Hereafter

Берта умерла в день, когда в Лондоне зацвели первые магнолии – ее любимые цветы. Обыкновенно они имели свойство распускаться и в начале марта, и в середине, но в тот год вдруг забыли об этом – Берта так и не дождалась. Пронзительно холодная зима как будто предвещала беду, в феврале никак не мог перестать накрапывать снег. Казалось, Доминик собрал магнолии со всего города и его окрестностей, и они полностью покрыли свежую могилу. С тех пор Ховард не мог смотреть на магнолии. Но всегда приносил их на кладбище, скрепя сердце. Говорят, время лечит. Доминик проверял это десятки раз и каждый раз убеждался: боль всегда проходила, даже если в моменте это казалось невозможным, неосуществимым. Так случилось и с болью от смерти любимой жены. Берта ушла, забрав с собой человеческую часть Ховарда, – такую невзрачную, на первый взгляд, эмоциональную, дарившую способность быть мягким, сочувствующим. Может, поэтому боль прошла достаточно быстро. Механизмы, отвечающие за ощущение и переживание боли, попросту сломались. Доминик никогда не был излишне эмоциональным: он не рыдал на похоронах родственников и друзей, не реагировал на самые счастливые события как-то излишне и не особенно был склонен к эмпатии. Он не проронил ни слезы и на похоронах Берты, благодарно принимая соболезнования подчиненных и друзей семьи, послушно кивая, в моменте еще не до конца осознав произошедшее. Но, вернувшись в их дом, как только закрыл за собой дверь, молча сполз по ней на пол, и тихие слезы превратились в истошный, но самый бесшумный на свете крик. Он просидел так несколько часов, а после прорыдал еще несколько дней, и впредь его глаза ни разу не слезились – казалось, что не слезились даже от ветра. Казалось даже, что сломались не только душевные механизмы, но и начал отказывать организм. С тех пор Доминик придумал себе теорию преддверий и предчувствий, где преддверия означали ожидание чего-то хорошего и ощущение приближающихся положительных событий, предчувствия же – неизбежно плохое, грядущее нечто, что хоть едва, но заденет, нанесет урон. Не то чтобы он предчувствовал смерть Берты или она случилась неожиданно, чем раздавила еще сильнее, – тяжело не заметить рак. Скорее, все годы рядом с Бертой он жил в восхитительном преддверии, что дальше будет лишь лучше и больше: любовь, семья, успешный бизнес, тихая пенсия. Пришлось категорически усомниться в собственных ощущениях. Возможно, всю свою жизнь Доминик чувствовал неправильно. Неправильно трактовал и называл вещи не своими именами. А что теперь? Рационализировал чувства, хотел избавиться от полутонов, но в итоге разделил все на серое посветлее и серое потемнее. В жизни остались только черный бизнес и белый кокаин. Все остальное смешалось, стерлось. Ведь даже кулон из палладия был серым, светлым с одной стороны и темным с другой. И подчиненные не соврали – кто-то сболтнул, что в кулон все-таки был вплавлен прах Берты. Где была захоронена, спрятана или развеяна остальная часть ее – одному Богу известно. Очередной праздник в очередном пафосном имении. Шампанское было до ужаса мягким и не давало в голову так сильно, как любое дешевенькое игристое, купленное в алкомаркете возле дома. Доминик еле сжимал в пальцах бокал, наблюдая за благородными пузырьками. Какая скука. Он бы ни за что не пошел сюда, ведь лучше всего было вообще не выходить из дома лишний раз, но статус, мать его, обязывал принимать приглашения на самые бессмысленные мероприятия. В том числе и на благотворительные сборы, и на неясные по своему характеру «дни компаний», и на дни рождения к черту не сдавшихся Ховарду людей. Из своих подчиненных Доминик никого не взял, хотя имел полное право провести не только статистический «+1», но и целую армию. А надо было? – Еще французского шампанского, сэр? – подбежал неловкий официант, пытаясь щенячьими глазками наскрести на чаевые или снисхождение. – А что, есть другое? – с ухмылкой спросил Доминик. Надо же было хоть как-то развлекаться. Мальчишка замешкался и убежал со словами «я сейчас уточню и обязательно вернусь к вам». – Уточни, как же. Шампанское не бывает не французским, глупый ты выродок, – Ховард выругался себе под нос и продолжил наблюдать за пузырьками. Он знал, что мальчишка вернется с красными щеками. Если вернется. Не вернулся. Кажется, другого шампанского действительно не оказалось. Удивительно. Тихим ходом начинался февраль, но Доминик уже привычно возвращался в март четыре года назад. Он смотрел в окно, не увлеченный ничем, и думал о Берте. Она была его спутницей на каждое подобное мероприятие, больше выполняя функцию моральной поддержки. Никогда не пила. Она и шампанское-то не пробовала. Разве что глоток на свадьбе – не переносила газированные напитки.   