Hereafter

Пахло ладаном. Ненавязчивый сперва, но душащий секундами после запах распространялся вокруг, и от него никуда было не деться. Это казалось чем-то новым, даже неожиданным, хотя совершенно таковым не являлось. Изменился зритель. Отвык. Отрекся, так говорят, что ли? Эмма Говард заняла место на службе не слишком близко к алтарю, но и не в самом конце – такова была ее жизненная позиция. К сорока двум годам она не обзавелась семьей, и, видимо, было уже поздно об этом думать. Она выбирала церковь, благотворительность и простую работу, периодически меняя место. Отцовские деньги дошли до нее не в таком размере, как к Доминику, и от своей доли в компании она отказалась еще до смерти отца, но средств все равно хватило бы, если бы Эмма предпочла не работать. Она так не могла. Безусловным преимуществом было то, что, в любой момент, почувствовав себя неладно или скверно, Эмма имела возможность пару месяцев провести в семейном доме под Лондоном. Тихими шагами пробираясь через галлерею лавок, Эмма останавливалась у той, что приходилась ей по душе. Здесь ее уже знали – кажется, за последние годы она не пропустила ни одной службы. Можно было обмолвиться парой слов со знакомыми и соседями, побеспокоиться за больное колено одной из прихожанок, справиться об успехах в учебе детей другой. О детях и муже Эмму уже и не спрашивали. Два года назад она перестала молиться, чтобы Бог послал ей любовь и семью. Доминик знал, что найдет сестру здесь, но так и не узнал, зачем ему было ее искать. Единственным моментом в жизни, когда они были близки, запомнился период перемен в Ховард Кемикалс, и с тех пор они ни разу это не обсуждали. Эмма не звонила на день рождения, но звонил Доминик – каждое Рождество. В этом году он забыл. Поводов для посещения церковной службы прибавилось. Затаившись при самом входе в кирху, Доминик сразу заприметил затылок Эммы: туго собранные в пучок светлые волосы, слегка торчащие уши, неровные плечи на разной высоте. Проповедь уже подошла к концу, и Ховард наблюдал, как сестра шла к алтарю, чтобы причаститься. Она с осознанной верой опускалась на колени, кланялась пастору и принимала плоть и кровь Христа своей плотью. Это не вызвало никаких эмоций в Доминике. Ни разу он не перекрестился и не дернул губами в обращении, хотя знал все молитвы наизусть. Единожды он усмехнулся, причем горько и даже почти испытав вину: когда темноволосый мальчик, на вид студент колледжа, подобно Эмме встал на колени, благодарно припал губами к вину, прежде покорно взяв в рот ломтик хлеба. – Что ты здесь делаешь? – только и спросила сестра, хотя не выказала должного удивления, увидев Доминика. – Пришел поздравить с Рождеством, – спокойно объяснил Ховард. – Сегодня пятое января. – Никогда не поздно поздравить.  – Для этого есть телефон. – В это Рождество я забыл, что у меня есть телефон. Эмма не стала делать вид, что ее не задело или что ей было все равно. Глазки, вроде бы только что наполнившиеся верой в чудо и силами жить еще одну неделю, намокли, но слез в них не было. Эмма направилась к улице, уводя Доминика за собой. – Как мама? – спросил Ховард. – Тебе интересно? – сестра уже знала ответ. – Нет. Спросил, чтобы поддержать диалог. Они шли в молчании еще некоторое время. Эмма не задавала лишних вопросов, она неспешно направлялась в сторону своей квартиры, и ей, в сущности, было все равно: уйдет брат сейчас, напросится ли в гости или увезет ее куда-нибудь. Эмма не будет возражать. Не то чтобы она привыкла или это было из разряда обычных вещей. К такому привыкнуть попросту невозможно. Эмма привыкла к этой невозможности. – Я расстроилась, что ты не позвонил в Рождество, – вдруг сказала она. Не показав эмоций на лице, она передала свои чувства голосом. – Я не думал, что тебе это так важно. – Впервые за шестнадцать лет ты не сделал этого. – Обстоятельства, – коротко ответил Доминик, и это даже не звучало как объяснение или оправдание. – Что еще больше всех тех предыдущих твоих обстоятельств могло произойти, чтобы забыть о Рождестве? Эмма остановилась