ладошки, как маленький, и смеялся над каждым словом Торквемады. Нужно укоренить правило на таких мероприятиях, установить лимит алкого… Стоп. И Ховард оскалился. В нем было не так много виски, однако это не помешало извратиться в пьяной улыбке. Все зашло в тупик, стоп-стоп-стоп! Так не пойдет! – Это, конечно, мысли гениальные – с философской точки зрения, – кивнул Доминик. – Тут спорить я даже не собираюсь. Толпа утихла не так быстро, как когда принялся вещать Мэттью, но Ховард знал, в какой момент требуется повысить голос. Он звучал увесисто, спокойнее и авторитетнее. Ему, как и Мэтту, не нужно было, чтобы его заметили – это и так происходило само собой. Его голос знали все, и все знали: замолкать, если говорит Доминик Ховард, – обязательное условие. Иначе… Да мало ли что. – Но не стоит забывать, что любая война – это бизнес. Она приносит убытки одним и возможность заработать другим. Я буду краток и задам лишь один вопрос, чтобы вы не сомневались, что ситуационное бедствие где бы то ни было можно и нужно оборачивать в свою сторону. Призадумались – те из всех собравшихся, конечно, кто еще держался на ногах и умом остался здесь. Конфронтация? Похоже на то, но это неравный спор – социальные лифты не передвигались так быстро. Где был Мэттью со своими заявлениями, а с какой высоты распространял Ховард – это же небо и земля. – Господа, товарищи и коллеги. Ответьте мне, держа в голове, что я сказал ранее: война есть бизнес.  Он выдержал паузу. Торквемада уже знал, каким будет вопрос, и ухмыльнулся уголком губ. – Разве мы с вами не бизнесмены? О, это раскатом пронесся тот самый гул одобрения и согласия. Такой ни с чем не спутаешь: завывание начинается по краям слабыми зародышами и перекочевывает в громогласие. Овации в сторону Доминика, улыбки, кто-то даже умудрился воспринять это за тост – и все до единого дружно подняли бокалы. Тогда Ховард встал. Он понимал и прекрасно, что ему не следовало этого делать. Ему не стоило этого говорить. Но давайте вернемся назад и признаемся, что ему не следовало и брать Мэттью в дом в Рэдлетте, не говоря уже об этой несуразной поездке на Пальму. Чего теперь мелочиться? Так решил Доминик, и он грозной тучей всевластия навис над столом, поднимая с перебором залитый виски стакан.  – Я бизнесмен, господа. И более того, я родился и изначально был поставлен на таковой путь. Если новый мир таков и если грядущие перемены, – Ховард произнес «грядущие» не без укола в сердце, – если они несут нам информационные войны… Что ж, дело за нами. Мы будем делать деньги на войнах, если это потребуется. Снимали бы дешевый документальный фильм – на фоне точно вставили бы шелест денег. Слаботочные переговоры зашелестели вместо купюр. «Да, да, все так» и «это уж точно» прозвучало с концов. – Хочу, чтобы вы знали, и это мое официальное заявление, если вы того хотите. Напряжение, причем уже не слабточное, пробило всего Мэттью. Защемило нехило. Вернулось то самое чувство: не то сладкое, не то устрашающее, – которое Беллами испытывал каждый раз в подобных ситуациях, связанных с Домиником. И сейчас, когда Ховард смотрел ему прямолинейно в глаза, без остатка забирая любые намеки на спокойствие, у Мэтта не было никаких шансов отвертеться и унять испытуемое. – Я – бизнесмен, – Ховард выше поднял свой стакан. – И я не только займу позицию, я начну войну, если это потребуется. Я потрачу любые деньги в этой войне, чтобы заработать на ней и вернуть их себе в десятикратном размере, если потребуется. И финальное, самое болезненное и психопатичное, досталось Мэтту. Прямолинейно в глаза: – Если это принесет мне деньги в конечном итоге, я это сделаю. Если я выиграю на этом, я это сделаю. Я подсажу весь чертов мир на продукцию, производимую Ховард Кемикалс Лимитед, держателями акций и владельцем фирм внутри которой вы являетесь, если это потребуется. Ради собственного благополучия и жизнеспособности холдинга Ховард Кемикалс Лимитед я подсажу кого