Когда кровь не имеет значения

      — Земля вызывает Драко Малфоя, — бросает Тео, ударяя его по плечу. Он делает это часто. Иногда так сильно, что на коже остаются синяки, похожие на зашитые под кожу галактики. Как бы Драко ни возмущался, Нотт продолжает это делать.       «Не моя вина, что я дружу с грёбаным космонавтом», — обычно говорит он, пожимая плечами. — «Как ещё вернуть тебя на Землю?».       Драко тяжело вздыхает.       Он смаргивает прилипшее к векам привычное наваждение, обнаруживая себя на больничном крыльце с зажатой в руке сигаретой, чувствуя, как августовское солнце жалит кожу, словно тушит о неё прогорклый окурок.       — Что? — переспрашивает Драко, упустивший нить разговора. Исходя из искрящегося возмущением взгляда, Нотт явно хочет ударить его ещё раз.       — Иногда я спрашиваю себя, как ты с такой отвратительной концентрацией решил стать врачом, — бросает он, делая шаг вперёд, и до того, как Драко успевает ударить по его руке, быстрым движением достаёт из кармана его халата пачку сигарет. — Реакция у тебя тоже отвратительная, — добавляет с хитрой ухмылкой, доставая табак.       — По крайней мере, я не веду себя, как херов карманник, — бросает Малфой, но в его голосе нет злости. Тео выдыхает дым, и Драко чувствует резь в глазах. Это отрезвляет его ещё больше. Отгоняет мысли о привычном сне. О ней. В конце концов, ему действительно предстояло много работы.       Некоторое время они курят молча, что доказывает, что Нотт хотя бы иногда умеет молчать. Их не видно за каменной стеной, потому что это всё ещё не чувствуется правильным — курить возле онкологического отделения, но иногда только это помогает смириться с реальностью. Своеобразный протест. Проверка смерти на справедливость, которую она всегда проваливает. У неё нет правил. Нет совести. Она просто берёт то, до чего может дотянуться. Спустя пять месяцев интернатуры он уже может судить об этом, и это всё ещё ранит его так сильно, как будто кто-то вставляет в сердце нож по рукоять. Новый. С каждым новоприбывшим в больницу пациентом.       Может быть, именно поэтому он так часто тянется к своим снам. К ней. Чтобы не думать об этом. Чтобы хотя бы на какое-то время вычеркнуть себя из реальности, как будто она была некрасивым исписанным черновиком.       Словно прочитав мысли, Нотт переводит на него взгляд и спрашивает:       — Она опять снилась?       Он любит подкалывать его на эту тему, но сейчас в голосе нет издевки. Драко ничего не говорит, но знает, что ответ на этот вопрос можно прочитать по его лицу, словно следы сна и мыслей о ней были вытатуированы на коже.       Она убегала от него. Опять. Пока он пытался догнать её. Пытался дотянуться. Спросить, кто она, будто это в принципе имело смысл, — познакомиться с кем-то, кто годами терроризирует твои сны. Если бы он был Ноттом, то издевался бы над собой ещё изощрённей.       Тем не менее, он чувствует фантомную боль в пальцах. Как будто они ныли от того, что не могли к ней прикоснуться.       Он рад, что может занять их сигаретой.