посреди дороги. Она смотрела не с осуждением, не с разочарованием, не с обидой. Это была самая человеческая, из всех возможных искренняя эмоция беспокойства. Спутанное наравне с замешательством, беспокойство кровоточило из ее глаз. – Господи боже, – проговорила она с затаенным ужасом. Ей не хватало достаточно знаний о собственном брате, но, кажется, она что-то почувствовала. Или разглядела – в пустом лице напротив. – Дом, что случилось? Человек не всегда готов к исповеди. Зайдя за алтарь, уединившись с Богом, человек может быть решительно настроен, сидя за решеткой от священника, но так и не обмолвиться словом. Возможно, сегодня Доминик поступил бы таким образом. Возможно, таким образом он и поступил, устроив встречу с сестрой. По его лицу никогда не было ясно наверняка, что приключилось в его жизни. Сын известного фармацевта, после смерти отца ставший еще более популярным в таковых кругах, – словно клеймо, выжженное на лбу. Не Говард, а Ховард Кемикалс. Не Говард-младший, а Ховард, причем просто Ховард – и все на этом, и имя есть – Доминик, – мол, я отдельный человек, я другая личность, я индивид, я обособлен. Успешный бизнес. Многомиллионный оборот. Название фирмы, оно же фамилия, напечатано на пачках тысячи лекарств. Статус. Некое превосходство. Власть. Интерес, подогреваемый со стороны общества и СМИ. Спрос. Возможность обеспечить предложение. Что-то еще было нужно? Да, наверное, с Линдой все так и было, только Доминик предпочел спасти первую жену и свою жизнь. Он не был сильно расстроен, когда брак развалился, и Линда недолго унывала. Доминик исполнил филигранно, подготовив почву и морально, и материально. К разводу они подошли уже с остывшими чувствами – с холодной головой. Линде не досталась даже малая часть контрольного пакета акций, но стоимость переписанного на нее имущества оказалась внушительнее, чем можно было предположить. Незаметно для бывшей жены, очень, якобы, случайно и «по воле судьбы и воле божьей» (и все так же математически точно), Ховард даже устроил ей новый, уже удачный брак. Линда могла спать спокойно, ведь у нее были деньги и теперь она была Линдой Норман. Поручить бывшую жену лучшему другу – вот так номер. Однако выгорел. С Линдой Доминик не хотел детей, не хотела детей и Линда – хорошо сложилось. В их браке не было особого смысла и вещественных целей, каждый в союзе использовал его как базу, фундамент для личностных достижений. Так значительно проще – так внедрено и прижилось. Институт семьи начал изживать себя достаточно давно, однако искоренить привычки, в том числе навязанные обществом, гораздо сложнее, чем плыть по течению. Доминик не то чтобы плыл, но переходил вброд бурную реку, руководствуясь мудростью: нужно на мгновение слиться с течением и довериться волнам. Рядом с женщиной добиваться успехов становилось приятнее. Но Линда оказалась не той женщиной. Своих целей не добилась и Линда – у нее их не было. Довольно забавно, что достичь желаемого, чего ей приблизительно хотелось бы получить от жизни, ей удалось благодаря разводу с Домиником. Второй брак оказался удачным. Не более, а попросту удачным, хотя и первый принес множество плюсов. И детей вдруг завести захотелось, все это время она тоже была рядом не с тем мужчиной. В Лесли же она влюбилась по щелчку, достаточно здоровой и взрослой любовью они и породнились. Жаль только, что Линда не знала, как это «по щелчку» воспитывалось в ней годами, ждало часа, – и было подстроено ее первым мужем. Все, что началось после, переворачивало жизнь Доминика вновь и вновь. Он-то, наивный, думал, что испытания и трудности позади, но после огня и воды всегда ждут медные трубы. Линда привносила в жизнь определенные плюсы, удобства и спокойствие. Когда освободилось время от отношений, фокус Ховарда сместился на самого себя, и потихоньку одна за другой начали вылезать проблемы. Какие-то Доминик игнорировал, будучи в браке, какие-то явились новыми. Ховард решительно уходил с головой в работу, как раз в то время осознав, что наркотики – огромная составляющая