Вскоре вновь зацветут магнолии, в который раз Берта не сможет их увидеть, как не дождалась перед смертью, как неспособна была разглядеть их цветение теперь, превратившись в пепел. Доминик машинально прикоснулся к груди, в который раз не обнаружив ее – скромное напоминание о былом счастье, в настоящем и вовсе позабытое. Было то случайное совпадение или знак судьбы, почему именно сейчас кулон вдруг стал непотребным, почему позабылась драгоценность не одного только металла, но помещенной в платиновый сосуд души? Что вообще была человеческая жизнь, ее ценность? Или это все выдумка, а ювелирные изделия – не более чем искусство, и не было смысла придавать ему категорических, лирических значений?   Позади раздался звон – на верандах разбили бокал. Там люди веселились, не зная боли или, по крайней мере, заглушая эту боль алкоголем, припудривая наркотиками, скрывая табачным дымом. Когда-то и Доминик так веселился, отдавая себя шуму и празднику без остатка. А что теперь? Полутона вымылись в категорические значения. Без лирики. Черный бизнес и белый кокаин. Рационализация чувств. Серому кулону из палладия не осталось места, как и легкой грусти, меланхолии. Теперь либо маниакальное торжество и эйфория, либо острый психоз с приступами депрессивных агрессий. Так, что ли?   Но не пуститься в пляс. Не подняться кружиться в танце, разбивая бокалы за компанию, царапая премиальные ботинки об хрусталь. Ни-че-го. Лишь смиренно ждать в надежде, что обновят бокал шампанского или предложат что покрепче. Ждать, что салютуют и заведут тошную пустую беседу. Ждать, что скомандуют об окончании мероприятия и отпустят домой, как школьника с ненавистно скучного урока. Как работягу с завода, уставшего создавать типовые детали на токарном станке. Как раба. Как имущество. Как собственность. Как Доминик уже не раз отпускал… всех понемножку.  Как отпустил Мэттью после Рождества. Ховард знал, что мальчишка вернется, подобно тому суетливому официанту-бегунку, но без красных щек. Лишь изредка заикаясь, потому что вновь потребуется время на адаптацию, заново привыкать к обстановке, вспомнить расположение чая и сахара на кухне в Рэдлетте. Вернется спокойным, может, немного замученным или растерянным. Если вернется. Доминик поступил, как крайне грамотный руководитель обходится с сотрудником, столкнувшимся с выгоранием, – отправил бедного работника в бессрочный отпуск. Выгорание спустя месяц работы – тема сомнительная, но, знаете ли, и мало где, особенно в первый месяц вступления в должность, можно встретиться с насилием, домогательством, убийствами на твоих глазах и принудительным употреблением наркотиков. В таком деле больше подойдет вахтовый метод: один месяц работаешь – делаешь ноги куда подальше и сбегаешь до конца жизни. Мэттью был выдан сотовый телефон и какие-никакие «отпускные». Разговора содержательно не состоялось. Ховард все же знал – и это было предчувствие, а не преддверие, – что Мэттью вернется. Не позвонит, не прибежит, не станет скулить или вновь проворачивать грязные штуки в рамках спортивного интереса. Он вернется. Может, немного растерянным, но спокойным. Вернется.   И вот спустя месяц Доминик сидел на вшивом мероприятии, обвешанном рюшами и лживыми лицами, и думал о нем. Сразу после того, как думал о Берте, — разве не кощунство? Но если учесть, что Мэтт был первым и последним в постели Ховарда после жены, наверное, все было не так плохо. Больше Доминик ни о ком не думал. Не мог. Что делать с осознанием, что он испытывал не светлое преддверие, а скребущееся внутрь предчувствие, Доминик еще не решил. Может, и не станет решать. Он не помнил, кто и зачем его позвал. Как было имя того, кто праздновал сегодня очередной свой год, очередную годовщину или же похороны, после которых станет наследником целого состояния? Если бы это имело значение, Ховард не сидел бы отщепенцем в углу, проматывая часы – не такие уж драгоценные часы своей жизни. Рефлексия. Никогда не знаешь, где она тебя настигнет, и по какому поводу. Сегодня Доминик рефлексировал на тему человеческих отношений. Штука тонкая. Видимо, он сумел выработать навык ко всему, кроме этого. Если бы он только мог, он бы плакал. О прошлом и по ушедшим и потерянным людям, по всем погребенным чувствам и умению их испытывать, по не прожитой им – другим Домиником, – жизни и неизведанным путям. Он бы плакал по снам, которые имели глупость сниться ему до той самой зимы, когда Говард Кемикалс стала его компанией. После его навещали одни только кошмары. И далеко не во сне. К нему никто не подходил. Существовал определенный этикет, и Ховард всегда его придерживался, пока это не потеряло смысл, как и все остальное. Не пытаясь найти виновника торжества и разобраться в происходящем, он покинул дворец, оказавшись на праздных кварталах Лондона. Из вариантов вызвать личного водителя или поймать такси, Доминик выбрал третий – общественный транспорт. Кажется, где-то здесь рядом была станция пригородных электричек, если ему не изменяла память. Может, он даже воспользовался бы метро, чтобы добраться до любой северной конечной станции, а там уже разбираться на месте. Но электричка навеяла ему нечто неизвестное – будто подарила касание той жизни, которой он мог бы жить, родись в другой семье, избери другой путь, отрекись он от отца и наследия. Под качающиеся звуки несмазанных шарниров Ховард возвращался в Рэдлетт, когда этого совершенно не хотелось. Ему просто нечем было заняться, он дошел до точки, когда процессы внутри компании были максимально автоматизированы, а людей хватало, чтобы разбираться с административными вопросами даже по части черного бизнеса. Впервые за долгие годы у него выдался период тишины и застоя, и он смог остановиться, чтобы задать себе один вопрос: а его жизнь вообще имела смысл?