угодно даже на наркотики, если это потребуется. Раздался смятенный гул. Были опрокинуты бокалы и прочая тара, разбито стекло. Восклицали не десятикратно – стократно. И все без умолку восхваляли Доминика Ховарда как величайшего бизнесмена всех времен и народов, потому что Доминик Ховард как пастырь пророчил им прибыль – а они напрямую зависели от этой прибыли и от Доминика Ховарда. Сгустились сумерки, случилось Рождество. И то, что так же неизбежно должно было случиться, все же настигло Доминика. Потеря и, как следствие, полное отсутствие контроля далее пестрело мрачным пятном в списке главных кошмаров Ховарда. И он позволил этому произойти – словно грядущее свершилось. Влив в себя последний стакан горючей смеси, он позволил себе скрыться из поля зрения и сгинуть в тишине, а вместе с ним скрылся Мэттью. Ведомый любопытством, неприкаянный и даже оскорбленный, Беллами гнался за правдой. Но более всего он был ведом аддикцией. Доминик ни разу в своих словах не солгал. Так что же такое аддикция? В конце концов, давайте разбираться. Сейчас мы и узнаем.

***

Всего лишь секунда на подумать. Лицом вниз, дернуть за руки, потерять потерянный контроль. Дать себе вольность, освободиться. На лбу уже собираются капли пота, волосы вьются и лезут в глаза, и хочется лишь кричать – выкрикнуть, сорвать горло… О, нет-нет, что же это? Секунду назад Мэттью вырвал из себя последнее – последнее, что только мог. Прежде состоялся диалог, но что же это такое? Сейчас. Что. Это. Такое? – Что тебе от меня нужно? Он и вообще просочился в номер с подозрительной ловкостью. Не то чтобы Доминик его не ждал. Обычно, когда не ждут, дверь запирают изнутри. Вся эта постановка в виде показательного выступления за столом – неужели таким был настоящий Ховард, неужели этот человек скрывался за маской? – Что случилось с Итчи? Нервировал. Ох, как же Мэттью нервировал. Была то ревность или страх за собственную жизнь? Не разберешь. Доминик держался, чтобы не рявкнуть в ответ матом, чтобы не послать подальше. А в реальности ему натурально хотелось припечатать мальчишку к стене. Кажется, намерения и умыслы не сворачивали в ненужную сторону, пока Беллами не продолжил. – Скажи, ты его трахал? Нет, Мэттью, конечно, заботился о себе и своей безопасности. Он буквально полчаса назад озвучил, что безопасность должна стоять на первом месте, если человек находится в здравом уме и рассудке. Кому бы понравилось изнасилование? Беллами давно ощущал себя заменой Итчи, и по-хорошему требовалось еще на берегу обсудить, узнать, каков был перечень основных обязанностей Мэтта, если метил на место утраченного Ичэнна Дагла. По лицу Доминика проползи мурашки. Он осуждал Беллами каждой мышцей своего лица, но все так же молчал. Мимика говорила за него сама, и так читалось, что Ховард лишь сейчас впервые задумался о том, что между ним и Итчи могла быть связь подобного рода. – Что, ни разу? Нет, ни разу. Ичэнн был правой рукой Доминика и круглосуточно находился у него на службе, причем сугубо в подчинении, это факт. Но Доминик был левшой и любил женщин.  – Не заливай, думаешь, я поверю? Ховард пропускал нападки, обезумев от иррациональности. Разве мог возникнуть интерес такого рода? Ладно бы к секретарше, к правильно подобранной и сексапильной, одетой в искушающее мини секретарше, но к мужчине… Нет. Это было неправильно. Мало сказать неправильно – это было отвратительно, и внутренности сворачивало уже при одной мысли, при попытке Мэтта поселить в голову Доминика эту мысль. – Давай. Давай, Доминик. Что стоишь, что ты мнешься? Беллами критически не понимал, какую ошибку совершал. Ошибку какого масштаба. Может, для него все это являлось обыденным, такой замусоленной мелочью жизни, но Ховарда рвало на части. Как бывает, когда ты ни разу не задумывался о существовании и опасности глобальной проблемы, и вдруг тебя заставили свести все мысли лишь к ней. Замкнутый круг – таким становится поток мыслей. Теперь существует только проблема. Теперь ты находишься исключительно в опасности.  