экономики. Обезопасив Линду своим отсутствием в ее жизни, он начал вести свою игру. От работы теперь зависела не только судьба компании и материальный мир Доминика. От дел бизнеса зависело, сколько еще проживет не только Ховард Кемикалс, но сам Ховард и все причастные. Пожалуй, в последний раз Эмма могла разглядеть на лице брата такую степень отрешенности и отчаяния, когда не стало его второй жены. Доминик до сих пор, хотя прошло больше трех лет, ни на секунду не переставал винить себя в смерти Берты, несмотря на то, что умерла она смертью естественной. Казалось бы, если уход Берты отпечатался столь сокрушившей Ховарда трагедией, можно было предположить, что его жена пострадала от его рук или рук его врагов. Но нет. Доминик винил себя, что, имея практически все деньги мира, будучи человеком с медицинским образованием, не имея никаких ограничений и запретов, он оказался не в состоянии спасти свою любимую женщину. Будучи, без преувеличений, королем мира британской фармацевтики, Доминик оказался бессилен. Потому что природа, судьба и Бог, если он был и есть, взяли свое. – Кто умер на этот раз? – Эмма собрала внутри себя все силы, чтобы задать вопрос. – Для меня – никто, – спокойно ответил Ховард. Его глаза по-прежнему были пустыми. – Но кто-то для тебя может умереть? Можно было не отвечать. Пустота всосалась глубже, ведь первым человеком, о котором подумал Доминик, оказался Мэттью. Мэттью определенно умрет. Однажды точно умрет. Вопрос упирался во временные рамки и факт, приложит ли Ховард к этому усилия. – Съезди к маме, – только ответила Эмма. Больше она ничего сказать не могла. – Пока есть люди, переживающие за тебя, нужно обращать на это внимание. – Она переживает не за меня, а за мои деньги, – несколько инфантильно выкинул Доминик. Хотя бы усмехнулся. – Она нет. Я переживаю. Вряд ли Ховард смог бы пережить пустой разговор с матерью. Не сейчас, не в этот период. С Рождеством он ее, конечно же, тоже не поздравил. Она наверняка сидела в своей полупряничной квартирке, купленной на деньги отца, и дулась, будто ребенок. Но это Доминик имел право таить обиды и включать инфантильность, не она. Почему-то мысли об этом задели Ховарда. Даже в тридцать девять лет смогли задеть. Он отмахнулся. К сестре в гости напрашиваться не стал. Позволил ей приобнять себя за плечи, но исключительно потому, что знал: эти объятия важнее для нее, как ощущение человеческого тепла рядом и присутствия кого-то в жизни кроме Бога. Оставшееся время Доминик провел, задумавшись, что, быть может, впервые за много лет действительно почти оказался готовым зайти на исповедь. Но пока ни перед Создателем, ни перед близкими людьми оправдываться не был в силах. Гордость еще сковывала горло. Гордость еще носила свое имя, прикрывая страх и неспособность отказаться от прошлой жизни, принимая грехи и их полнейшее осознание. Пара ненавязчивых звонков по работе. Закравшаяся мысль о кокаине. Тотальный отказ, а после этого – легкая ненависть к себе. Пока есть люди, переживающие за тебя, нужно обращать на это внимание. Грамотно, корректно сформулированный посыл. Еще один звонок. Ненавязчивый, уже не по работе. Доминик едва ли улыбнулся, но уже заводил двигатель автомобиля, зная, по какому адресу поедет. Матушка не молодела, но к ней заехать он еще успеет, когда будет готов принять на себя водопад очередных ожиданий и неодобрения, высказываний о недостаточности достигнутых вершин. Повезло, что Лесли Норман жил почти в соседнем районе с Эммой. Впрочем, никакое расстояние не стало бы преградой, как только Ховард адекватно переварил мысль, заложенную сестрой. Может, в таком состоянии Доминик и не слишком хотел видеть свою бывшую жену, по совместительству жену Лесли. Но лучший друг, который внятно усвоил просьбу не называть его особенным и сделал это лишь единожды – в первый и в последний раз, по незнанию, – был явно и лучшим вариантом, с кем Ховарду следовало провести свободный вечер.