***

Первым же делом, получив «отпускные», Мэттью купил пачку сигарет. По привычке сказав «Мэйфэйр», почему-то получил Мальборо раза в два крепче. Видимо, на заправке в Рэдлетте дешевые сигареты на котировались. Курить было не в его привычках, но тогда он ни о чем не мечтал так страстно, как о дозе никотина. Дымом не хотелось убиться или придушить себя, напротив – хотелось замедлиться, упав на первый попавшийся поребрик, и с наслаждением выкурить все до фильтра. Сигарета значила для Мэттью теперь нечто больше, чем раньше. Он подумал о том ноябрьском дне лишь на долю секунды, вообразив, как затянулся с рук Ховарда, и воспоминание растворилось. После была еще одна – уже не для наслаждения, а чтобы запершило в горле. Так Беллами отдал себе отчет, что можно было двигаться дальше, и не скурил даже половину. Доминик позаботился и о том, чтобы Мэтту помогли решить жилищный вопрос. Условие было простым: люди Ховарда подбирают квартиру, Ховард оплачивает, адрес не сообщается. Беллами об этом знал со слов Киллина и сперва не поверил. Он меньше удивился тому, что выбор ему предоставляли в любой точке мира: мол, хочешь погреться где-нибудь на озере Комо или замерзнуть в избушке норвежских фьордов – только назови. Фантазии хватило на «просто что-нибудь у моря и… не очень близко к Лондону». Море-то и в целом было не очень близко к Лондону. Саутенд-он-Си в Эссексе пришелся по вкусу. Напомнил Америку с картинок – и этого было достаточно, чтобы ощутить себя подальше от Доминика Ховарда. Не то чтобы Мэттью искренне преследовал данную цель, но ему хотелось сбежать – одно он знал наверняка. В серости январских будней Темза, омывающая город по всему пирсу, вполне сходила за море. Волнорезы стояли мрачным бетоном, парк развлечений худо-бедно работал на парочку гуляк, желающих прокатиться на колесе обозрения. Было так тихо, что в звенящей тишине Беллами не заметил, как январь сменился февралем, и оттого его не беспокоила мысль возвращения. Он потерял счет не только дней, но и слов, что не произнес, а предпочел сохранить и упрятать в себе. Было так много тем, которые ему следовало обсудить с самим собой, что он забыл об отсутствии у него каких-либо увлечений, хобби, полезных занятий. И в один февральский день, сидя на берегу моря Темзы, он дал себе конечный ответ на случайный вопрос: его жизнь не имела смысла. Сперва он этого не замечал – первые лет восемнадцать так точно, пока его кидали из одной семьи в другую, не найдя семью – в очередной «приют». Пока это происходило, его жизнь даже как будто была наполнена смыслом: раздраконить как можно больше родителей и воспитателей, получить как можно больше синяков от сверстников, откреститься от любого внимания. После встал вопрос образования, с решением бросить колледж появилась проблема финансового характера. Внимания от преподавателей и одногруппников Мэтт не получил, но узнал, что получать не только внимание, но и денежное вознаграждение можно за оказание услуг. Привычное в приютах воровство продолжилось на улицах Лондона, добавилось хулиганство. Однажды его бывшая «напарница по несчастью» из последнего места обитания, откуда их вдвоем забрали в колледж, поделилась своим способом заработка. С Кэйси он лишился девственности. Она же дала ему наводку, что у Мэттью есть кое-что еще, чего можно лишиться за деньги. А дальше иногда даже привирать, что оно все еще есть, и получать оплату в тройном размере. Кэйси не была его первой любовью. Первой любви у Мэттью и в принципе не случилось, как и романтических связей с девушками после нее. Если бы мальчишка мог давать описание чувствам и эмоциям, наверное, он был бы уверен, что по уши влюбился. Но так же, если бы он все же по уши влюбился, вследствие горячо полюбив не долюбленную родителями барышню, он бы рыдал навзрыд, когда Кэйси умерла от передоза. Он ничего не почувствовал. Зато, обитая на отшибе Харингея, узнал, что совсем немного севернее его гетто начиналась настоящая роскошная жизнь зажиточных лондонцев: частные дома, виллы и блажь, где Кэйси и получала свою самую большую выручку за торговлю телом. Туда Мэтта увез ее постоянный клиент, предложив «помощь и поддержку, чтобы справиться с горем». А после выкинул на улицу, как только попробовал что-то новенькое и не получил должного удовлетворения. К слову, Мэттью-то и не настолько отчаянно горевал по умершей подружке, чтобы нуждаться в помощи. Как и ожидалось, в первый раз продав себя, Беллами ничего не ощутил. Он возвращался домой в Харингей, где они с Кэйси снимали квартиру, совсем как с обычной