Как поступают в таких случаях? Если Доминик кинется защищаться, он ненароком подставит себя. И Итчи, будь он неладен. Даже если они оба не были виноваты и никогда не мыслили о том, на чем твердо настаивал Мэттью в данный момент. А реагировать спокойно? Разве Ховард после всего сказанного в свой адрес мог оставаться спокойным? Разве он не имел права сорваться оскорблениями на оскорбления? Черт побери, Доминик был человеком чести, даже если по многим пунктом не подходил под это звание. Но чтобы… – Ты взял меня чтобы что? – вякнул Мэтт посреди всей вереницы. Он стоял черным пятном в комнате без света, особо не двигаясь, и даже так внушал Ховарду страх. Одним лишь тоном. Когда все опасались Доминика, Доминик оказался обездвижен… Кем?  – Кто я вообще? Есть у меня должность? Или я просто глотаю, что ты мне нальешь, и выступаю твоим королевским шутом? Ты думаешь, это весело? Нет, Ховард так не думал. Ему вообще было не до веселья. – Ты ебаный лицемер, ты это знаешь? Или ты это все устроил, только чтобы заманить меня? Ты знал, как я взбешусь, и как я буду возмущен, и как… Господи, блять, слова-то уже заканчиваются. Давай-ка поторопись что-то ответить, я тебе не ебаный филолог, чтобы слова подбирать!  Пятнышко нервно дернулось. Но ближе к Доминику подбираться не спешило – все-таки боялось. – Ты так и не ответил мне ни на один вопрос. Нормально не ответил. И я вот выплясываю перед тобой эти сраные танцы с бубном, лишь бы выяснить, а сколько я вообще еще тут протяну, пока не надоем тебе? На лбу уже собираются капли пота, волосы вьются и лезут в глаза, и хочется лишь кричать – выкрикнуть, сорвать горло… – Ты настолько ебаный лицемер, что у тебя хватает наглости говорить в лицо всем своим подчиненным, какой ты охуенно классный. А потом стоять в собственном номере и не сметь пошевелиться, потому что тебе напомнили об одном другом из подчиненных, который, кажется, значил для тебя больше, чем мы все представляем. Заткнись, Мэттью. Ради собственного же блага. – Ты самодовольный ублюдок, накачанный своим драгоценным кокаином. Чем ты отличаешься от обычного наркомана, разве что у тебя всегда есть деньги на дозу, чтобы вовремя догнаться, и свои люди, которые принесут дорожку на серебряном блюдечке? И у тебя даже не хватает смелости признаться в этом. Даже такому подонку и нищему проблядку, как мне, которому вообще на порядочность насрать. Ты даже при мне не можешь снять эту маску. Почему? Потому что ты думаешь, что сделаешь из меня себе нового Итчи. Прогнешь, прихорошишь, даже если твои модные цацки и портянки мне не к лицу. А потом, когда я перестану удовлетворять тебя в постели, ты просто выставишь меня на улицу, как это случилось с твоим любимым… Всего лишь секунда на подумать. Лицом вниз, дернуть за руки. Потерять потерянный контроль. Мэтт так и застыл, как его скрутили: лицом вниз, полусогнутый, еще не коснувшись коленями пола, и оттого дрожа осиновым листом. Но Доминик не мог предположить, насколько все было хуже. Потому что Беллами улыбался. Мэтт так и застыл. Они так и застыли. Ховард не понимал, отчего у него потели ладони и все сильнее скапливался пот на лбу, но не позволял себе выпустить мальчишку, равно как и вцепиться в него сильнее. Как будто сейчас должна была свершиться величайшая ошибка в истории человечества – та, к которой Беллами подстрекал, ничего толком не представляя. Стоило дернуться – момент будет упущен. И Доминик начинал догадываться. Только и после этого не позволял себе остановиться. Попытавшись дернуться, Мэтт получил по шее. Упал коленями в пол, утягивая на себя Ховарда. Тут уже не оставалось никаких приличных мыслей. Не оставалось ничего другого, о чем реально было думать. Мертвецкая тишина. Несколько ударов сердца. Потерянный контроль. Застывшие движения. Доминик думал. Беллами озвучил. – Может, уже трахнешь меня? Звон в ушах. Который раз за вечер? Собственно, это и не важно. Ховард навалился сильнее. Придавил пока не всем весом, но явно дал понять, что этот вопрос был чересчур лишним. Мэтту не доставало чувства такта, но чтобы настолько?  