***

Каждый раз, заходя в квартиру Норманов, Доминик был растерян ровно секунду, если не прозрачную долю. Сразу после его окутывало чувство неописуемого спокойствия: такого, где можно не разом доверить все свои секреты, но по-человечески поговорить, задеть щепетильные темы и построить увлекательный диалог о чем-то большем, чем ты есть. Здесь можно было скинуть свое пальто, свой статус, свои обязательства и тяжелые мысли. Ховард пользовался этим в самом положительном смысле. Здесь уже пахло не ладаном, но по-домашнему уютно, иным умиротворяющим. Под ногами не носилась – кружилась маленькая копия Линды, их с Норманом дочь Элли. Она очень любила «дядю Доминика», и ее совершенно не волновало, кем он являлся и сколько денег зарабатывал. Любила его искренне и бескорыстно, совсем не обижаясь, что Доминик мог заехать несколько раз в месяц, а мог вдруг исчезнуть из их жизни на полгода или год. Она еще совершенно не предполагала, что такое брак, и не знала, что дядя Доминик был мужем ее матери когда-то до ее отца. И до того, как Элли вообще появилась в планах. Это было неважно. Если приходил дядя Доминик, у папы еще долго будут сверкать глаза и сиять лицо. Это было важно. Никакой неловкости. Линда помнила, как Ховард любил свой чай и не спрашивала про сахар. Лесли, в свою очередь, ничего не спрашивал первым, а начинал сам о себе. Доминику всегда требовалось немного времени, чтобы успокоиться с улицы, из внешнего мира, и он с радостью слушал о рутине Норманов. В целом, его не заботили условия труда журналистов, текущие события в газетах, как и не трогала ситуация с детскими садами в центре Лондона и компетентность воспитателей в них. Ему все это незачем было знать. Однако он слушал так предельно внимательно, будто ждал ответ по вакансии в газету на должность журналиста, тем временем готовясь отдать собственного ребенка в детский сад. Кажется, это и называется дружбой. – Элли этой весной будет четыре года, ты можешь в это поверить? – улыбался Лесли, присматривая за дочерью. Элли как раз притаилась и копошилась в игрушках, видимо, утомившись эмоциями от прихода Доминика. – Она выросла слишком быстро. – Помню ее крошечной, – Ховард усмехнулся в ответ, на пальцах показывая сравнение с Дюймовочкой. Он никогда не испытывал особенных чувств к детям, но Элли была особенной. – И как приехал встречать вас, когда наконец-то можно было, а Элли… помещалась на одну руку… Удивительно. – Да уж, весна выдалась не из простых. Ничего не предвещало беды, но на последнем месяце, конечно… – Норман помотал головой, на секунду помрачнев. – Элли далась всем нам не слишком легко. Ничего не предвещало беды, но теперь помрачнел Доминик. И не из-за фантазийной меланхолии, будто бы жизнь Лесли была украденной жизнью Доминика, совершенно нет. Не потому, что Ховарда задели воспоминания, как измучилась Линда на последнем месяце своей беременности и родила раньше срока; а ведь она буквально была прикована к больничной койке, и врачи не давали ни шанса на хороший исход. Доминик вспомнил о своем. И, кажется, наступал трепетный момент: Ховард «успокоился с улицы». – Да, я помню… – он качал головой, выдавив улыбку. Он не контролировал поток мыслей. – Двадцать третьего марта, верно? – Двадцать первого, – уточнил Лесли. А после тяжело сглотнул. Он помнил. – Точно. «Точно». Пройдет секунда – Доминик отчетливо вспомнит тот день. И не двадцать первое марта, когда родилась Элли. Даже не тридцатое марта, когда, после долгих девяти дней и жуткого неведения, что же происходило в реанимации, Норманы снова были вместе в своей квартире. Тридцатого марта Ховард, как ни в чем ни бывало, весь спокойный и даже подозрительно сосредоточенный, вовремя приехал к роддому и забрал новоиспеченных родителей со своей будущей крестницей, даже сумев приготовить им праздник. Но никто доподлинно не знал, что пережил Доминик неделей раньше. Двадцать третье марта запомнилось лучше, чем вся жизнь до и после. Двадцать третьего марта умерла Берта. – Лесли, ты мой лучший друг. Ты знаешь это, – голос звучал твердо, хотя состояние совершенно не соответствовало тону. – Даже больше, чем на сто