***

      Когда они заходят в больницу, та встречает их теплом и едким запахом лекарств — шлейфом, тянувшимся за ним с первого дня интернатуры. Иногда он настолько сильно забивался ноздри, что рецепторы отказывались воспринимать другие запахи.       До начала смены ещё десять минут. Время тянется медленно. Он не ценит его и почти ненавидит себя за это. Здесь оно — ценный сосуд. Песочные часы, выскальзывающие из пальцев пациентов. Иногда ему кажется, что он слышит, как они превращаются в осколки, разбиваясь о пол. Вместе с сердцами родственников. Удивляется, что не слышит, как они трещат под его ногами.       Они заходят в ординаторскую, где уже сидит Пэнси с приготовленными чашками кофе. Её губы сжимаются в тонкую линию, когда она обводит взглядом его явно уставшее лицо.       «В твоих мешках под глазами можно хоронить людей», — бросила она как-то.       «На всех не хватит. Хорошо, что в твоих можно спрятать ещё с десяток», — ответил он.       Это был последний раз, когда она поднимала эту тему.       — Я люблю тебя, — тянет Тео, одаривая её улыбкой, как только его взгляд касается чашки с кофе. Спустя секунду этой же чашки касается его рука. Он плюхается рядом с Пэнси диван, немного разливая на себя часть кофе, и Паркинсон тяжело вздыхает.       — Мне стоит прекратить снабжать тебя кофеином, — бросает она, морща нос. — И без него твоей энергией можно осветить всю больницу.       — Не завидуй, — отвечает он, делая глоток, и протяжно стонет от удовольствия. — Три ложки сахара? Я уже говорил, что люблю тебя?       — Столько раз, что эти слова потеряли смысл. Прибереги их, когда действительно будешь иметь это в виду.       На лице Тео на секунду пробегает эмоция, а затем сразу пропадает, сменяясь привычной ухмылкой. Но Драко успевает выхватить её взглядом, хорошо зная, что она значит. Пэнси же, как всегда, не улавливает перемены. Забавно, как ей, обычно настолько проницательной, удаётся оставаться настолько слепой.       — Я как всегда кристально искренен, — лениво тянет Тео, и Малфой спрашивает себя, как ему удаётся звучать настолько безучастным. Нотту следовало идти в актёры, а не прятать себя в раскрытую пасть больницы. Хотя его способность приукрашивать правду, широкой улыбкой и мягким взглядом делая её менее болезненной, очень пригодится здесь.       — Настолько же, как был с Мэри? — спрашивает она, приподнимая бровь. — Или с Элис? Может быть, с Джейн?       — Ты помнишь их имена лучше, чем я. Не зная тебя, я бы подумал, что ты ревнуешь, Паркинсон.       Она фыркает.       — У меня просто хорошая, натренированная экзаменами память, — пожимает она плечами. — Хотя подготовиться к гистологии было проще, чем выучить полный список твоих девиц.       — Может быть, тебе стоит сказать мне спасибо? Возможно, твоя память была бы куда хуже, если бы в твоей жизни не было меня и прекрасных…       Их привычный диалог превращается в серый шум. Драко делает глоток кофе, чувствуя, как мысли ускользают из пальцев, как пущенные в небо воздушные шары. Так всегда случается после снов о ней. Как будто её призрачное присутствие выходит за рамки сна. Как будто она выходит за пределы его черепной коробки, просачиваясь в реальность.       Копна спутанных волос с вплетённой алой лентой. Худая фигура. Капающий из ладони ручеёк крови.       И шёпот.       Неразборчивый шёпот.       Он может только различить своё имя, как бы ни пытался расчленить остальные строчки.       Она знала, как его зовут.       И звала. Звала. Звала.       Убегая.       Будто его имя было стуком её сердца, если оно бывает у призраков (он не знал, как ещё её назвать плод своего воображения, преследующий его долгие годы).       Драко.       — Погоди, дай я, — просачивается на периферию его сознания до того, как он успевает среагировать, чувствуя жгучую боль в предплечье.       — Блять, Нотт.       — Может быть, ты перестанешь отключаться? Твой кофе успел остыть. И Дамблдор давно ждёт тебя у себя.       Драко давится остывшим кофе, потирая плечо.       Ещё одна галактика.       Кто знает, сколько жизней может в неё поместиться.

***

      Тик-так.       Тик-так.       Тик-так.       Режет по нервам звук настенных часов. Малфой задаётся вопросом, что они забыли в кабинете главы онкологического отделения. Словно большая круглая насмешка, прибитая к стене, напоминающая о быстротечности времени.       Драко ненавидит этот кабинет.       Дамблдор сидит молча, упрямо сжав губы. Он недоволен. Или чем-то расстроен. И Малфою не очень хочется попасть под удар. По какой-то причине старик вызвал к себе только его, и как бы он ни любил своих друзей, вместе с которыми они прошли через пылающий огонь и ледяную воду, ему бы хотелось, чтобы они сейчас оказались с ним — так же нанизанные на этот острый взгляд, как и он.       Тео практически впихнул его в кабинет, не давая втащить его за собой.       «Спасибо, у меня сегодня запланировано свидание с кем-то посимпатичней».       Идиот.       — Вызывали? — цедит Драко, чувствуя себя неуютно. Старик так и не начал говорить. Малфой привык к его странностям, несмотря на то, что раньше они всегда выбивали почву из-под ног. Наверное, без странностей не удастся проработать в этом отделении так долго. Или не удастся проработать так долго без того, чтобы их не заполучить. В любом случае, они шли в подарок со стажем. Драко ждёт не дождётся, когда получит свой.       Дамблдор кивает, прожигая его тяжёлым взглядом. Похожие на трещинки морщинки прорезают кожу вокруг глаз.       И снова молчание.       Малфой сжимает губы в тонкую линию.       Он должен вытягивать каждый ответ пинцетом?       — Для чего? — спрашивает он, пряча руки в карманы халата, чувствуя, как нервозность собирается в тугой комок внизу живота. Он сделал что-то не так? Совершил какую-то ошибку? Положил документы не в ту стопку, в которую следовало?       Старик поднимается на ноги, прихватывая лежащую на столе папку. Его грузную фигуру обнимает халат, почти сросшийся с телом. Малфой никогда не видел его в обычной одежде.       — Пойдём, — просто отвечает он.       И никаких ответов.       «Просто прекрасно», — почти цедит он, выходя за Дамблдором из кабинета.