Нет в жизни ощущения хуже, чем осознание собственного нахождения в той точке и в той ситуации, куда все необратимо шло. Это чувство необратимости – моментальный ад. Словно Доминик понемногу, по буковке каждый божий день складывал эту фразу в своей голове и готовился, что настанет момент и он услышит ее из уст Мэттью. А Мэттью, в свою очередь, делал вид, что ничего такого не произойдет, но тем не менее нашептывал Ховарду те самые буковки. Понемногу. Каждый божий день. Являясь во снах или невзначай шипя за столом. Доминику не стоило этого делать. Но он вскочил и отшвырнул Мэтта к кровати, только после понимания, что своими действиями он соглашался, подписывался, официально заверял допущение того, о чем спрашивал Беллами. Контроль потерян. В Ховарде было всего-то три или четыре стакана виски. Ни миллиграмма кокаина, несмотря на Рождество. Он, по сути, был кристально трезв. Что тогда двигало им совершать подобное? Впечатав Мэттью в матрас, Доминик грубо потянул его за волосы, при этом оставляя лицом на постели. Беллами лежал вполоборота, и в темноте Ховард еще не видел так четко, но мальчишка улыбался. То ли в истерике, то ли в экстазе. – Я буду трахать тебя как шлюху, – Доминик почти плюнул в лицо Мэтта, но сдержался в последний момент. А Беллами это лишь развеселило. То ли из-за истерики, то ли из-за экстаза. – Думаешь, я к этому не привык? – он начал хохотать, но воздух в легких кончился довольно быстро, когда Ховард надавил на лопатки локтем. – Ты, Доминик… Не особенный. Локоть впился сильнее, кости трещали. Да, возможно, это была очередная защитная реакция – и Ховард даже знал о ней наверняка, ведь Мэттью не впервые заходился смехом так в стрессовой ситуации. Но что если ему нравилось? Если это было именно то, чего он хотел? О, ужас. Что, если это было именно то, чего хотел Доминик? – И ты, паршивый гаденыш, тоже, – прошипел Ховард в ухо Мэтта, сгибаясь над ним. Если это стало именно то, что было нужно Доминику, то его дела оказывались даже хуже, чем он вообще мог себе представить. Но в сценке, где о контроле уже не могло идти речи, отсутствовал и контроль мысли. Даже отчетность событий. Хронология будет спутана, ведь все происходило не то чтобы спонтанно. Все происходило вне времени и пространства. Иначе этот абсурд навсегда запечатлеется в истории. Сбито дыша, Ховард еще пару секунд находился в здравом уме, прежде чем полностью потерял хватку. Он усилил давление, подмялась простынь, и Мэттью перестал смеяться. По крайней мере, это уже не было похоже на смех, но не нашлось и криков или вздохов. Как затаившееся ожидание чего-то. Чего-то, что было так ожидаемо. Неужели? С Беллами так быстро сползла одежда, что было даже неинтересно. Доминик сказал: он будет трахать мальчишку как шлюху; Доминик врать не станет, церемониться – тоже. Он щедро платил Мэтту, в том числе и за безделие, и это как бы считалось равноценным обменом: бумажки в конверте на грязный секс. Почему бы и нет. Но было в этом что-то еще. Доминик собирался трахнуть Мэттью как шлюху не только потому, что считал, будто мальчишка заслуживал подобного отношения и никак иначе. Нет, Мэтт не заслуживал. Просто Ховард не знал, как можно трахаться по-другому. Прелюдии не состоялось. Не стал Доминик и истязать парня и унижать его тем, что вздумалось унизительным, хотя ниже, считалось, некуда. Он потрудился скинуть с себя пиджак, рубашку расстегнет уже в процессе. Мальчишку оставил со спущенными брюками, его наряд было не так жалко. Беллами оказался достаточно узким, но недостаточно тугим, как мог предполагать Ховард – если вообще смел и успел предположить за те пару секунд, что впервые подумал о возможных событиях и приступил к их непосредственному выполнению. В силу консервативности