процентов, – Лесли качнул головой. Он вновь тяжело сглотнул. – Мы никогда толком не обсуждали, чем я занимаюсь, и не говорили о тонкостях моей работы, моего бизнеса, так что… Приходилось доверять тебе лишь мысленно. Но, мне кажется, что мы с тобой на том уровне, когда не нуждаемся в словах, верно? Едва ли, но голос Доминика задрожал. В этот момент Линды не было рядом, и это было к лучшему. Она как-то слишком ловко успела забрать Элли – и теперь мужчины остались вдвоем. – Верно. Лесли придется самому подать к столу алкоголь, потому что градусу разговора обычный чай уже не соответствовал. – Скажи мне начистоту: что ты думаешь, кто я такой, ну, на самом деле? Ты знаешь, что я доверяю по-настоящему одному только тебе, и больше, чем себе самому, Лесли. Так было… всегда. Казалось, Ховард никогда прежде не выдавливал из себя такой искренности. Ни грамма алкоголя в крови, ни миллиграмма наркотиков. Что же творит с людьми отчаяние, если это было оно в наготе своей? Лесли боялся не оттого, что без разговоров знал наверняка, какие темные вещи своими руками совершал Доминик. Он боялся, что впервые за годы, если не сказать – десятки лет, – увидел и услышал подобное. Он знал, что можно говорить спокойно, свободно, не подбирая конкретных красивых, «удобных» слов. Но осмотрелся – на всякий случай. Линда не должна была знать. Элли не должна была становиться свидетельницей конфликта и разборок. – Ярче всего в своей жизни я запомнил немного моментов, но один из них – тот, что был на заводе, шестнадцать лет назад. Когда я назвал тебя особенным, а чуть ли не в следующую секунду пообещал, что этого больше не повторится. И этого не повторилось, зато я написал немало статей, по твоей же просьбе – или то был приказ, ха? – искренне восхваляя Ховард Кемикалс. Доминик слушал внимательно. Лесли говорил без единой капли напряжения – так ему казалось. Но знание повадок выдавало, и Ховарду оставалось лишь внимательно слушать, не вдаваясь в интонацию и не пытаясь найти, где конкретно случился зажим. – Клянусь, первое время я совершенно не понимал, на кой черт я это делаю и почему нельзя писать о тебе? Но писал исправно, ты бы знал, сколько же абзацев, посвященных тебе, было стерто, выдернуто мной, а после редакцией – потому что собственный отдел в виде редакции под моим руководством, благодаря статьям о Ховард Кемикалс, появился у меня невероятно быстро. На первом пике своей славы я подумал, может, это и было целью. Просто искреннее желание и поддержка от друга, знаешь, как сплетни от инсайдеров для желтой прессы и прочее, но… Ох, Доминик, как же мне тяжело живется с тем, что нельзя называть тебя таким, какой ты есть. Ты невыносимый. И это совсем не то слово, которого я опасаюсь. Ховард усмехнулся. Лесли расслабился в момент, когда все-таки стоило напрячься. Он начинал говорить теперь не только правду, но и опасные вещи. – Что такое Ховард Кемикалс? Я написал об этом сотни страниц за эти шестнадцать лет и порядком устал. Сперва я не понимал, что есть эта компания. Потом понял – и писал с воодушевлением. А после наступил момент, когда я осознал, что все это время находился в неведении, и… На меня снизошло озарение, когда я полез вчитываться в матчасть, что-то искать для подтверждения, хотя прежде всегда советовался с тобой и брал информацию от первоисточников. Доминик, я никогда тебе этого не говорил, но то, что я обнаружил, повергло меня в шок. – Когда ты это обнаружил? – спросил тот с улыбкой. – Я еще не сказал, что… – Когда, Лесли? – настаивали тверже. И Лесли выдохнул, как последнее отрывая от себя: – Когда я понял, что Ховард Кемикалс ничего не стоит, если говорить грубо и по существу о самом холдинге как о юридической единице, мне захотелось сжечь вообще все, что я сделал. Свои статьи, газеты и журналы. Свою редакцию. Свое бюро, которое я построил на статьях о тебе. Точнее, нет, о тебе я ни одной не написал. На статьях о твоей компании. Я ощутил себя ужасно грязным, просто вымазанным, как будто несколько лет продавал людям пластмассу, будто… Пытался лечить мир