Hereafter

Воздай им, Господи, по делам рук их; пошли им помрачение сердца и проклятие Твое на них; преследуй их, Господи, гневом, и истреби их из поднебесной.

Плач.3,64–66

На душе Мэттью значилось множество грехов. Среди них найдутся даже те, о которых не написано в книгах, о которых не принято ведать ближнему своему священным шепотом.  Что поспособствовало грехопадению? Предательство маленькой невинной жизни с самого ее зарождения, детские приюты, отказы приемных семей? Только представьте, что каждая такая глобальная травма сумела вместить в себя осколки в виде тысячи крошечных травм. Так образовывались комплексы, так был взращен защитный механизм. Обиды. Гнев. Жажда мести. Хорошо, а спортивный интерес-то у него откуда? Что, адреналиновая зависимость? Да, у Мэттью она была. Зависимостей и в целом у него было довольно много. Как и на душе – грехов. Отельный номер казался мрачным в это утро, серость колотила окна. В комнату попадал легкий свет, оповещая, что утро наступило, но Беллами не был ему рад – ни утру, ни свету. Детально изучая потолок, он не мог найти в своей голове ни единой мысли. Только пустоту. С этой пустотой он засыпал, с ней же пришел в себя. С ней же придется проводить следующие пару часов – это как минимум; может, и несколько дней, недель, месяцев, лет. А были ли у него хотя бы несколько месяцев? Что будет через год, Мэттью загадывать не брался, как и ранее не задумывался, стоит ли ему жить эту жизнь и планировать ее. Жить хотелось, одно он знал точно. Только ради чего, когда такие мимолетные привязанности и доверие к человеку, расположившему и расположившемуся, заканчивалось одинаково? Однажды Беллами точно научится. Возможно, ему удастся сделать это при жизни. Потолок. Давил как чертово лондонское небо в самый холодный день января. Мэттью едва прислушивался к дыханию и биению сердца, но организм явно функционировал. Он не ощущал боли: физической или моральной. Его мышцы не были скованы, тело не ломало. Зачем вообще тогда все это произошло, если взамен мальчишка не получил ни толики напоминания, что он был жив? Боль – отличный инструмент воспитания и восприятия. Боль закаляет, заставляет выносить уроки и делать выводы; она помогает формировать защитные реакции и безусловно влияет на процессы инстинкта самосохранения. Мэттью справился с этим практически великолепно. Всегда можно лучше, но и таков результат достоин похвалы, если в контексте приспособленности к боли вообще можно так говорить. Представьте, какой ад он преодолел, если у такого мальчишки к двадцати годам имелся столь внушительный багаж опыта за спиной и сформировалась настолько испещренная шрамами психика. Вы все еще считаете, что бить детей это плохо? Черт, должно быть, вы никогда не были родителями. Мэттью не били ни в одной из приемных семей. Он сотни раз получал затрещины в приютах: от социальных педагогов и братьев по несчастью, но ни разу – от приемных родителей. Кто знает, может, будь Боуманы, Уоллеры, Эллингтоны, Таннеры или Хоутоны чуть строже и решительнее, воспитание Беллами сложилось бы иначе и помогло бы ему закрепиться хоть в какой-нибудь семье. Тогда он не попал бы к Джексонам и не разорил бы их до дырки в кармане. Тогда он не получил бы всех привилегий «брошенного» ребенка, не поступил бы в колледж совершенно бесплатно, не скитался бы от трущоб до царских окраин Лондона. Не трахался бы за деньги с богатыми мужланами, чтобы прокормить себя. Не попал бы к Ховарду. К очередному неприлично богатому бизнесмену, который заплатил ему, а потом разложил на своей кровати.     Не то чтобы Мэтту не понравилось. Он просто не успел осознать, когда начался момент, в который ему должно было понравиться или не понравиться. Мэтт этого не хотел. Было бы глупо отрицать и то, что он хотел этого. Как бы некоторый парадокс. Возможно, Мэттью попросту настолько привык, что он был должен хотеть: страстно желать сексуальной близости с кем-то, кто проявил к нему неравнодушие и участие. Такая нездоровая форма привязанности, попытка проявления благодарности за теплое отношение к себе. Чертово лондонское небо в самый холодный день января. Но был еще декабрь, только что случилось Рождество, однако надеяться на чудо не выходило – чуда не случилось. Никаких признаков чего-либо случившегося – вообще. На секунду Мэтту даже показалось, что он перестал существовать. Иногда так бывало: он начинал думать, что, на самом деле, умер уже давно, в любой из подходящих ситуаций. Что все происходящее теперь было лишь постжизненным бредом, сном, иллюзией, кинофильмом в театре мира после смерти. Встал мальчишка не сам – так решило его тело. Точно так же его тело без ведома оделось, плеснуло холодной водой в лицо, почистило зубы и двинулось к входной двери. На моменте соприкосновения с ручкой что-то в мозгу зашевелилось, но оказалось дефектом; так, импульсом. Мы уже знакомы с такими импульсами. Он быстро потух. Взгляд, как и сам Мэттью, гореть даже не начинал. Похмельный коридор всегда пуст. Весело или грустно ты пил – или не пил вовсе, – но такова была простая математика. В такой похмельный коридор вышел Беллами, уже не способный вспомнить, пил он накануне, употреблял ли, в каком состоянии сознания находился. Его шаги бесшумно проносили его тело в перспективу стен, но ступни не ощущали тяжести или ковра под ногами. Мэттью даже не задумался, что вышел из номера босиком. А кому, собственно, будет до этого дело? Мальчишка прошелся вглубь коридора, упираясь в панорамное окно. Голос внутри скомандовал опуститься, и Мэттью незамедлительно послушался, усевшись на пол, поджав колени к груди. Взгляд как будто выплеснул искорку – обнадеживающую. Пейзаж разжег небольшой интерес к жизни или хотя бы к сегодняшнему дню, к моменту настоящего. Серость, крутые южные скалы в туманной пыли, спокойное море. Мертвецкая тишина по бокам и за спиной не вызывала чувства незащищенности. Находясь в своем собственном вакууме, Беллами не слышал даже своего дыхания. Он не расслышал мелодию