***

      Пока они идут по лабиринтам коридоров, Малфой пытается сдержать раздражение, впиваясь глазами в затылок Дамблдора. Его бесит роль мальчика на побегушках. Раздражает, что он не может послать явно издевающегося над ним старого маразматика.       Драко уже пару месяцев перебирал старые запылившиеся медицинские карты в каморке архива, будто чёртовы папки могли умереть, если пролежат на одном месте слишком долго (Малфой старался не думать об их количестве и о том, что за каждой из них пряталась настоящая жизнь). Пэнси дали пациента первой. Её яростное желание помочь, прочно вплетённое в характер, быстро сменились отчаянием. Она говорила, как на самом деле ему повезло отсрочить брошенную на позвоночник тонну ответственности.       Ей достался тринадцатилетний мальчик, Колин, (хрыщ действительно издевался над ними, словно они были подопытными кроликами, спасибо, что не дал пятилетнего ребёнка), — обычный подросток, проживающий пубертатный период, увлекающийся компьютерными играми и комиксами, если не считать тикающей бомбы в его груди. Ему не становилось лучше, и вчера Пэнси плакала на плече Драко от осознания, что курс химиотерапии, который она ему назначила, совсем не помогал.       — Малфой, у него третья стадия. Пятилетняя выживаемость — тридцать процентов. А учитывая актуальные показатели… — всхлипывала она, и от вида её боли к его горлу подступала тошнота.       — Со своевременным лечением все пятьдесят.       — Но…       — «Но» пока не случилось.       И они с облегчением выдыхали в конце дня, если это «но» не подкрадывалось ближе.       Несмотря на всю боль. Несмотря на доказательство того, как сильно жалит ответственность, Малфою хотелось быть полезным. Он ждал своего часа. Как и Тео.       Малфой готовился. Он собирался с силами. Был готов дать отпор. Даже вытатуировал смерть у себя под кожей на левом предплечье в виде черепа, чтобы заглядывать ей в лицо каждый раз, когда снимает белый халат.       Одновременно с этим, Драко исходил из того, что Дамблдор сообщит ему заранее (конечно, с его стороны было ошибкой так думать, учитывая, с кем именно он имел дело). Хотя бы за день. Исходил из того, что он сможет морально подготовиться к первому пациенту. Что это случится совсем по-другому.       Не в понедельник в девять утра с всунутой в руки папкой у одной из дверей.       — Ваше время пришло, — бросает Дамблдор, как, наверное, бросал эту же фразу некоторым пациентам, и Малфою приходится моргнуть, чтобы убедиться, что он не спит. Хотя одно отсутствие её явно об этом говорило. Это действительно было реальностью.       — Чт…       — Она в этом кабинете с родителями. Ей ещё семнадцать, поэтому их присутствие обязательно. Опухоль мозга, — сыпет сухими фактами.       — Я…       — Они ждут уже двадцать минут.       — Как…       — Я провёл предварительный осмотр и разговор, но назначение лечения достанется вам, Мистер Малфой, — и ему кажется (потом он снова вспомнит это, но сейчас он уверен, что ему кажется), что Дамблдор едва слышно добавляет: «если вообще можно вылечить того, кто этого не хочет»).       Драко делает глубокий вдох.       Выдох.       — Вы пойдёте со мной?       Дамблдор мотает головой.       — У меня назначена встреча с советом. Боюсь, вам придётся справиться самому. Все данные в папке.       Встреча с советом.       Конечно.       Малфой крепко сцепляет зубы, но обрывисто кивает.       — Понял.       Он чувствует ободрительный удар по плечу, кажется, слышит хриплое «вы справитесь» и шорох отдаляющихся шагов, замирая статуей.       Он так отчаянно всё это время хотел приступить к делу, но не может сдвинуться с места, когда ему нужно всего лишь сделать грёбаный шаг.       Он так долго смотрит на ручку двери, что та, кажется, отпечатывается на сетчатке его глаз.       Семнадцать. Ей всего семнадцать.       «Но не тринадцать», — подбадривает его сознание.       Верно. Пэнси повезло меньше.       И Драко хватается за ручку, как за раскалённое железо, толкая дверь плечом.       Несколько секунд ничего не происходит. Прорезающие стекло солнечные лучи слепят глаза и ему приходится прикрыть их. Он чувствует, как от волнения в груди колотится сердце и как кожу обдаёт жаром. Август, кажется, посчитал планету сковородкой, а себя — херовой конфоркой. Кабинет успел нагреться. И ему хочется сбежать, словно, толкнув дверь, он переступил порог ада.       — Вы мистер Малфой? — слышит он взволнованный голос женщины.       И наконец-то открывает глаза, чувствуя, как сердце ухает камнем вниз и разбивается.       Торчащие острые ключицы, обнятые лямками сарафана. Непослушная копна тёмно-пшеничных волос с вплетённой лентой. Большие глаза, в которых он видит своё отражение.       Ему наконец-то удалось заглянуть в них.       — Мистер Малфой? — переспрашивает рядом сидящая с девушкой женщина, и Малфой с трудом переводит на неё взгляд.       «Драко», — стучит набатом голос в голове.       Это не может быть реальностью.