от рака аскорбиновой кислотой. Будто я обещал людям, что гомеопатическими средствами они отрастят себе руки и ноги, сожранные инфекцией или потерянные на войне. Я буквально вторил это, а люди послушно скупали и скупают по сей день ваши лекарства, выпущенные черными конвейерами за черные деньги, на которых производят не только… Запнулся. Взглянул на Доминика. Ни капли неодобрения – значит, можно было говорить дальше. – Испугался ли я? О, это малое, что я могу объяснить из того, что я испытал. Это произошло в момент, когда ты исчез со всех радаров, лет пять, шесть… семь лет назад? Я тогда уже встречался с Линдой, и в тот же момент я понял, что Линда была не просто случайностью, а твоим мне подарком, наследством, даже… выданной по доверенности женщиной в… Господи, не верю, что говорю это, но выданной в пользование! И… Я не знал, как реагировать. В памяти вспыхивали моменты того времени. О, Лесли был невероятно счастлив, он по-настоящему влюбился, а вскоре и полюбил. Его мир разрушался, чтобы возвыситься вновь. – Доминик, я думаю, что ты не самый талантливый и грамотный бизнесмен. Нет, я не думаю, что ты гений, что касается бизнеса или фармацевтики. Я даже уверен, что, не работая по специальности и не ринувшись в эту стезю, я по-прежнему лучше тебя, как это было в академии. Но… Ты гениально ведешь эту игру, и это всегда пугало меня наравне с тем, как восхищало. Поэтому я не перестал писать статьи о Ховард Кемикалс. Поэтому я ни на секунду не усомнился в тебе и том, что ты делаешь, потому что я вижу плоды и то, как оно разрастается. В конце концов, что бы ты ни делал вне белоснежности закона, часть твоей деятельности приносит социальную пользу… А судьи кто, ха? Нервно покачивая ногой, Лесли опустошал свой стакан, подливая себе виски. Сзади послышались признаки жизни от жены и дочери, но вскоре так же утихли. На руку было то, что Линда еще не утратила способность распознавать во взгляде не только своего нынешнего, но и бывшего мужа, когда стоило быть ниже травы и тише воды. – Я многого о тебе не знаю, но это не делает тебя менее близким мне. Ты много мне не говоришь, но ты по-прежнему единственный, кому я верю без задней мысли. Что бы ты ни сказал, Доминик, я верю. Всегда, исправно. Этого не изменить. – Ты когда-нибудь ощущал себя небезопасно, учитывая факт дружбы со мной? – Ховард задал назревающий вопрос. – Мне бы стоило, – кивнул Лесли. – Но, оглядываясь назад, я не могу сказать, что даже тогда я испытал подобное. Они секунду помолчали. Норман обдумывал, пытаясь нарыть хоть что-то. – Может, ты не просто гений этой игры, но и гениальный кукловод, а я лишь марионетка. Но… Это меня устраивает. – Я бы треснул тебе по губам, Лесли, – грубо обозначил Доминик. – Ты будешь прав, если сделаешь это. Но, пойми, если я в твоей игре, значит, я должен следовать правилам. А незнание правил или закона не освобождает от ответственности. Передышка. Было в этом что-то мудрое. – Если я внутри твоей игры, находясь в ней, не зная об этом, то меня никак не спасет отсутствие этого знания. – Давай предположим, что никакой игры нет. Потому что, кажется, я сам теряю грань, чем является вся эта реальность, – попросил Доминик. Он перевалился корпусом вперед, впервые за диалог потянувшись к своему стакану виски, и сделал плотный глоток. – Чем же я, по-твоему, занимаюсь, если оказалось, что Ховард Кемикалс – красивый каркас? – Об этом состоял наш первый личный разговор, ты помнишь? На твоем заводе… Лесли позволил себе ностальгически улыбнуться, а после стал формулировать: – Ты с самого начала дал понять мне, что все фальшиво, однако я не придал этому должного значения. Я искал подвох там, где его изначально не было, и все никак не мог разгадать эту сложную задачку, не мог собрать пазл. А все вышло гораздо проще, и я еще долго смеялся над собой. Смешного оказалось мало. Норман вновь осмотрелся, не было ли рядом Линды и Элли. Все стихло. – Я знаю, что такое госконтракты. Я знаю, чем они чреваты. Но ума не приложу, как вышло, что ты единолично контролируешь всех