прогулки: без ощущения грязи и стыда, даже без боли и удара по морали. Карман грела наличка. Мэтту даже показалось, будто это слишком легко: всего-то потерпеть десять минут домогательства и пять – насилия. Иногда среди клиентов находились женщины, и они просили совсем немного – им даже не нужен был секс, только ласки и внимание. Беллами после первой такой попытки понял, что мужчины в этом вопросе приятнее, и он ошибался. Наличка грела карман достаточно до тех пор, пока Мэттью не заперли в подвале на неделю, превратив его из приодевшегося хорошенького юноши в живое поле боя. Кэйси долго обрабатывала его раны, смазывала мозоли на запястьях и щиколотках, периодически получая позволение обнять Мэттью или поцеловать его ссадины на груди. Тот клиент закрыл счет на лечение в частной больнице и больше не напоминал о себе. Кэйси всегда была рядом и чуть не жила с ним в ногах больничной койки, и Мэтт точно так же обрабатывал ее раны и тепло обнимал, когда девчонка возвращалась покалеченной с неудачного заказа. Они приняли решение поднять ценник и прекратить работу в некоторых районах. Клиентов убавилось. Доход приумножился. В один из дней Мэтт ворвался домой, чтобы сообщить об удачной сделке: сегодня его не использовали как секс-игрушку, а заплатили ему за базовые актерские навыки. Позже он узнал, что подобный род деятельности назывался эскортом. Ему вручили кругленькую сумму за то, что он весь вечер притворялся сыном какого-то важного дяди. И даже пальцем не тронули. Хотя пытались. «Кэс, мы купим новый обогреватель, а еще, может, ты же хотела на море и…» – или что-то такое собирался сказать Беллами, открывая дверь. Но она оказалась незапертой. На кухне сидел объемный мужчина в костюме, подпирая собой стол. Мэттью не был слепым или глупым. Он был предельно в курсе того, что Кэйси употребляла. Она лишь обещала, что знает меру. Она хотела на море и золотистый загар как у девушек с обложек журналов. Мечтала выглядеть, словно сошла с модельных показов, невзначай уронив с плеча лямку приталенного платья, ослепляя голливудской улыбкой. Ей хотелось хоть раз в жизни поплескаться в море, а не в школьном бассейне. Зарыться в жаркий песок, а не чавкать мозолями стоп по кафелю. Хотелось тепла. Видимо, в последний момент жизни догнаться наркотой ей хотелось сильнее. – Ее больше нет. Передоз, – сообщил мужчина с кухни. – Странно, что я испытываю какую-то скорбь по шлюхе, но… Кэйси ей не была. Слова застыли в груди Беллами. Они не покинут его до сих пор. Ему сказали собирать вещи и увезли в Борхэмвуд, соседний район с Рэдлеттом. Так Мэттью провел всю весну и лето перед встречей с Домиником. Предчувствие и ощущение грядущего у Ховарда появилось именно тогда, когда Беллами обосновался по соседству. Так, подслушивая и выуживая информацию, Мэттью и узнал, что по соседству происходит кое-что очень интересное. Мэтта кидало из района в район, от дома к дому. Мужчины постарше и побогаче, вылизанные сыновья чиновников или служители государства собственной персоной, неверные мужья – мальчишка знал их всех. Его не шантажировали, случайно встретив на улице не старались обходить, но и глазами не пересекались. Как будто даже уважали. Мэттью скрашивал вечера десяткам богачей, но так и не ощущал ничего – кроме усталости и принятия, что нужно заработать денег. На что – непонятно, да и неважно. Деньги все равно всегда заканчивались, их всегда не хватало, и они не приносили никакого особенного смысла. Особенного смысла и в общем-то не было. Сколько бы его ни пытались ублажить в ответ или полакомиться хоть кусочком его кожи, Мэтт так и не понял, о чем в мире столько разговоров. Возможно, потому что его из раза в раз всего лишь покупали, а не любили. Да и как вообще в таком контексте можно было любить? Он изредка вспоминал Кэйси и ощущения рядом с ней, когда чувствовал ее тело на своих бедрах, когда она обвивала его шею и потными пальцами гладила грудь и спину. Да, это было приятно, но и только? Мэттью ожидал совсем другого. Возможно, пару раз он замечал особенный блеск в ее глазах, но как он мог быть уверен, что это не было делом рук наркотиков? Кэйси умела и плакать, и отдавать всю себя, и умела показывать любовь. Любила ли? Мы уже не узнаем. Но если получать наслаждение от секса и желать его после того, как занималась им трижды за день, раздвигая ноги под противными мужиками за деньги, это не любовь, тогда что есть любовь вообще? Он не возненавидел наркотики. Он не испытал интерес попробовать их, чтобы «прикоснуться» к жизни ушедшей Кэйси и возродить ее хотя бы так. Он не перестал делать то, что показала ему подружка, – работы прибыльней, не связанной с запрещенной торговлей, Мэтт не нашел бы. Просто это придавало хоть какое-то значение его жизни и дням, иначе зачем жить? Ничего не было бесплатным: ведь даже за воздух приходилось платить, потому что, надышавшись им вдоволь, нужно было где-то приткнуться на ночь и закинуть хоть ломоть хлеба, чтобы не помереть с голоду. Из района в район, от дома к дому – в поисках не