этой тишины. Как там Киллин: перебрал он вчера или вовремя сумел остановиться и теперь спал как покойник? В его номер могли не донести парочку обязательно-необязательных вещей вроде халата и тапочек, но Киллин не стал бы возмущаться. Не подготовь его номер к заселению, он запросто устроился бы и в голом кресле и не стал бы возражать. Об этом не скажешь так сразу, ведь, сравнивая Киллина Дирмайда в паре с Ичэнном Даглом, терпеть любое непотребное к себе отношение было характерно второму, никак не первому. А Гелберо? Сперва он показался высокомерным и заносчивым, чересчур громким; наверное, коммерческий директор должен быть именно таким, иначе бизнесу крышка. Мэттью мало смыслил в бизнесе и подборе персонала, так что его это не волновало. Но он совсем не знал Дамиана. Ему не были понятны мотивы Доминика взять именно такую команду людей. Если сам Беллами еще выступал в качестве «дегустатора» и королевского шута, Киллин был бесспорно приближенным и доверенным человеком, то зачем взяли коммерческого директора? Ах, точно. Финансовые вопросы. Продажи и закупки. Получается, не такая уж и простая отпускная поездка. Интересно, что сейчас делал… Нет. Нет-нет-нет. Мэттью нервно тряхнул головой, дернулся глаз. Сосредоточиться на пейзаже, на стекле, на окне, на ветре, на тишине. Только не думать о… Стянуло низ живота, как жгущая патока сгусток чего-то инородного внутри скатился и прибил к полу. Мэтт мог распробовать эти ощущения, на вкус они были как обожженная соленая карамель: горечь, страх, сожаления, но, кажется, нашлась и сладость. Все-таки что-то понравилось. Мэттью мог обманывать себя сколько угодно. Наглый маленький лжец. Переливы тишины Беллами не воспринимал, застыв в собственном вакууме. Он едва ли вздрогнул, когда шаги бесшумно подкрались сзади, и не сразу заметил, что сбоку замаячили чьи-то ботинки. Похмельный коридор всегда пуст, значит? – Все люди делятся на два типа, – молчание нарушили. Мэттью точно вздрогнул бы. Но явных причин не было. Ботинки двинулись, силуэт замельтешил. Место рядом с ним наполнилось, перенимая образ Беллами, созерцавшего серую картинку Порт-де-Сольера. – Знаешь? Одни любят море, другие – горы. На удивление простой, удобный, а главное, рабочий метод. На это даже не просили отвечать. Такой мягкий тон, едва ли хриплый голос, ни капли давления. – Есть стереотип, что горы для людей волевых, любящих пойти на риск. Для тех, кто жаждет адреналина и чтобы захватывало дыхание от высоты и ощущения себя чуть ближе к небу. Но это лишь стереотип, потому что я считаю, что те из нас, кто действительно влюблен в море, – люди еще более отчаянные и безрассудно храбрые. Глубина – то же, что и высота, только она более жестока. Мэтт и не подавал звуков, пока этого можно было избежать. Его пульс был спокоен и даже реже нужного. Привкус горелой карамели отстал. Тепло перекочевало наружу и будто бы превратилось в шерстяной плед. Не тот, что брызгает электричеством или колется, заставляя расчесываться до крови. Это был уютный домашний плед. Как на диванчике, как будто бы дома, которого у Беллами никогда не было. – Я не гениальный чтец мыслей, но, кажется, ты сейчас думаешь о том, в какую категорию себя отнести? – усмехнулись. – Сидишь перед морем, обнесенным горами. Да, это не самые массивные горы, их горами-то сложно назвать. Да и море… Не самое красивое в этом мире. Боковым зрением Мэттью разглядел, что за ним наблюдали не слишком вкрадчиво. Даже если эти глаза будут смотреть на него в упор, давление не будет ощущаться – так казалось. – О, ты, что, никогда до этого не видел море? – это прочитали в реакции. – И горы, – решился поддержать диалог Беллами. Он не пожал плечами, не завертелся на месте. Никаких попыток избежать общения, никаких попыток закрыться. – Для меня это горы, еще какие. Самые настоящие.  – Счастливчик. Я тебе даже завидую. Гелберо был высоким и стройным, но с немного непропорциональными бедрами. Его щиколотки всегда торчали из-под брюк, сколько бы ему ни пытались сшить идеальный костюм под заказ. Он всегда выглядел презентабельно, ухоженный и опрятный, что нередко на него падали косые, немного ехидные взгляды. Несмотря на дорогой костюм, выбранный даже в раннее утро, и негласную обязанность представать на публике солидным, Дамиан без раздумий уселся на пол. Он преспокойно общался с Мэттью, будто тот был его закадычным другом. Несомненно, уж в таком-то отеле и для таких-то гостей уборка проводилась тщательно донельзя. Но подобное поведение создавало впечатление приземленности. – Ты давно работаешь? – Месяц, – Беллами ответил спокойно. – Еще ничего не понял, – заключил Гелберо, снисходительно улыбнувшись. – Ясно. – Должен ли я что-то понять? Тогда Дамиан одобрительно покачал головой, не убирая улыбки от губ. Эта улыбка будто о чем-то напомнила Мэтту, но он никак не мог вспомнить, где же видел такую – или похожую. – Ясно, – повторил он, будто чересчур радостный. – Поэтому Доминик и взял тебя. Упомянутое имя могло взбудоражить и ущипнуть, однако Мэттью был слишком расслаблен. То ли на него повлиял медитативный вид из окна, то ли манера общения Гелберо, то ли совокупность факторов, создавших атмосферу. – Взял вообще, я имею ввиду. Не только сюда, логику выбора конкретных людей для поездки можешь даже не искать – ее нет. В этом весь Доминик. – Остальные называют его по фамилии, кто-то даже… «господин», – Мэтт поморщился. Представил, что сам обращается к нему так. Омерзительно. – Ты говоришь так просто. – Все так просто, – кивнули в ответ. Одобрительная улыбка сменилась на приятную, почти ностальгическую. – Он спас мне жизнь. Мы друзья. Беллами возмутился в своей голове. Разве с таким человеком вообще возможно дружить? – У него нет друзей, – недоверительно сказал мальчишка. – Если он так говорит, это не значит, что их нет. – Я не спрашивал, – уточнил Мэттью. – Это как будто бы очевидно. Спросить про Итчи хотелось. Но гордость и осторожность сыграли сильнее.  