по жизни и отсутствия разнообразного сексуального опыта, Доминик – вы не будете удивлены, – ни разу не был с мужчиной. Но что способно удивить вас как наблюдателей не только этой сцены, а всецело истории, – такой секс Ховарду вообще не с чем было сравнить. Сомнительное удовольствие, но когда первый раз получался восторгом? Мэттью тщетно пытались эксплуатировать как тело, ему это было не впервой, хотя не убавляло адреналина. Может, Доминик и старался быть грубым, резким и бесчувственным с ним, но откуда-то все же гнало человечностью. Запах смрада, тянущийся от Беллами как от разложившейся души, перебивался похороненной гуманностью. Если, конечно, это была та гуманность, как когда видишь полудохлую собаку на обочине и в голове не возникает других мыслей, кроме как добить, чтобы не мучалась. Нет, Беллами не был ободранным щенком, и он не был жертвой. Даже не проигрывал в этой гонке, если они все-таки соревновались. Ховард впивался в его плечи и своими потными пальцами случайно вырывал волосы на голове, Ховард не заботился о его болевых ощущениях или испытуемом удовольствии, Ховард даже не трудился, оставляя рот мальчишки открытым. Весь чертов отель мог слышать, как зверски травили чью-то душу: со стороны некоторые выкрики Мэтта напоминали что-то из процесса экзорцизма. Но в этих криках нашлось место удовлетворению. Удовлетворению чего-то потайного, зарытого на неизведанных глубинах. Щелчок, триггер, возникновение ожидаемого параметра – и взрыв. Беллами было не обязательно знать, что в нем задели. Он искрился в победоносной истерике уже потому, что ощутил существование «чего-то». Немногословный, но жестокий. Почти не дышал, но двигался резче привычного, с видной закалкой и спортивной выправкой – не сказать армейской. Доминик вытряхивал из своих закромов все, что в нем оставалось: так он выплескивал не только агрессию и негатив от сегодняшнего вечера и диалога. Эти гневные импульсы внутри него были гнойными нарывами. Все, что копилось и настаивалось внутри годами, Ховард вымещал на Мэтте. Не потому что Мэтт заслужил. Не потому что был подходящим для этого сосудом или подушкой для битья, шлюхой или мальчиком на побегушках. И даже не потому, что слишком удачно оказался рядом в удачный момент, самолично спустив курок пистолета, направленного себе же в лицо. Не потому, что Мэттью был идеальной заменой Итчи, отчего базовое доверие к новенькому персонажу находилось на задранной планке. Мэтт не был идеальной заменой. И заменой в принципе. Беллами был лучше – он был незаменим. И Доминик делал это с ним по той причине, что ощутил себя способным доверить все чувства и эмоции сразу. Даже не самым допустимым образом. Еще рывок – пару волосинок долой. Подмятая простынь стала влажной от пота, мышцы начинали забиваться, но тело не подавало признаков усталости. Этот эффект во много раз – тысячекратно – превосходил влияние кокаина на организм и мозг. Эффект Мэттью, если можно так обозвать. Это было лучше похода к психотерапевту, лучше разбития стекла и бутылок, лучше импульсивных действий. Лучше любых других импульсивных действий. Сколько прошло времени? Минут двадцать или сорок, может, пару часов? Пространство исказилось: занавески, еще утром нежно ласкавшие паркет, теперь пристыли к окну и не смели двигаться. Стекло на панораме балкона потекло вниз, на пол, и все вокруг обратилось влажным. Раздвинулись стены, ввысь отскочил потолок. Доминик моргнул, когда все еще сжимал Мэтта за волосы и плечи, но не смог разглядеть перед собой тело: оно растворилось в простынях, стало мраморно-бледным. Сейчас все закончится. Но что будет дальше? И когда начнется это дальше? Бездыханные хрипы из-под Ховарда прекращались – Беллами обессилел гораздо раньше. Стены будто стали возвращаться, но вновь отринули и показались картонными при случайном взгляде: дунешь – сдуются. Все было таким пластмассовым, но в то же время воздушным, словно не существовало, лишь было нарисовано