тепла, но средств обеспечить себе будущее. А будущее – что? Зачем? И кому, если Мэттью понятия не имел, кем станет, когда вырастет? С ним обращались грубо. С ним обращались и ласково. Он заработал достаточное количество денег, чтобы жить комфортно, снимая номер в пригородном хостеле, не то как самая настоящая проститутка с трассы, не то как вечный кочевник. Что же дернуло его попытать спортивный интерес? Откуда он был уверен, что эта затея вообще выгорит? Или Мэтт настолько потерял вкус жизни и утратил значение каждого дня, что ему требовалось уже хоть что-нибудь по-настоящему опасное, убивающее и интересное? В тот момент, испытывая смешанные ощущения при упоминании наркотиков и богатых мужчин, Беллами понял, что в нем что-то щелкнуло. Впервые за всю жизнь – щелкнуло. От одного клиента он услышал про «крупнейшего поставщика в Лондоне» и «необходимые таблеточки, если надо, то и без рецепта что угодно». От другого кокетливым диалогом разузнал, как зовется лучшая фармацевтическая компания Лондона, выходящая на уровень и лучшей в Англии и Великобритании. Еще немного упорного наигранного кокетства – название удивительно совпало с фамилией, и оказалось, что клиент очень даже пожимал руку ее владельцу. Потом были сами наркотики – «лучший кокаин в городе, ей-богу, если не на всем свете!». После – «и у нас тут торгуют, ну, не делай вид, будто не знаешь, mon cher, ты не совсем невинный…». Предлагали угостить – отказ. Предлагали оплату наркотиками – отказ. Предлагали «дать рекомендации об очаровательном юноше куда надо» – но Мэтт спрашивал не с перспективой оказаться в постели владельца этого крупнейшего фармацевтического холдинга. А просто так. Просто так вышло. Вообще-то, Мэттью успокоился уже в тот момент, когда открыл сайт Ховард Кемикалс и увидел фотографию Доминика. Посмеялся без особенных чувств, полистал пару статей, закрыл. Он свой интерес утешил и на той стадии, погоня была остановлена, стало скучновато. А потом его заказали. В первый день ноября. Беллами думал, что вернется к привычной жизни. Рекомендации об очаровательном юноше были даны, но чуть проскользнули мимо и попали в руки Гелберо-старшему. Доминик-то этим совсем не увлекался. На тот момент Гелберо-младший, он же Дамиан, очевидно еще был жив и жил счастливо, жируя с зарплаты коммерческого директора. Дамиана тут винить не в чем – он не знал. Узнал позже, отчего немного потешался «между своими», но быстро был приструнен. Мы уже знаем, что следующая его «потеха» обеспечила ему пулю в лоб. Старший брат Дамиана был образцовым мужем и состоявшимся бизнесменом. Его уютное семейное гнездышко в Бэрхомвуде устроилось на одной из лучших улиц пригорода, а дети учились в такой шикарной средней школе, что Мэтту и не снилась. Гелберо-старший был предприниматель старой закалки, но в дела младшего брата не лез и слова лишнего не говорил, хотя и знал Доминика лично. Он занимался ценными бумагами и букмекерством, его компания владела местным спортивным стадионом. А еще он любил трахать Мэттью и щедро платил за это, когда отправлял жену с детьми на Мальдивы или Сейшелы – смотря что было модно от года к году. Очередной сезон отдыха для жены с детьми – и Мэтт переезжал в «запасное уютное гнездышко» – квартиру Гелберо, о которой никто не знал. Это был не Бэрхомвуд, иначе сложилось бы слишком опасно: на улицах маленького загородного поселка знакомых встречаешь через одного. Когда ты еще и важное лицо, каждый житель будет справляться о твоем здоровье. Чуть севернее, в пригороде Шэнли, в тупике Рэдлетт-лэйн и всего в полутора милях от негласного филиала Ховард Кемикалс в Рэдлетте, обыкновенно пустовал не самый выдающийся дом. Две квартиры были выкуплены, и кто-то даже создавал видимость присутствия в них; третья все же навещалась с некоторой периодичностью. Но кто ж мог знать, сколько раз в год миссис Гелберо путешествовала без своего мужа? Это был не первый и не второй подобный заход для Мэттью, и он уже несколько вошел во вкус забавной привычки: знал, где забрать ключи, во сколько к нему придут и что придется делать. Гелберо-старший оказался одним из немногих приятных, если такое слово было применимо, случившихся с Беллами людей, которые действительно уважительно относились к мальчишке, воспринимая его не как кусок мяса. Будь Мэтт чуть более «реальным», умей он в полноте своей чувствовать, нащупывать ощущения и давать им имена, он мог бы даже получить удовольствие. Ну, хотя бы раз. К тому моменту он уже научился искусству притворяться и отыгрывать заработок: понимал, когда стоило издать тот или иной звук, когда были уместны определенные «разгорячающие» слова, когда следовало театрально «устать» или жеманно «заскучать». Любопытно, что именно не устроило Гелберо-старшего, раз он решил сменить правила их привычной игры в «загородную идиллию без жены»? Первого ноября Мэттью как ни в чем не бывало приехал на Рэдлетт-лэйн. Восьмого ему удалось выбраться, с ссадинами на лице и израненными пальцами, которые заметил Доминик при первой встрече, но не