Гелберо усмехнулся. Смешок выдался довольно громким, после чего костюм заерзал на полу. Мешковатые движения вынудили Беллами повернуться в сторону собеседника – он позволил себе посмотреть Дамиану в глаза. Черт, лишь бы это не оказалось очередной проверкой, подкинутой Домиником. Что-то в образе Гелберо не давало покоя, вечно заставляя обращаться к треклятому чувству дежавю. Словно он уже встречался с ним раньше, до знакомства с Ховардом, но все никак не мог понять, что же вызывало в нем это ощущение: то ли изгиб бровей и кончик носа, то ли посадка глаз. Как будто все было не тем, но так гадко похожим. Может, окажись лицо чуть полнее, губы – пухлее, а глаза другого цвета… – Думаешь, люди, так легко и очевидно читаемые, строят подобный бизнес? – Не думаю, – ответил он быстро, затыкая мысли и попытки раскапать что-то в памяти. – Но у меня хорошо получается наблюдать. Наблюдать, запоминать, улавливать. А после провоцировать и подначивать. Да, Мэттью, ты чертовски хорош. Только куда тебя это приведет? А куда привело? – Хотел бы стать другом Доминика? – вопрос звучал без подвоха, но теперь Беллами принялся искать подтекст абсолютно во всем. – Я лучше сброшусь вон с той скалы, – и Мэттью кивнул в сторону окна, как бы выбирая взглядом подходящий камень. Это повеселило Гелберо. Тем более, что он почувствовал, как между ними возросло напряжение, и нашел этот момент нельзя кстати для возвращения к первоначальной теме разговора. – Так ты выбираешь горы? Сперва Беллами не понял. Его бровка забавно дернулась, но он успокоил себя и эмоции, решив не выпихивать все наружу. – Я сейчас как на базаре, когда продавцы пытаются втюхать тебе все подряд, чего ты еще никогда не видел. Все интересно. Хочется взять все, даже ненужное, – Мэтт улыбнулся, его глаза ненадолго сомкнулись. – Надо успокоиться, подумать. – А по ощущениям? – Гелберо будто настаивал. – Вчера утром я пробрался на заброшенный пирс у подножья скал, в самом закутке, – Беллами чуть выпрямил спину и бессознательно стал искать в окне то самое место. – Стащил хлеб с поварской столовой и кормил чаек. Вокруг были одновременно горы и море. Горы как будто большая стена, защищающая от всего, а передо мной море и небо, и еще эти чайки. Наверное, это был единственный момент спокойствия за три дня, что я здесь. Почему нельзя выбрать все вместе? Тогда Дамиан усмехнулся, видимо довольный мыслями Мэттью – они пришлись ему по душе. – Потому что это третий тип людей. – Ты говорил, что есть два, – улыбнулся мальчишка. – А есть мы, – Гелберо в дружеской манере покачал головой, доверительно смотря на Беллами. – Такие, что берут от жизни все, но притом всю же жизнь стоят на перепутье. Это подходит тебе, ведь так? Улыбка пропала с лица Мэттью не сразу, но понял он все мгновенно и точно. Его голос звучал ровно, наполовину рассудительно:  – Те из нас, кто любит море, – еще более отчаянные и храбрые до безрассудства. Тогда, должно быть, я храбрый, как минимум. Дважды – потому что сегодня я понял, что люблю еще и горы. Спасибо, что дал мне это узнать. Гелберо перевалился корпусом вперед, поддержав улыбку Беллами. В этих словах он узнавал себя. Возможно, много лет назад он и сам услышал их от кого-то вроде дружелюбного наставника, оказавшегося случайно вовремя рядом. Заканчивать разговор не хотелось. Вряд ли им удастся сблизиться так еще хоть раз: здесь, в Лондоне или в любой другой точке мира. Но Дамиан был человеком, ловко разбирающимся в тонкостях бизнеса. Он знал, в какой момент стоит остановиться и как следует себя вести. Он знал: сближаться нельзя. Здесь, в Лондоне или в любой другой точке мира – нельзя. Хотя бы потому, что Доминик Ховард не ответит одобрением. А это являлось огромной составляющей того бизнеса, в котором он значился единицей. – Кажется, мы с тобой одни сумели выжить и проснуться этим утром, а? – посмеялся Гелберо. Фраза звучала как продолжение диалога, но Мэтт сразу распознал в интонации прощание. Мальчишка мысленно огляделся по сторонам, едва ли дернув головой. – Похоже на то. Я даже удивлен, что ты выбрался и решил вот так сесть ко мне. – Ты выглядел одиноким. Я захотел разделить свое одиночество рядом с твоим. Беллами еле заметно кивнул. – Благородно. – Скорее трусливо, – Гелберо поджал губу, в его движениях уже читалось намерение подняться с пола. – Я не люблю быть один. – Потому что не умеешь? – мальчишка ткнул наугад. – Умею, – мелькнула нота жалости. Даже тошнотворных воспоминаний. – Поэтому и не люблю. Намерение оправдалось, и уже через пару секунд Дамиан сгибал свои длинные ноги, неуклюже пытаясь подняться в один прием. У него быстро вышло, а Мэтт так и не дернулся. До сих пор почти не проявил эмоций, не передал терзаний. Все та же пустота, с которой он встретил утро. С которой засыпал накануне. Увидел ли это Гелберо? Было уже неважно. Беллами дал осечку раньше, чем тот вообще мог хоть как-то сопоставить подавленный вид и наполовину гордое одиночество. Если, конечно, увидел какой-либо из факторов. – Дамиан, – позвал он. Многозначительное молчание застывшего Гелберо выразило вовлеченность. – Доминик ведь не умеет быть один. Захотелось бы прокашляться. Дамиан сдержался. – Умеет, – он ответил почти быстро. – Точнее… Умел. – Что должно было произойти, чтобы разучиться быть одному? – Мэтт никак не унимался. Теперь пришлось прокашляться. – Смерть любимой жены, – коротко произнес Гелберо. Беллами понял не сразу, но скоро он осознал парадокс. Кинутое вдогонку, такое легкое и явно невинное, заставило пустоту в его грудной клетке сжаться еще плотнее. – Наверняка он и сегодня ночью был не один. Так что рано его не жди. Думаю, что скоро из его номера выскочит какая-нибудь выскочка. На этой попытке в шутку Гелберо ушел. Не подозревая, что выскочкой оказался Мэттью и его выставили еще ночью, через считанные секунды после того, как Доминик закончил свое «был не один». Но Беллами не шелохнулся. Он еще долго думал про море и горы. И про то, стоило ли ему ждать Доминика. И чего стоило ждать теперь вообще.