тех, кто контролирует тебя, если я правильно… – Ты правильно понял, – только и ответил Доминик. Глоток виски выдался чрезвычайно горьким. – Об этом не пишут в газетах. Как минимум, потому что и я не напишу. Не смогу. Но если ты пришел сейчас говорить об этом, вдруг, спустя столько лет зная, что я знаю… Грустные, окрасившиеся в самый меланхоличный оттенок глаза Лесли устремились на Ховарда. Возможно, впервые за столько лет их дружбы, они посмотрели друг другу в глаза по-настоящему пронзительно. Да, они были на том уровне, когда слова были излишни, но именно сейчас эти самые слова требовались. Душа кричала. И было уже попросту кощунством не исторгнуть из себя последнее, не отдаться на растерзание, когда терзала совесть. – Доминик, плевать мне на всю безбожную чернуху и криминал, что бы ты там ни делал за деньги и ради них. Но что ты натворил? – так просто спросил Норман. Он понял, что проблема была совсем не в бизнесе и не в деньгах. И Доминик так просто ответил: – Я убил человека. А Лесли даже не удивился. Гораздо больше его впечатлило дальнейшее: – Не сейчас. Не своими руками, хотя и это случилось. Пустяк, – Ховард осушил свой стакан, но попросил больше не наливать. Через пару секунд он передумает и сам потянется к бутылке. – Я убил человека в будущем времени. Самая противоречивая фраза, какую можно было услышать, но отчего-то Лесли глубоко ее понял. Без контекста, так, просто, по тону и подаче. По атмосфере. Учитывая имеющуюся базу знаний. – Я не осознал всю зону ответственности и не рассчитал всех последствий, которые могут свалиться на меня. Да, у меня крупнейший в Великобритании холдинг с, извини меня, блядски невообразимым оборотом, а также подмятые под подошвой чиновники, целые госкорпорации и имеющиеся зарубежные наркокартели в «реестре приятелей». Здесь зона ответственности мне предельно ясна наравне с рисками, и я все это взвешивал и предугадывал наперед, до подписания контрактов. Но я совершенно не понимаю, что происходит, когда дело коснулось этого. – Итчи? – осторожно произнес Лесли. – С ним все было ясно с самого начала, – преспокойно пресек Доминик, даже не дрогнув. – Я дал ему шанс отсрочить свою смерть, хотел чуть порадовать жизнью. А теперь… Все иначе. – В каком смысле? – Я дал шанс порадовать жизнью себя. На то не было веских причин, но Норман ощутил, будто его сердце пронзили ножом. Обладая должной эмпатией, впервые за четыре года он испытал так много эмоций, сопереживая другому. Потому что понимал, как все связано: эти слова и то, что случилось три весны назад. – У меня нет детей, и я не понимаю, что такое отцовские чувства. Но у меня была жена, которую мне хотелось защищать от всего мира, иногда – от самого себя. У меня есть сестра, которую я стараюсь держать как можно дальше… Лесли, я имею скверную статистику, и ты прекрасно в курсе этих цифр. Пятьдесят процентов людей, которые были мне дороги, умирали или погибали иным, изощренным способом – черствели и гибли душой. Лесли не нашел в себе слов. Он молча подлил Доминику алкоголь. Где-то на фоне вдруг запищала Линда, и строгий взмах рукой, какого Норман не позволял себе ни разу за всю супружескую жизнь, заставил женщину оторопеть. Ховард делал точь-в-точь так же, когда необходимо было сравняться с землей, чтобы не оказаться в ней погребенной. – Я стал забывать, как она выглядит, – сквозь выверенный холод интонации слышалась дрожь. – Давно ты не носишь кулон? – спросил Лесли, еще при встрече заметив, что на шее отсутствовала цепочка с палладием. – С тех пор, как встретил того, кого убил в будущем времени. Ховард машинально прикоснулся к грудной клетке – кулон не появился магическим образом. Пустое место весь декабрь прожигало дыру, а теперь вдруг отпустило. Перестало. – Самое ужасное, что, пытаясь вспомнить, как она выглядела, я не предпринимаю никаких попыток, кроме как рыться в мозговом архиве. И это заканчивается провалом: черты попросту стираются, образ становится мыльным. Я не помню ее голос. Я не пытаюсь найти кулон, хотя уверен, что он аккуратно