Бенджамин и его женщины

— Лето пришло, мама… Нуреддин бережно опустил на могилу огромный, чудесный букет ярких полевых цветов. Рядом с Бенджамином, который беззвучно плакал, прижавшись лбом к надгробной плите, опустилась на колени Наоми. Ласково погладила его по спине… Живой бедняжку Найрият помнит только он, Бенджамин. Она умерла, рожая Нуреддина. А Наоми родилась на несколько месяцев позже. Её мать, Аманда, любит Бенджамина всем сердцем. Как родного брата. И в минуты трепетной нежности называет его ангелом… Ну, а для Наоми он всё равно что отец — хотя и зовёт она его по имени. — Папа, вставай… — шёпотом попросил Нуреддин, погладив его по плечу. — Да… — прерывисто вздохнул он. — Сейчас, сынок… Скоро мы ещё придём, Найрият. Хорошая ты моя… — Давай помогу, Наоми, — протянул ей руки Нуреддин. Когда девочка с его помощью встала с колен, он наклонился и осторожно вытер с них землю чистым платочком. «Кем она будет для него через несколько лет? — далеко не в первый раз подумал Бенджамин. — Женой или названой сестрой?.. Как бы там ни было — а навсегда они останутся родными. И это счастье…» В хорошую погоду они всегда останавливались отдохнуть на полпути к дому. Садились под сенью огромного, разлапистого старого дерева и слушали шелест его тёмно-зелёных резных листьев. И отец всегда рассказывал какую-нибудь историю. — Бенджамин… — потёрлась щекой о его плечо Наоми. — Бенджамин, расскажешь нам сказку? А сын сейчас, как всегда, попросит быль. Настало, пожалуй, время и для этого правдивого рассказа. У Нуреддина уже меняется голос. У Наоми, говорила Аманда, уже начала каждый месяц идти кровь. Дети потихоньку превращаются во взрослых… Пусть же его сын лучше поймёт, кто они такие — женщины. А Наоми… Нет. Она осудит его. В ужасе отвернётся от него… Сейчас ему и самому становится дурно, когда он вспоминает, чтό творил с женщинами тогда, четырнадцать лет назад. А тем более раньше… — Папа… — тихо-тихо сказал Нуреддин. — Может, расскажешь что-то про маму? Про то, как ты жил в молодости… Я так хочу знать… Мама Даниэла говорила, ты не хочешь рассказывать — тебе стыдно. Но разве мог ты делать что-то… ужасное? — Мог, сынок… — выдавил из себя Бенджамин. — Но я расскажу. Пора уже тебе это знать. Чтобы не повторять моих ошибок… Но если ты осудишь меня… Или ты, Наоми, доченька… то я просто не знаю, как дальше… Крепко зажмурившись, он спрятал лицо в ладонях… Почувствовал, как его гладит по волосам нежная детская ручонка… — Мама говорит, нельзя осуждать других, — прошептала Наоми. — Я тебя люблю… Я знаю, ты рассказывал ей обо всём. И она всё равно зовёт тебя ангелом… Не бойся, Бенджамин, мы поймём… Правда, Нуреддин? — Правда, — положил руку на плечо отца мальчик. Или уже юноша?.. — Хорошо, — с тяжёлым вздохом сказал Бенджамин. — Слушайте. Рассказ будет долгий…