смог дать им описательную характеристику. Не мог предположить. Тогда Беллами и побежал в Рэдлетт, заночевав где попало, чуть ли не в заброшенном гараже, лишь бы подальше от дома Гелберо. Девятого он заявился к Ховарду, вел себя довольно уверенно, был готов к драке – даже был готов в ней проиграть, что ему и светило. Зашуганность выдавала с первого взгляда. Но Доминик не мог предположить. Все выглядело так, будто Мэттью и правда долго обдумывал свой план. Но плана не было. Мэттью всего лишь пытался выжить, удирая от внезапно обезумевшего клиента. Кровожадные глаза Гелберо-старшего, эти расчленяющий взгляд и оскал, съехавшая от наркотиков онемевшая челюсть – все это понемногу собрал в себе его младший брат, и именно это в Дамиане так напрягло Беллами при знакомстве. Только он не сразу вспомнил. Психика приложила неимоверные усилия, чтобы вычеркнуть это раз и навсегда. Всего-то два месяца спустя Мэттью сбегал от Доминика. Примерно при тех же обстоятельствах. Что же это, его ничему не учила жизнь? Скорее он доверился в том смысле, что посчитал: уж теперь-то ему повезло, теперь все будет иначе. Грабли оказались такими мягкими на вид и даже красивыми, игрушечными, было бы ну просто досадным упущением на них не наступить. Доверие подкрепила наркотическая реакция в организме. Мэтт не смог бы объяснить. У него не было доказательств собственной наивности. Собственных ошибок. Саутенд-он-Си не то чтобы был красивым городком, но случился достаточно спокойным. Про такие принято думать, что здесь будет идеально провести старость, совершая серый променад, любуясь своей седой женой, придерживающей тебя за локоть. Вряд ли у Беллами была возможность встретить не то что такую, но хоть какую-то старость, и он об этом не загадывал. Он, в общем-то, и не видел свою жизнь дальше, чем на пару недель вперед. В Саутенд-он-Си он перестал заглядывать и в эти «пару недель», лишь плыл по течению, дав себе право на отдых. Его жизнь не имела смысла. Смысл был и не нужен, но прежде было забавно и как-то радостно его искать. Теперь стало возможным жить одним днем, вот только научиться этому искусству – практика отчаянная. Нет-нет да захочется заглянуть туда, в призрачные грезы, помечтать о будущем. Каждый раз Мэттью натыкался лишь на пустоту, чуть позже пустота сменилась непроглядным черным пятном. Будущего не было. Грезы из призрачных сперва стали туманными, после – сумрачными. Хватит ли ему денег на завтрашний обед? Да какая, к черту, разница. Это не имело смысл. Холодно. Даже промозгло. Февраль, черт бы его. Хотя и в датировании и обозначении месяцев, сезонов, смены этих времен смысла нашлось не больше. Настигнет сегодня циклон, дойдет ли он снегопадом до побережья или же сгинет, пробегая мимо, по соседним графствам? Или выйдет солнце, озаряя променад, ослепляя, даже слегка подрумянивая кожу на щеках, опаляя кончик носа? Мэттью смотрел в окно, но ничего не видел. Туман был на улице или в сознании, в душе, просочившись внутривенно? Господи. Это ведь совершенно не имело смысла. Ни-че-го. И даже эти слова. И эти знаки. И мысли. И… И звонок. Звонок Киллину совершенно не имел смысла, однако что-то дрогнуло, когда Мэттью узнал: о нем тоже думали. – Доминик спрашивал, где ты. Я собирался позвонить, чтобы узнать, как твои дела и что ты об этом думаешь. – Что я должен об этом думать? – Беллами даже как-то нахально усмехнулся. Мол, «да меня вообще все это не интересует и позвонил я от скуки». – Он лично запретил говорить ему, где ты находишься. При любых обстоятельствах. – Значит, это правда – и не самая глупая ложь, которую вы только смогли состряпать? Киллин промолчал. – Это вопрос твоей безопасности. Слушай, я не знаю, что случилось на Майорке, но… И в эту секунду Беллами закипел. С пол-оборота, вот так, практически на пустом месте. Он враз забыл, что, между прочим, собирался попросить Киллина приехать за ним и забрать… домой. – Мне здесь просто охуенно, – выпалил Мэттью. Его голос изменился слишком резко. И слишком заметно. – Ты уверен? – Киллин почувствовал этот запах жареного. Можно было и не спрашивать. – На сто, блять, процентов. К слову, Мэттью давненько прекратил общаться в таком тоне. Он просто прекратил общаться, если напрямую. А теперь снова превратился в того побитого мальчишку, валявшегося сперва на кресле с чаем, а после на грязной ноябрьской траве, в крови и пепле. – Значит, мне не говорить Доминику, где ты находишься? – Киллин прощупывал. Он уже предугадывал, что сейчас на него неоправданно огрызнутся. Но Мэтт промолчал. Удивительно, что с ним сделало еще одно лишнее упоминание Ховарда.  – Ладно. Ты зачем позвонил? – Скучно стало. – Ты уверен, что не хочешь вернуться? – На сто, блять, процентов!  