красками, намалевано красками, щедро разбавленными водой. Щека Доминика плотно прижалась к щеке Мэттью. Мальчишка дышал, еще дышал, его тело действительно сливалось с простынями, и отчего-то именно сейчас подумалось: он, Ховард, умрет на месте, если не в силах будет разглядеть Беллами как можно четче, как можно ярче. Конкретно здесь, сейчас, пока происходило это – что-то, чему не подобрали объяснений. Праздник иррациональности. Ярмарка сюрреализма. Щека плотнее прижималась к щеке. Пальцы впивались. Звуки погасли. И стоило вздохнуть – грохнулись бумажные стены. Немногословный, но жестокий. Не проронив ни слова во время акта, Доминик возвратился к мыслительному процессу, откидываясь на спину и собирая по частям себя и комнату вокруг. Дало в голову, завертелись мурашки. Приятно и сладко свело ноги, но лакомства хватило на пару секунд. Пару секунд. Всего-то пару секунд на подумать. Ему не следовало этого делать. Им не следовало этого делать. Но, уже свершенное, действие бесспорно считалось невозвратным. И если так, то Доминику хотя бы не стоило этого говорить. Но те пару секунд на подумать, что требовалось бы потратить на осознание вертевшегося на языке, Ховард растратил на заземление самого себя. На сборку стен, фиксацию потолка и укрепление окон с застывшими занавесками. Мэттью еле поднялся на дрожащих руках, чтобы повернуться к Доминику. Конвульсии ядовито сковали все тело: физически Беллами и в обычной-то жизни не хватало, а после нагрузки и надругательства не осталось и обычных жизненных сил. Он еще находил в себе запал улыбнуться, как бы довольный: не то получив свое, не то доказав в пустоту собственную правоту; может, и элементарно истощившись, сексуально и даже морально удовлетворенный спорными методами. Нет, естественно, это было неправильно. И конечно же Мэтт не рассчитывал на то, что сразу после окончания на них лавиной обрушится нежность. Теплоту после секса Беллами видел только в порно и неправдоподобно написанных книгах. Он не подозревал, что и в жизни у кого-то – да что уж, у большинства, – это абсолютная норма. Мэттью поднялся лицом к Доминику, чтобы закрепиться взглядом хоть на чем-то. Но Доминик не успел подумать. Немногословный, но жестокий, решивший открыть рот только сейчас. – Не надо так на меня смотреть, мальчик, – прохрипел он, даже не взглянув на Мэтта. Ховард закинул руки за голову, тяжело выдыхая, и прикрыл глаза. Потолок стабилизировался, все вернулось на свои места. И только Беллами нервировал. Ох, как же он нервировал. Только этому мальчишке здесь и было не место – портил картину порядка. Знал бы Доминик, что это была нисколько не проблема Мэтта. Это была проблема его самого. – Деньги уплочены. Вставай и катись отсюда к чертовой матери. Я не просто так тебе отдельный номер снял. В Ховарде было всего-то три или четыре стакана виски, и те уже выветрились. Ни миллиграмма кокаина, несмотря на Рождество. Он, по сути, был кристально трезв. Что тогда двигало им совершать подобное? Что двинуло сказать подобное? Позволить себе сказать это? В наших умах устоялось выражение: ярмарка тщеславия. На душе Мэттью значилось множество грехов; и даже те, о которых не писали в книгах, о которых не ведали ближнему своему священным шепотом. Молча исчезнув с кровати, Беллами еще не отдавал себе отчет, как сильно его ранили и как глубоко он был оскорблен. Ему нужно было только натянуть брюки, поправить рубашку и потный испачканный пиджак; до номера он дойдет лохматый и с развязанными шнурками, это ничего. Ему не привыкать, он сам это сказал. Такое с ним происходило постоянно. Он лишь не ожидал, что это произойдет с ним и с Домиником Ховардом. Если забыть про ярмарку и про тщеславие, что еще приходит в голову, вспоминается какой атрибут человечества? Голова была пуста, тело еще не подавало полноценных признаков боли, но эта ночь отпечатается зверским шрамом. Мэттью отделался малым лишь визуально. Все самое ужасное ждало впереди.