***

Игнорирование. Вероятностей. Игнорирование вероятности, что случится что-то плохое. Игнорирование вероятности, что случится хоть что-нибудь хорошее. Игнорирование того факта, что умереть грядущей ночью от передоза – вероятное событие. Игнорирование того, что, очень вероятно, Беллами слишком много домыслил и придумал-додумал-напридумывал.  Игнорирование вероятности, что прямо сейчас Доминик мог выйти из своего номера и столкнуться с Мэттом. Или Мэттью – столкнуться с ним? Гелберо четко знал, в чем заключалась его работа и что входило в его обязанности. Но заводить разговор с Беллами, да и вообще как-либо контактировать с ним, никогда не стояло задачей. Мэтт мог раскручивать в своей голове вероятность такого исхода сколько угодно, но все заканчивалось его тревожностью. К обеду Дамиан пропал на одном из этажей с людьми Торквемады, больше мальчишка его не видел. Дамиан выполнял свои служебные распоряжения. Озадачить Беллами не распоряжались, однако же это вышло изумительно – Мэттью был озадачен ситуацией. Так мальчишка впервые за долгие годы ощутил одиночество. И ведь ладно бы в Рэдлетте, где если не каждый, то каждый второй втихую жаждал полакомиться его кровью. Ладно бы в Лондоне, окажись он там, брошенный посреди огромного мегаполиса на растерзание мошенникам, рекламным билбордам и гоняющим машинам. Если бы Беллами ощутил себя одиноким, когда лежал избитый на траве под ноябрьским дождем, в крови и соплях, это можно было понять. Но почему теперь? Идти было некуда. Бежать было некуда. У него хватило бы денег на обратный билет в Англию, но какой был в этом смысл? Здесь он оказался не на том острове, как жил всю свою жизнь, – Майорка действительнобыла островом. Маленьким, скалистым, скучным и чужим. И никакие горы, никакое море уже не исправят тот факт, что Мэттью чувствовал себя в клетке. Разговор с Гелберо был приятным, но и он в конце свелся к Доминику; разговор был приятным, но ужасно коротким. Что дальше? Беллами пойдет к Киллину – прибиться под плечо и пожаловаться, сокрушаясь обо всех бедах бренного мира? Обычно в таких ситуациях говорят, мол, иди и поплачься своей мамочке. А у Мэтта не было даже отца, про которого могли бы сказать, что его не хватает, чтобы дал хорошенький подзатыльник. Вот же черт. Не с Торквемадой же ему о жизни беседовать. Спорить глупо: это был бы увлекательный диалог в сопровождении изысканного алкоголя, новых для Мэттью испанских слов и почти что амазонских выкриков. Ошивавшиеся рядом с Торквемадой и Ховардом «служащие» даже не рассматривались. И, что, действительно? Оставалось… о, нет, идти к Доминику? Не оставалось. Ночное поведение можно было списать на опьянение или перебор с наркотиками, паранойю и еще что угодно, но разве Мэтта не выставили за шкирку? Беллами не догадывался, что, касательно наркотиков, прошедшей ночью Ховард был чистейше трезв. Несколько стаканов виски не могли так нахально прибраться в голове. Или же это сказалась усталость в конце года, стресс, потеря Итчи, незримые для мальчишки неудачи в делах? «Стану я еще пресмыкаться». Не это ли Беллами вторил своему отражению в зеркале, готовый разорвать всех и каждого, лишь бы остаться в живых? И что же стало с его здоровой надменностью, с его жадностью до жизни, с его самооценкой? Неужели один поступок после всего, что только мог вынести мальчишка, так растоптал гордыню и характер? Почему теперь Мэттью был готов ползти на коленях, лишь бы с ним кто-нибудь поговорил? Он вспомнил, почему ненавидел Рождество. Потому что каждый раз все заканчивалось одинаково. Одинаково плохо. Обед Беллами пропустил. Спрятавшись в номере, почти забившись в угол, он то и дело посматривал на дверь. Он не ждал, что кто-нибудь зайдет спросить о нем, узнать, в порядке ли мальчишка; наоборот, ему даже парадоксально нравилось ощущение, что про него забыли. Щель под дверью становилась светлее и выделялась объемнее по мере того, как приближался вечер. В коридоре отеля по одной зажигались лампы, их свечение старалось проникнуть и к Мэттью, но в номере застоялась темнота. Она даже пахла – забвением. И пустотой. Мэтт пропустил и ужин, предпочитая сервировать себя самого – сжирал мыслями изнутри. Пытаясь вспомнить, был ли он хоть раз счастлив в вечер перед Рождеством, ощущал ли он дух праздника, Беллами терялся. Все его радостные воспоминания упирались в детские воздушные фантазии: что-то Мэттью дорисовал сам, что-то безвозвратно забылось, выветрилось. Кажется, Боуманы были достаточно богаты, чтобы устраивать пышные ужины для друзей: с пряным глинтвейном, уткой, имбирным печеньем… Но Мэтт не помнил ни запаха, ни вкуса, ни даже объятий своей приемной матери Николь. Пятилетний мальчик не мог понимать всей картины, но что-то внутри задребезжало, когда Беллами посчитал в памяти и вспомнил – следующее Рождество было уже у Эллингтонов. В следующее Рождество Мэтт уже не был прежним. Желание сбежать поутихло, очевидно перекрытое желанием спрятаться. Мог бы – Беллами захоронил бы себя заживо, но пока отлично справлялся с этим морально. Пустота. Какая же мерзкая пустота. Как это вышло утром, тело в какой-то момент решило, что пора подниматься. Мэттью не испытывал голод, но, возможно, организм разбирался в этом лучше. В коридоре пахло начищенными коврами и несло дорогущим парфюмом. Словно только-только скрылась за стеной загадочная женская фигура, на талии которой неуверенно застыла рука кого-нибудь из людей Торквемады, случайно забредшего на чужой этаж. Не было слышно цоканья каблуков, вульгарного смеха. Но, кажется… Щелчок. Шпингалет. Конечно