Повторив удвоенным криком, Беллами вспылил настолько, что звонок кончился сам по себе – телефон полетел в стену и отключился. На том конце провода Киллин остался в замешательстве, переводя дыхание, убеждая себя: не стоит говорить об этом Ховарду. Не сказать чтобы Дирмайд успел привязаться к мальчишке, но чем-то он проникся. Как минимум, он ощущал, будто был обязан: не каждому сотруднику предоставляют такие условия, такой выбор и полный карт-бланш при нем. Не о каждом сотруднике, не о каждом близком человеке так заботятся. Следующее, о чем подумал Киллин, очевидно: с Итчи Доминик так не делал. Никогда. А Мэттью, выкинув телефон в стену, жалобно поджал колени и заскулил еле слышно – казалось, чтобы и самому не слышать этой низости, исходящей из души слабости. Он думал о Лондоне и его больших улицах. Он думал о Рэдлетте и том большом заборе, обрамляющем самый последний дом. И, о черт, он думал о Доминике и его больших руках. Это все не имело смысла. Но кто сказал, что смысл должен быть? Импульсы случаются сами по себе. Мысли клубятся и шастают в черепной коробке сами по себе. Сначала делаешь, потом думаешь – лозунг не самый надежный, но во многом именно он является двигателем прогресса. Зачем нужно обмозговать, взвесить все за и против, прежде чем пойти на риск? Отложенная эмоциональная реакция все равно настигнет, рано или поздно. А вдруг успех? Ровно два гудка потребовалось, чтобы Доминик дотянулся до телефона принять вызов. Полтора потребовалось Мэтту, чтобы решительно передумать. – Слушаю, – спокойным тоном сказал Ховард. Разъединение сигнала. Оборвалось. Мэттью даже не услышал его голос. Мэттью не узнал, что Доминик буквально сорвался на звонок в надежде услышать мальчишку. Но рискнул. В этом не было смысла, но это того стоило. Беллами спокойно засыпал в Саутенд-он-си, в квартире, оплаченной средствами Ховард Кемикалс. В Лондоне Доминик не мог сомкнуть глаз, но прежде предпринял меры, чтобы удержаться и не пробить, откуда и от кого шел звонок; однако на сто десять процентов был уверен: он обнаружил бы абонентский счет без имени, и путь отслеживания оборвался бы где-нибудь в Атлантике. Это не дало бы ему никаких прямых данных и цифр. Он узнал бы в этих адресах свои выкупленные адреса пустых сим-карт. Шел февраль, сотрудники не брали отпусков и работали слаженно. Доминик умирал от скуки, катаясь по мероприятиям, не стоившим ни гроша в плана интереса и миллионов – в денежном. Вот бы хоть что-нибудь произошло и сдвинуло с рельсов этот никчемный поезд под названием жизнь. – Как работа? – спрашивал Ховард больше от уныния, чем от нужды или любопытства. – Своим ходом, – спокойно отвечал Киллин. Кажется, к этому моменту он уже понял, что Доминик был не в порядке. – Я был в лаборатории в Бердфошире на той неделе. Вам подготовить отчет? – Не стоит. Все отчеты в конце месяца, – напомнили ему. Дирмайд не хотел сообщать Ховарду о телефонном звонке, но всеми внутренностями ощущал: нужно. Во-первых, он был обязан, не совсем ясно только, с какой стати это выкрутилось его обязанностью. Во-вторых… Смотреть на хандрящего начальника и определенно точно знать причину – отвратительные обстоятельства. Как бы не оказаться крайним. – Все отчеты? – уточнил Киллин, явно намекая. – Есть что-то, о чем считаешь нужным доложить? Не слишком явно, но глаза Доминика засверкали. Потускневший цвет лица не выровнялся, но черты будто стали мягче. Заиграла увлеченность.  Провалиться бы Киллину на месте, но он подозревал. Что произошло на Майорке – не его ума и должности дело, но, черт возьми, как же пытливо! – Звонил Мэттью, – как-то обреченно выдохнул он. И не ожидал услышать ответ: – Знаю. Ховард звучал стабильно. Он даже не был взволнован. – Вы знаете, где он находится? – Нет, – тот рассмеялся. Кажется, с нервной ноткой. – Я же сам запретил сообщать мне об этом. Но могу предположить, что не слишком далеко. Не отвечай. – Он звучал растерянным.  – И зачем звонил? – Сказать, что ему скучно. – Просил забрать? – Нет, он… – Киллин сглотнул. Ховард не будет рад это услышать. – Сказал, что ему «просто охуенно» – цитата. – Верю. Тяжелый выдох. Было бы глупо надеяться, что Мэттью позвонит в слезах и станет кричать, как ему тошно. Мальчишка был не из тех, кто станет трепаться о своих проблемах и переживаниях. Были ли у него вообще эти переживания? Кто знает. – Ему всего хватает? Жилье оплачено? – вдруг справился Доминик. Не похоже на него. – Оплата была до конца февраля, и я передал бухгалтерам, чтобы подтверждали продление, когда подойдет срок. Хватает или нет – вопрос другой. Он ничего не говорит. – Мы, что, за ним и правда никак не следим? – Ховард был почти удивлен. – Вы сами так приказали, – Киллин едва не побледнел, но все-таки ответил решительно. – Оказывается, я бываю щедрым. Комментариев не последовало. Дирмайд побледнел бы сильнее, не знай он Доминика. Совершенно безэмоционально отпустить шутку и сохранить непосредственность, ребячливо скривиться и вернуться в образ руководителя – так мог только Ховард. И потом гадай, а шутка ли это была или упрек в твою сторону. – Он хоть в стране? – выпытывали дальше. – Не могу вам сказать, господин Ховард. – Ой да… Оставь эту вертлявость. С каких пор вообще вы вдруг стали ко мне так обращаться? Еще одного «вы сами так приказали» Киллин не выдержал бы; благо, не пришлось. Он