* * *

26 лет назад — Прекрасный юноша, не гневайтесь… Перед двадцатилетним Бенджамином встала на колени молодая ещё черноволосая женщина в длинном потрёпанном платье, сильно сползшем с одного плеча. «А грудь, наверно, хороша, — подумал он. — Если бы не спешил — может, и… А хотя… минута-другая ещё есть. И местечко уютное — никто не должен помешать». — Прошу, подайте монетку, добрый юноша… Судьбу вашу расскажу — не обману. — Знаешь же, что я на войну лечу. Видишь — форма, оружие… Какие у меня могут быть деньги? — Смилуйтесь… — склонилась к его ногам женщина. — За одну только монетку… и судьбу расскажу, и… всё для вас сделаю. Голодаю я… У Бенджамина, который уже с нетерпением ждал, пока она прижмётся губами к его ноге и желание в нём разгорится в полную силу, на какой-то миг сжалось сердце. Ладно, несколько монет у него всё-таки есть. Одну пожертвует ей — только пусть уж отработает как следует. А потом и поест… Хотя нет. Это его последние деньги. Покажет ей монету — а потом не отдаст. Что она ему сделает? Он же сильнее! — Вот, — показал Бенджамин женщине блестящий серебряный кружочек. — Получишь, если и судьбу расскажешь, и… Ну, целуй — чего ждёшь?.. Нет, сначала… Наклонившись, он одним взмахом сорвал с неё платье. Сжал обеими руками зрелую, но ещё не обвисшую грудь… — Больно… — почти беззвучно прошептала нищая. Желание, накрывшее было его окончательно, чуть отступило. Ни с одной женщиной Бенджамин ещё не вёл себя так жестоко. Ни у одной от его прикосновений не брызгали ещё из глаз слёзы вот так, как сейчас у этой смуглянки. Война… О её ужасах он уже слышал, увы, немало. Его могут убить уже завтра. А может, он годами будет летать с планеты на планету, где будет лишь выжженный ад. И женщины будут попадаться ему только там, в руинах. Мёртвые или полуживые… Сможет ли он, как другие, удовлетворять потребности разгорячённой плоти с этими стонущими от предсмертных мук, чуть ли не разорванными на части бедняжками? Нет… Значит, очень возможно, это последняя женщина, с которой он удовлетворяет страсть перед долгими годами воздержания. Вот почему желание у него сейчас просто дикое… Но и смотреть спокойно на её слёзы он тоже не может. — Руками больше не трону, — процедил сквозь зубы Бенджамин, с великой неохотой отпуская манящую смуглую грудь. — Наклоняйся и целуй… Наконец-то… Ничто так не пробуждает в нём желание, как вид обнажённой, покорно согнутой женской спины. И губ, послушно покрывающих поцелуями его ноги… Вот она, не вставая с колен, гасит огонь его страсти… Вытирает губы подолом валяющегося на земле платья. — Рассказывай, — застегнувшись, протягивает ей руку Бенджамин. На какой-то миг она прикладывает к его ладони свою. Так нежно… Прямо как… в раннем детстве. Кажется, мама вот так же гладила его по руке… — Погоди… — внезапно содрогается, словно от физической боли, Бенджамин. — Давай помогу… Подобрав с земли платье, он осторожно помогает женщине одеться. — Двенадцать лет проведёшь на войне, — тихо произносит предсказательница. — Выживешь. Душу сохранишь, если захочешь. Не погибла она ещё у тебя… — Что ещё ты увидела? Снова взявшись за его левую руку, она прижимается губами к каждому пальцу. — Будет у тебя пять женщин. Одной ты дашь имя моё. С другой счастливо жизнь проживёшь. Третьей поможешь прославиться на всю Вселенную. Четвёртую от смерти спасёшь, от ран тяжёлых. Пятая познает тяжесть руки твоей, но ужаснёшься ты гневу своему… Будет и шестая… Перевернув руку Бенджамина тыльной стороной, женщина припала губами и к ней. — Продолжай… Что за шестая? — Не познаешь ты её. Сестрой истинной будет она тебе. А как звать будет она тебя — об этом знаю, да не скажу. Не поверишь всё равно… Ох… — Что с тобой? — выдавил из себя Бенджамин, которого уже чуть не трясло от жуткого, словно всепоглощающая чернота, чувства вины. — Помоги подняться… милый мой… Снова по-матерински нежно погладила его ладонь… Быстро нагнувшись, он обхватил её за талию и легко поднял на ноги. — Что с тобой? — повторил срывающимся шёпотом. Женщина молча приподняла длинную, до пят, юбку. Бенджамин беззвучно ахнул. Её колени были стёрты до глубоких кровавых ран. — На вот… — торопливо сняв рюкзак, достал он чистое полотенце. — Разорвёшь, сделаешь перевязку… Возьми ещё это… Он отдал ей все свои монеты, надеясь, что хоть так чудовищное ощущение вины станет меньше. А прежде чем поспешить на космодром, спросил: — Как тебя зовут? — Найрият, — ещё раз прижалась губами к его руке женщина. — Прощаюсь с тобой, но загадок полна Вселенная… Увидимся мы ещё — хоть далеко не сразу поймёшь ты, что это я… А теперь беги! Успей навстречу судьбе своей. Береги душу свою, Бенджамин! «Я же не говорил ей, как меня зовут! — подумал он уже на бегу. — Найрият… Я запомню… Увидимся ещё…»