же это не был номер Гелберо или Киллина. Конечно же это был номер, диагонально противоположный от номера Мэттью. Беллами дернулся и резким рывком сбежал в ближайший конец коридора. Спрятавшись за спасительным углом, он от страха втянул живот и перестал дышать. Каждый лишний дюйм его выглядывавшего тела мог сыграть против. Черт. Всего лишь уборщица. – Черт… – Мэтт выдохнул еле слышно, когда смог отпустить напряжение. Полноватая испанка в форме персонала вразвалочку вышла из номера Доминика, бубня себе что-то под нос. В руках у нее были тряпки и пипидастр. Последний грохнулся на пол вместе с тем, как Беллами вновь пришлось втянуть живот. От разрывавших его интереса и изумления он не смог просто стоять на месте и был вынужден чуть выглянуть – хотя бы одним глазом. Зачем – не до конца было ясно ему самому, ведь он не то чтобы горел желанием видеть Доминика. – Эй, – скомандовали уборщице из-за угла. Голос еще не выдал себя, только донесся. – Вы в курсе, что без соответствующих указаний в этот номер вход воспрещен? Мэттью не поверил своим глазам. Возле номера Доминика он видел теперь не только растерявшуюся уборщицу, едва ли понимавшую хоть слово по-английски, но и взявшегося из ниоткуда Гелберо. – Голубушка, я с тобой беседую. Его тон совершенно не походил на тот мягкий и спокойный, с которым Дамиан говорил с Мэттом этим утром. Такой приказной теперь, он не внушал ни капли доверия и симпатии. И сам Гелберо, хотя из-за угла Беллами не мог разглядеть его полностью и четко, выглядел как-то неприязненно. Уже не такой идеальный костюм. Не такая статная осанка. Поехавшая прическа. – Сударыня, ну, не слышишь меня? Дамиан буквально тыкал ей пальцем в лицо. Бедняжка растерялась так сильно, что забыть забыла про чертову уборку – тряпки полетели на пол вслед за пипидастром. Ее неповоротливое тело застыло, несколько испанских вздохов вырвались с языка. – Пошла вон отсюда, – Гелберо настаивал строго. Будто бы это был его номер, а не Доминика. Вот же черт. Куда и как сильнее можно было вжаться в стену? Ладони вспотели, стена под ними, казалось, тоже начинала мокнуть. Мэттью забыл как дышать. Дождавшись, когда уборщица сделает заветные пару шагов прочь, Дамиан предусмотрительно огляделся. Щелчок. Шпингалет. В коридоре опустело. Бежать до своего номера было опасно, Беллами понимал это. Его глазки метались с потолка на пол, со стены на его дверь, с его двери – на дверь Доминика. Думать – не вариант. Какие тут могли быть мысли, кроме как схорониться и не выдать себя? – Черт… – он выругался чуть громче, пытаясь отдышаться. Пальцы отлипли от стен. Никаких звуков больше не доносилось. Что если Доминик сейчас был там, в своем номере, и Гелберо просто зашел его навестить? Но тогда какого черта он общался с уборщицей подобным образом? В чем вообще был смысл?  Счет шел на секунды, Мэтт не предпринимал попыток добраться до номера, но мучительно, до болезненного смаковал эту возможность. Он не сумеет скоро и бесшумно это провернуть. Но чем там занимался Дамиан? Надо было сорваться, сбежать в аэропорт на ближайшей попутке и сесть в самолет до Лондона. Боже, Беллами мальчик не глупый, придумал бы что-нибудь. Но вместо этого он был прикован к стене, потому что не знал, что будет ждать его дальше. Гелберо пробыл в номере около пяти минут. Неизвестно, на что он мог потратить это время: на разговор с Домиником, на выполнение поручения забрать что-то важное или же – такой вариант сам собой рисовался в голове, – на попытку провернуть нечто вне ведения начальства. Поспешно покидая номер, Дамиан выдавал за собой именно последнее. Оглянулся дважды – зачем вообще это делать в пустом коридоре? Поправил пиджак, как-то машинально пригладил волосы – для чего и зачем, стал бы он это делать в такой момент? Двигался слишком уж заведенным, как будто игрушка в шкатулке. Вот завертелся механизм, и Гелберо как ошпаренный летел по коридору к лестнице. Зачем пользоваться лестницей при рабочем лифте? Боязнь закрытого пространства, страх застрять или что кабина сорвется с троса? Или же старый трюк, чтобы запутать следы? Скверно. Казалось бы, теперь Мэттью мог добежать к своему номеру и запереться там намертво, однако сделать он этого был не вправе. Ёкнуло не по-детски. Мэтт сполз по стене вниз. Ноги подкосились сами собой, тело вновь перехватило контроль на себя, мозг отключился. Несколько минут Беллами провел в таком положении, и его даже не волновало, что его могли застукать – и даже застрелить. Только когда начали затекать ноги, Мэттью пришел в сознание, но совсем не испугался. Предшествующая паническому страху пустота вновь взяла свое. Ничего не происходило. Пять, десять, двадцать минут – ничего, а Беллами все сидел, раскинув ноги, подпирая стенку своим тельцем. Здесь явно были камеры видеонаблюдения. Мэтт не заходил и ни на ярд не приближался к номеру Доминика, и, если оттуда что-то пропало, его не смогут обвинить. Но в таком премиальном месте, в бутик-отеле «для своих», где Мэттью явно будет определен как самый чужой… О, его не спасут никакие камеры и самые жесткие алиби. Просмотрев весь видимый ему потолок, камер он не нашел. Оставалось только встать и пойти к лифтам. Ничего не надумывать, отключить голову, притвориться другим и надеть маску спокойствия. Спуститься на первый этаж, выйти в залитый хрустальным светом холл, даже не подумав поморщиться. Через бар и услужливые взгляды персонала пробраться на улицу. Туда, откуда доносились уже знакомые ему речи, звон бокалов и этот до тошноты гнусавый «богатый» смех.