понимал, что Доминика нужно было растормошить. Впервые за несколько месяцев у них складывался вполне себе человеческий диалог – ни о чем. Так просто Ховард никогда в жизни не завел бы подобных разговоров на кухне. Хотя Дирмайд давно был в рядах Ховард Кемикалс, они с Домиником не стали ни на шаг ближе к дружбе, чем были в первый день знакомства. Этого никогда не случится. У Ховарда не было друзей – так считалось. Лесли Нормана все знали как знакомого журналиста. Никто не предполагал, кто был крестным отцом очаровательной Элли Норман. – Кажется, это начал Итчи, – улыбнулся Дирмайд. – Мы можем здесь о нем говорить? Спросил он это без осторожности. Знал, что можно. А сразу после получил подтверждение своим догадкам: – Да я о чем угодно уже поговорить готов, Килл, честное слово… На стену лезу от скуки, – засмеялся Доминик. – Кто бы знал, что однажды у меня будет так много дел и ответственности, что мне просто не останется работы, потому что есть кому ответственность делегировать. – Работа всегда есть, – отвечали без зависти. – В конце концов… У нас пустует место коммерческого директора. Кто занимается этим? – Помощник коммерческого директора, очевидно. Эта девчонка справляется получше прилизанного ублюдка в подшитых брюках. Кстати, у нее даже нет образования, – и сразу после Ховард ухмыльнулся. – На этой ноте мы можем плавно вернуться к Итчи, если хочешь о нем поговорить. Стоит ли говорить, что Итчи и Мэттью были слишком похожи и диаметрально противоположны одновременно, если даже Дирмайд спрашивал про них «одинаково»: – Вы не знаете, где он находится? – И не думал.  – Мы были с ним друзьями, это не новость. Я связывался с ним, чтобы поздравить с Рождеством – рядовая вещь. С тех пор мы не общались, но тогда у него было негладко. От упоминания Рождества даже не ёкнуло. А должно было. Ховард отключил одни чувства и включил другие, с головой утонув в русле социального взаимодействия? Смешно. Где же отголоски рефлексии? А предчувствия с преддвериями? – Предполагаю, он все же вернулся домой, если он у него был или остался. Хотя, с его слов, жизнь у него теперь цыганская. – Вернулся домой, – кивнул Доминик, подшучивая. – Куда ему. Он и был цыганьем. Его мать готова была продать его за золотую монетку. – Тогда… В декабре отсюда он уезжал к Кармен. Она его быстро после этого выгнала. – Тоже неудивительно, – продолжали кивать. – Ее воспитание, как ни странно говорить о шлюхах, не позволило бы путаться с таким, как Итчи. А Итчи всегда тянуло на самоотверженных ирландок, которые ему не по зубам.  – Мы долгое время думали, что она ваша дочь, – осмелился заявить Киллин. – Итчи все время сомневался, но каждый раз находил оправдания и причины, почему это не может быть правдой. – Как минимум потому, что она ирландка. Если бы у меня были дети, я бы молился каждый день, лишь бы они не были похожи на Кармен. С такой темпераментной дочерью могила покажется периной. – Вы про нее многое знаете? – Она чья-то дочь. А многое я знаю про многих. И про их дочерей, в том числе. Хорошо лишь, что не моя. Дирмайд принял, легко улыбнувшись. Их догадки никогда не были чем-то подкреплены, но почему-то слухи ходили. И были еще слухи. Не о всех он осмелился бы сказать. – Не хочу и не могу лезть не в свое дело… – Ты пока и не лезешь, – доходчиво обозначил Ховард. – И всегда отлично с этим справлялся. Но спрашивай, что уж ты там припрятал. Стоило бы набраться воздуха побольше. Неизвестно, как и чем могли закончиться такие скольжения по темам. – Тогда же, в декабре, я слышал, как наши обсуждали… Все случившееся. – По поводу? Теперь-то начинало ёкать. Не дай бог Доминик услышит… – Вы дали Итчи так просто уйти, – в голосе задребезжало. Дирмайд все еще не понимал, как в этих делах, имея такой доступ и доверие Ховарда, можно было выйти из игры живым. – Я не оставил ему выбора. – Все считают, что выбор был.  – И в этом они правы: выбор есть всегда. Но я его не оставил, – твердо повторил Ховард. Его тон резко вильнул от дружелюбного. В том числе, потому что ёкнуло неслабо. – Ты знаешь, почему Итчи ушел отсюда живым. Этого спрашивать не стоило. Сегодня Доминик точно сорвется. Но Киллин спросил: – Есть ли выбор у Мэттью? – Ты прекрасно это знаешь, – самым низким голосом, взяв определенную паузу, ответил Доминик. И Дирмайд прекрасно знал. Мэттью мог уходить и возвращаться сколько угодно. У него была полная свобода выбора. Не знал он только того, что, когда по-настоящему захочет уйти, Мэттью выйдет отсюда вперед ногами. Второго Итчи Доминик себе позволить не мог. Из принципа или же по соображениям, что его бизнес строился иначе. Как минимум, потому что еще никто не доводил Ховарда так зверски лишь тем, что просто существовал. И имел выбор и волю к существованию. Лесли, как и обещал, возложил на могилу Берты Ховард магнолии, в холоде лондонского февраля появившиеся из ниоткуда. Мэттью собрал свои вещи и выехал из квартиры в Саутенд-он-Си. Он возвращался, чтобы в холоде лондонского февраля появиться подобно поминальным магнолиям.