лежит где-нибудь в моей квартире. Я не обращаюсь к альбомам, чтобы достать ее фотографии и полюбоваться, какой она была. И я так давно, так давно не был на ее могиле… Вся квартира замерла. Здесь всегда было спокойно, но теперь это умиротворение стало звенящим. Вот-вот – и выбьет стекла, вздуются от напряжения стеклянные плафоны люстры, треснут зеркала. Алкоголь не опьянял, а лишь обезвоживал. Приковывал к креслу, но не защищал от буйства. От буйства разума – от которого не было никакого спасения. – Я убил немалое количество людей. Но этот человек, Лесли… Я заранее виновен в его смерти, хотя ему еще жить и жить, при должной удаче. И что мне с этим делать, неизвестно даже самому Богу. – Ты все еще веришь в Бога? – последовательно задал Норман. – Да, при всей противоречивости и своих учениях и степени в химии. – Могу предположить, что ты попытался прийти на исповедь. – Попытался. И пришел. Не смог дойти, – кивнул Доминик. – Это уже может считаться, хоть лишь и шагом вприпрыжку вокруг ступенек. Проблема ведь не в этом, я вижу, – Лесли подраскрылся и был бережен, но говорил прямо. – Человек не всегда готов к исповеди. Зайдя за алтарь и уединившись с Богом, человек может быть решительно настроен, но так и не обмолвиться ни словом.  – Не верит в Бога он, – и голос Ховарда звучал скверно. – И оно к лучшему, ведь я сотворил ужасное. И… Это еще не конец – сотворю. Не конец, ведь, что хуже, что я испытываю это… Все. Лесли не пришлось объяснять, чем было это «все». Но масштаб и курс трагедии были очевидны. Если учесть, что Доминик стал забывать внешность и голос своей жены и даже не пытался остановить запущенный процесс забвения. Напротив, Ховард потакал этому. Как дьявольскому нечто. – Как его зовут? – Мэттью, – еще хуже произнес Доминик. Тогда Лесли наклонился к другу и положил руку ему на плечо. Прекрасно будучи осведомленным, что Ховард являлся самым сильным противником тактильного контакта на свете. Это касание длилось не просто вечность, оно нагрело не только плечо – оно добралось до души. И даже до самых темных уголков, куда рациональность не впускала веру. – Я помолюсь за него, Доминик. Но это большее, на что я способен, даже будучи должным тебе по гроб жизни. Человек не всегда готов к исповеди. Зайдя за алтарь, уединившись с Богом, человек может быть решительно настроен, сидя за решеткой от священника, но так и не обмолвиться хоть невнятным словом. Хоть именем. Возможно, сегодня Доминик поступил таким образом. – Я могу съездить на могилу Берты вместо тебя, – предложил Лесли напоследок. – Разве ты не сказал, что молитва – это большее, на что ты способен? Норман снисходительно усмехнулся. Теперь он понимал, как сильно размылась грань восприятия и как угробилась рациональность Доминика. Он не предполагал, что все было настолько худо и низко. – Помянуть твою жену и возложить к ее надгробию свежие цветы, напротив, – меньшее, что я могу для тебя сделать. Я лишь понимаю, что сейчас ты попросту не имеешь права такого совершить. Из дома Норманов, не найдя возможным попрощаться с Линдой и Элли, Доминик вышел обновленным. Как будто и воздух стал чище вокруг, и дышать было легче. И сесть в авто, спокойно выкручивая руль, не превышая скоростной режим, стало возможным. Обыкновенная трасса. Как и все годы до этого. Ничего не менялось, лишь разрастались деревья и перемещались ремонтные участки. Как напоминание, что жизнь текла своим чередом, изредка претерпевая изменения, на которые мы, возможно, никогда и не были в силах повлиять. Ховард достиг Рэдлетта и еще некоторое время сидел в машине, ни о чем толком не думая. Дизель потихоньку отошел, точно так же, как и мысли мозг, толком не грея салон автомобиля. Январский свежий воздух хлестал корпус и стекла, и тот же ветер, что задувал по бокам, бился в окна последнего дома по Уильямс-уэй. Из всех людей, находившихся на территории не только зажиточного Рэдлетта, но и всего Лондона, той ночью Мэттью по праву считался самым богатым. Той ночью за него помолились даже те, кто никогда не молился за себя.