***

Мэтта встретили громко: с фразами «ох, мальчик, где же ты был» и «мы-то подумали, что ты там уже кони двинул». Налили виски, заставили выпить первый стакан залпом, даже не присаживаясь за стол. Беллами делал вид, что он счастлив: улыбался, радовался приветствию, влил в себя виски без колебаний. Второй стакан он вылил за спину, пока никто не видел, пока компания увлеклась смакованием алкоголя. – Ну, Киллин, расскажи мне, – отозвался Торквемада, приятно расплывшись на стуле. Он поднял руку вместе со стаканом и указал пальцем на Дирмайда. Глаза, на удивление, были трезвыми. – Доминик-то уже поведал, что вы работаете с пуском в оборот новых лекарств. Я из него не вытянул, зачем это все сделано-то. Сказал, ты тут главный технолог и всем-то ведаешь. Киллин получил одобрительный кивок от Ховарда и даже напутственную улыбку. – Киллин не просто главный технолог, он – технический директор, – вдруг вставил Гелберо, хотя поправлять Торквемаду считалось некрасивым. Тогда Беллами посмотрел на Дамиана – тот был совершенно спокоен, но что-то здесь все равно было не чисто. То ли глаз дернулся, то ли голос предательски сорвался в определенной яме интонации. И почему вдруг Гелберо было так важно отстоять перед всеми должность Дирмайда? – Благодарю, Дамиан, но я и то, и другое, – учтиво кивнул Киллин, совсем не изменившись в лице. – Господин Торквемада, видите ли, вам известно, Ховард Кемикалс Лимитед – это холдинг компаний, а не одна как таковая компания. Так что я числюсь сразу в нескольких компаниях одной группы под самим Ховардом. Все остальные – партнерские, в том числе ваша, и там уж я никто. А в одной из своих компаний я действительно главный технолог. – О, дружище, передо мной-то можешь не распинаться, я все знаю, – улыбнулся ему Фернандо. – Ты ж меня прости, я не задеть хотел, а так, покороче к делу… Но Дамиан молодчик – так беспокоится за лицо своих коллег и друзей! За это Торквемада сделал плотный глоток виски. Незаметно для остальных, он переглянулся с Домиником. Кажется, они сказали друг другу что-то на своем языке взглядов. Беллами едва ли, но уловил. – Прошу, не прерывайте нашего друга Киллина Дирмайда, – твердо произнес Фернандо. – Это важная часть партнерского диалога, друзья, и я хочу, чтобы все это уяснили. Никто и не возражал. Те, кому было приказано молчать, машинально дернулись к своим стаканам и бокалам. Мэттью внимательно следил за обстановкой. Хотя слово было дано Дирмайду, он никак не мог перестать наблюдать за Гелберо. – Одна из партнерских компаний работает на Министерство обороны, это не секрет, хотя я предпочту не называть конкретно. Государственные контракты позволили нам иметь современный лабораторный комплекс в Бредфордшире, думаю, что практически все присутствующие уже успели побывать там. Мэтт нервно сглотнул. Он разбил колбу и по-хамски вел себя в лаборатории, которую для Ховард Кемикалс выкупило Министерство обороны? Да, в сущности, ему было наплевать, но теперь, когда он узнал… – Как бы мне ни хотелось не лезть в политику, в такие моменты приходится. Действующий министр обороны – член Консервативной партии, идеология которой постепенно модернизируется и смещается к умеренному социал-либерализму. Сейчас, по мнению многих, это так и нам нечего бояться, но портфель министра может вновь отойти члену Лейбористской партии. Я не хочу разводить дебаты и спорить о том, кто прав и кто лучше, лишь обрисовываю картину, чтобы все понимали, о чем идет речь. Пока ситуация вокруг и в нашей стране стабильна, можно рисковать и пробовать новое. В том числе, не стоит отказываться от стабильных предложений. – Хорошо, – Фернандо внимательно слушал. – Это сильно улучшает позиции холдинга, так ведь? – Финансово, безусловно, – подтвердил Киллин. По нему было видно: он осознавал, какой объем производства под собой подразумевал хотя бы один такой заказ. – Но, что важнее, это играет для нас в роли отличной рекламы. Так мы будем еще чаще светиться на закупках и тендерах. И нельзя забывать про обязательное авансирование, несмотря на то, что это государственная компания. Торквемада ухмыльнулся. Он-то лучше остальных и прилично знал, как Доминик ненавидел все, что касалось вопросов рекламы, – ненавидел настолько, что даже не был в курсе. Грамотно распределив роли между людьми, Ховард снимал с себя самые неприятные задачи. Иногда складывалось впечатление, будто Доминику было бы проще работать у самого себя курьером или грузчиком, однако руководящая должность слишком удачно вписалась в его образ. – Про закупки и тендеры могу рассказать я, – вызвался Гелберо, совсем не боясь показать свое присутствие. Но Мэтт заметил легкую неуверенность. Или ему показалось? Мэтт заметил также и то, что Ховард и Торквемада на незначительную секунду переглянулись между собой. Как будто бы и Киллин был в курсе, отчего же они вдруг решили переглянуться. На Мэттью Доминик даже не посмотрел. Ни разу. Но ожидаемое ощущение себя как пустого места не появилось. Вместо этого Беллами отчетливо видел, что самый нежеланный за столом человек был тот, кто только что предложил рассказать о тендерах и закупках. Это была основная специализация Дамиана Гелберо как коммерческого директора. Но почему тогда последовала такая реакция? – Славно, Дамиан, почему бы и нет, – Фернандо ехидно улыбнулся куда-то мимо него, а после крепче нужного сжал свой стакан в руках. – Отчего-то бы и нет. Взгляды стола как острые ножи переметнулись на Гелберо. Теперь Мэтту точно не показалось. В чьих-то глазах можно было обнаружить лишь машинальный гнев, потому что так было нужно, потому что так же – или почти так же – смотрело руководство. В чьих-то глазах затаилось непонимание. Они точно знали, что пошло не так. Только не понимали причину. – Ну, чего молчишь? – злостно подбадривал Торквемада. В его интонации затаилась насмешка. – Ты же хотел нам что-то да рассказать, ошибся я или нет-то? Дамиан догадался, что это не было вежливым жестом. Смутившись, он попытался сделать вид, будто ничего не произошло. Но вздувшаяся над виском вена и прерывистое дыхание выдавали.  – Может, расскажешь, какие выгодные коммерческие предложения и контракты получает холдинг в общей своей картине? Может, назовешь мне все по списку для каждой организации внутри холдинга, в интересах которых ты действуешь? Кто и где является твоим руководством, для кого ты проводишь закупки? Что вообще такое холдинг-то, ну, Ховард Кемикалс Лимитед – что это? Фернандо не на шутку завелся, но изумительно держал себя в руках. То, как сильно он вскипятился, выдавала лишь его речь, а тем временем голос не дрогнул, не повысился. Торквемада даже не выкинул ни одного оскорбления в адрес Гелберо. – Дамиан, не стесняйся, – приглашали в диалог. На деле же не дадут и слова вставить. А если Гелберо осмелится – пристрелят прямо здесь. – Твой руководитель – Доминик Ховард? – требовали отвечать быстро. – Естественно, это даже не… – Чьи интересы ты представляешь? – Интересы компании, конечно… – Какой компании? – Ховард Кемикалс Лим… – Что такое, мать твою, Ховард Кемикалс Лимитед? Вопрос поставил в тупик. На висках Дамиана теперь собрались и капли пота, горячо танцующие на вздувшихся венах. Напряжение задевало Мэттью. Кто сказал, что ему не придется вдруг ответить на этот вопрос? – Должно быть, Дамиан, мальчик, ты был грузчиком или же тебе повезло оказаться менеджером в дочерней логистической компании. Как же тебе удалось пробраться сюда, наверх? – Торквемада не ходил кругами, а быстро выдал ему прямо в лицо смешок. – Ты даже не понимаешь, что из себя представляет материнская компания. – Как же… Ховард Кеми… – Заткни свою пасть нахрен! – выкрикнул Фернандо. Он ударил кулаком по столу так сильно, что приборы подпрыгнули даже со стороны Беллами – на противоположном конце. – Как смеешь ты сидеть за одним столом с нами и умудряться вертеться, словно-то ты уж на сковородке! Как смеешь пить то, что налил тебе я, когда ты не стоишь даже оливки-то чертовой, а!  Торквемада схватил оливку с тарелки для закусок. Через долю секунды она встретилась с лицом Гелберо. Звук был глухо-звонким, таким, что не сдержался даже Доминик. Мэттью улыбнуться не рискнул, замял свои эмоции как смог. Ховард был чертовски доволен. Он сидел себе спокойно, развалившись в кресле, и его пальцы твердо, но нежно обнимали стакан с виски. Он едва ли притронулся к алкоголю, и одна только эта сцена перед глазами стоила любых денег, которые были потрачены на поездку. С этими мыслями он все же сделал глоток. Под страстную ругань Фернандо, отстаивавшего его интересы и честь, словно адвокат. То, что Гелберо был чьей-то подставной крысой или играл на два, а то и три фронта, в компании начали чуять давно. Сначала находились нестыковки в документах, списанные на опечатки; чуть позже стали всплывать отклоненные компанией предложения, весьма недурные, но почему-то прошедшие мимо. Это всплывало через звонки знакомых контрагентов Ховарду с вопросами, кто же перебил предложение и почему компания отказалась от производства того или иного препарата. Это вырисовывалось в неравномерной нагрузка на компании-перевозчиков, сбои в логистике и «случайные технические неполадки». Вычислить, куда утекали деньги, оказалось задачкой со звездочкой, но Доминик недолго ломал голову. В его системе была одна до ужаса простая ошибка, внедренная специально, как проверка. Потому что Ховард Кемикалс как финансовый руководитель и главная компания всех компаний, по сути, была лишь бумажкой с сертификатом. И домом в Рэдлетте, где, по сути, ничего не происходило. – Ты-то думаешь, что у нас здесь образцовый концерн, мальчик? – тем временем продолжал Торквемада, все вдавливая словами Дамиана в его стул. Испанский вечер в декабре еще никогда не был таким знойным. – Думаешь, что под красивым-то словом «холдинг» лежат пачками структурированные денежки, что мы жрем за счет госзаказов? Что мы глупы, подбиты пьянством, ослеплены многозначными суммами? Гелберо еще после первых предложений понял, что ему конец. Теперь он даже не пытался выкрутиться. И слова для поддакивания кончились. Вопросов больше не задавали. На него натянули намордник. – Тебе бы сошло с рук, если бы ты стянул пару пачек транквилизаторов с производства, будь ты рядовой инженер или кладовщик. Тебе также сошло бы с рук, если бы, работая в офисе, ты прибрал бы домой пачку бумаги, картонные стаканчики или канцелярию. Но, мальчик… Ох, мальчик, – Фернандо сам не до конца понимал, смешила ли его эта ситуация или устрашала. – Насколько нужно быть глупым… Нет, извини, насколько нужно быть тупым, конченным пустоголовым-то выродком, чтобы приходить к партнеру своего-то верхнего руководителя и предлагать работать в обход? Придушить пару потоков и грести деньги в карман? Что, если все, что Гелберо говорил сегодня утром Мэтту, было пустой уловкой и отвлекающим маневром, попыткой втереться в доверие? Нет, Беллами должен был думать о своей безопасности и вкрадчиво наблюдать за происходящим. Одна только мысль о том, почему же Доминик до сих пор на него не посмотрел, разъедала мозг и забирала на себя все внимание. Что-то в Дамиане, помимо выявленного услышанного, не давало Мэтту покоя. То ли эти глубоко посаженные глаза, то ли выдающийся нос, то ли форма лица… Как будто Беллами его уже где-то видел, где-то до знакомства с Ховардом. Только где? – Мальчик, сукин-то ты сынок, Дамиан… – завершал Торквемада. На этих нотах он уже спокойно прерывался, чтобы сделать живительный глоток виски и смочить горло. Доминик так и не менял позу. С довольным видом лицезрел воодушевляющую картину. Он знал, чем все кончится. Фернандо перевалил весь свой вес вперед, нависая над застольем. Гелберо все еще был далеко, на безопасном расстоянии, но один только взгляд Торквемады исподлобья испепелял все нервные клетки до единой. До Мэттью также добрался этот ужас. Потому что Мэттью сидел ближе всех к Дамиану. Как будто следующий на вылет. – Дамиан, ты думал, что у нас здесь скучный бизнес, концерн, очередной фармацевтический холдинг, многомиллионное производство с крючкотворством. Так-то, ну? Ни слова. Ни звука. В паузах был слышен лишь отдаленный шум прибоя и бессонные крики чаек. – А у нас-то тут картель, – это слово Фернандо особенно смаковал и даже грязно улыбнулся. – А ты так ничего и не понял. Никто не двигался. Дамиан еще мог бы попробовать отпираться, но сил уже не хватило – морально он был выпотрошен. В этом была выверенная тактика ведения разговора Фернандо. Такой же фишкой злоупотреблял Доминик. Не просто так они были партнерами, причем партнерами абсолютно на равных, а не как это прикрывалось на бумажках – чтобы пускать пыль в глаза таким вот полудуркам, каким оказался Гелберо. – Знаешь, что такое картель, мальчик? Вопрос разбил вдребезги. Дамиан уже совершенно не выглядел таким презентабельным, как утром, будучи наедине с Мэттью. Он не выглядел столь уверенным в себе и своих силах, столь наглым, как когда кошмарил уборщицу и врывался в номер Доминика. Он не выглядел так, будто контролировал ситуацию, либо ему казалось, что он сможет ее контролировать, как в начале вечера, только присоединившись к столу. – Картель это синоним господства, если угодно, – надавливал Торквемада. Он сильнее воткнулся локтями в стол, проговаривая слова. Половина уже понимала, чем все кончится. Гелберо был в их числе. – Я-я прошу, п-прошу… – замельтешил Дамиан, содрогаясь в поту. Он совсем был обездвижен, не контролируя слова, когда его взгляд пристал к Доминику. – Я прошу вас, я… Мне… Д-До… – Ты знаешь о принципе естественного отбора? – продолжал Фернандо. – Д-Дом… Госпо… Господин Х-Ховард, я… Я, п-право… Дрожь передавалась по столу. И Доминик получал от этого удовольствие, молча смотря в глаза Гелберо. – Чес-с-стное с-слово, я… Тогда Ховард ухмыльнулся. Поднял уголок губ самым безжалостным образом. Щетина съершилась, выдавая такой острый рефлекс, что Дамиану пришлось смотреть на эту издевательскую улыбку. – Господин Ховард… – еще пытался Гелберо, видимо начиная успокаиваться. Но от этого уголок губ взъелся сильнее. – Выживает сильнейший, – только и сказал Доминик. А после на жалкую долю секунды посмотрел на Мэттью. В следующую секунду, если бы продолжил смотреть, он смотрел бы на Мэттью в крови. Брызги долетели живописно точно. Беллами едва успел испугаться, но его глаза округлились и бездонно застыли – такие две серенькие лужицы целого ничего. Капли крови любезно стекали по его щекам, запутавшись в волосах, медленно поцеловав воротник белоснежной рубашки. – Звучит как тост, – провозгласил Торквемада, будто ничего не случилось. И все, привыкшие к выстрелам и крови, не задумываясь подняли свои бокалы, решительно выпив за это. Доминик к стакану не притронулся. Он громко заскрипел стулом и покинул толпу, и его ноги, затекшие от непрерывного сидения, не дрогнули даже при первом шаге. Он не отошел покурить. Он не удалился в уборную. Он молча покинул стол, растворившись в вечерней темноте. Мэтт еще сидел, прикипевший к своему месту, ощущая, как капли крови на его теле охладевали. Рядом, в каком-то ярде от него, навсегда перестал дышать Дамиан Гелберо. У Беллами не хватило смелости посмотреть в сторону трупа или проводить Доминика – его ухода он даже не заметил. Тело вскоре исчезло. Мэттью аккуратно ткнули в плечо, предложив помощь, но все звуки вокруг обратились бессвязным звоном. Он не помнил, как его довели до номера в отеле и помогли переодеться, как заставили залезть в душ и даже сказали пару напутственных слов, подбадривая. Мэтт даже не знал, кто был подручным в этом деле. Может, с ним так по-человечески обошлась та же рука, что застрелила Гелберо. Позже Беллами узнал, что Дамиан был родным братом одного из постоянных клиентов, знавших Мэттью раньше. Именно это в лице и повадках Гелберо запускало жужжание над ухом – такое по щелчку не забываешь, память все равно найдет способы дать сигнал. Дамиан даже нашел в себе наглость проговориться об этом, в шутливой форме намекнув, что в один из тех раз сам был не против воспользоваться услугами Беллами. Следующим утром, случайно столкнувшись в холле с Домиником, Мэттью уже ничего не смог почувствовать. Но Ховард остановился рядом с ним, оказавшись на пути, и ненавязчиво коснулся своими пальцами ладони Беллами, а после паузы зашагал дальше. Дыхание было ровным. Пульс – спокойным. Но даже отмытые капли крови до сих пор зудели на коже, словно их кто-то мастерски вытатуировал раскаленной иглой. На этом путешествие в Пальма-де-Майорку заканчивалось. Новый год наступил раньше. Три чертовых дюжины сомнений разъедали изнутри.