Бенджамин и его женщины

12 лет спустя — Целуй руку, — приказал Бенджамин. Девственница вмиг опустилась перед ним на колени, хотя он этого и не приказывал. Сработала привычка, вбитая ей в голову в буквальном смысле этих слов. С детства. Выбор Бенджамина пал именно на неё по нескольким причинам. Во-первых, она была не просто красивой, а именно такой, какую он всегда хотел иметь: слегка смуглая, черноволосая, с тонкой талией и большой мягкой грудью. Во-вторых, до него этой девушкой ещё никто не владел. В-третьих, в её огромных карих глазах смешались кротость, беззащитность лани и такой беспредельный, безотчётный страх, что сердце не дрогнуло бы только у последнего ублюдка, коим Бенджамин, как ни странно, не был — хотя и прошёл сквозь все круги ада, имя которому простое, короткое и ужасное: война. Ну, а в четвёртых… Предчувствие. Пожалуй, это было самое правильное слово. Шёпот внутреннего голоса: «Бери её, именно её. Бери насовсем». Надо сказать, насовсем рабынь редко кто покупал. Оно и понятно: цена во много раз больше. А так — заплатил за час или ночь, развлёкся как угодно и улетел восвояси. Но Бенджамину, который разменял уже четвёртый десяток, хотелось не только удовлетворения животной страсти, а и другого. Женской нежности, мягкости, заботы. А главное — детей. Итак, он послушался предчувствия. Купил никем не осквернённую юную рабыню, которую совсем маленькой подобрали работорговцы — спасли от неминуемой смерти среди горы мёртвых тел и разваленных домов, оставшихся от селения на одной из планет-колоний Земли. Только вот спасение ли это было…

* * *

Когда Бенджамин попал на тот крошечный, но жуткий астероид — «рай» для богачей-садистов и преисподнюю для рабынь, — он сначала не задумывался над тем, куда, собственно, его занесла капризная судьба. Ему было просто радостно оттого, что можно уже не думать об ужасах войны. Нет, совсем не думать не получится, но хотя бы не видеть наяву… Кто знал, что раненый солдат, которого он не бросил умирать и всеми силами пытался спасти, окажется богатеньким авантюристом — владельцем целого астероида с алмазными приисками? Однако этот глупый искатель приключений и романтики на войне с инопланетянами, прежде чем принять смерть от тяжёлых ранений, успел завещать Бенджамину всё своё состояние. На войну ему в своё время пришлось пойти именно из-за нехватки денег. Из-за стремления обеспечить пожилых родителей и двух сестёр. Увы, другого пути не существовало… Правила были простые и жестокие: или награбишь достаточно добра, или погибнешь. Однако Бенджамину досталась третья дорога. Наделив родственников деньгами, которых должно было им хватить до конца жизни, он отправился туда, куда валом валили одичавшие на войне солдаты, которым повезло скопить много денег. На тот самый астероид… Сначала он просто наслаждался — как и все «клиенты». Наслаждался тем, что никто теперь не приказывает ему, и он может удовлетворять все свои прихоти. Получал дикое, необузданное удовольствие от беспрекословного подчинения четырёх рабынь, купленных насовсем. И, сравнивая себя с другими постояльцами этого невольничьего рынка, самодовольно ухмылялся: ну и уродов же сюда приносит… Да, война немало потрепала и его: на теле остались три заметных шрама. Но лицо судьба пощадила — да и те следы от ран не сделали Бенджамина безобразным. Кроме того, был он от природы весьма недурён собой: высок, строен, хорошо сложён. Немалое удовольствие доставляла ему мысль, что рабыням, которых он купил, очень повезло. Но насколько повезло, до него дошло только потом. Потом, когда он узнал, что к рабыням здесь относятся не милосерднее, чем к кучам мусора. Купил «клиент» женщину, юную девушку или совсем ещё девочку — и делает с нею всё, что только захочет. Убьёт — его дело, деньги заплачены. Искалечит — «любезные» владельцы заведения добьют её. Пожелает лишить жизни в муках — да сколько угодно… Кем надо быть, чтобы творить такое с живыми существами?! На его родной планете — да и, наверное, во всей Вселенной — женщины считались кем-то немногим умнее и достойнее животных. Мать Бенджамина чуть ли не всё время ползала на коленях перед его отцом. Сёстры мыли и целовали старшему брату ноги, и он, не зная иного уклада жизни, принимал это как должное. Но никогда не причинял им боли. И за это они любили его. И мать любила… Наверное, именно поэтому даже война не смогла до конца превратить Бенджамина в чудовище. Его ясно-голубые глаза были похожи на человеческие неизмеримо больше, чем у любого другого посетителя проклятого астероида. Он спас от страшной, беспощадной судьбы четырёх женщин. Но не улетел оттуда, пока к ним не присоединилась ещё одна — не тронутая мужчиной. Такой «товар» ценился в несколько раз выше обычного, однако Бенджамин мог себе позволить и эту роскошь. Кроме того, случилось нечто такое, из-за чего он решил задержаться на астероиде ещё на одну ночь…

* * *

Когда он, купив девственницу и собрав вещи, повёл всех своих рабынь к выходу из межпланетного борделя-гостиницы, в вестибюль как раз вошла группа работорговцев. Они гнали перед собой, словно стадо овец или коз, новую «партию товара»… Увидев среди несчастных молодых и юных женщин — их было около двадцати, и все полностью раздетые и босые — девочку, которую ещё и подростком нельзя было назвать, Бенджамин не смог пройти мимо. По правде сказать, у него чуть не подкашивались ноги. И всё потому, что девочка случайно подняла голову и посмотрела на него. Бенджамин спросил работорговцев, сколько она стоит. Цена оказалась намного меньше, чем за девственницу… Прежде чем заплатить, он, как того требовали правила, жестом подозвал несчастное, осквернённое уже какими-то ублюдками существо. «Ей ещё не надо было бы на колени становиться, чтобы…» — мелькнула страшная, дикая мысль. Скованная ужасом маленькая рабыня медленно направилась к нему. Слишком медленно… Один из работорговцев — совсем ещё сопливый прыщавый урод — ударил её по спине плетью. Но не рассчитал: вместо того чтобы пойти быстрее, девочка упала. И… поползла к Бенджамину. Видно, всех этих несчастных уже успели научить послушанию. Остановишься — получишь ещё удар. Эту науку она, видно, хорошо усвоила… Бенджамина сильно замутило. Но, к счастью, он на несколько секунд отвлёкся: один из работорговцев постарше влепил прыщавому полновесную затрещину. Мол, теперь цену сбавлять придётся. «Так ему и надо, недомерку вонючему», — еле сдержал злорадную ухмылку Бенджамин. А девочка, уже добравшись ползком до его ног, попыталась подняться… но не смогла. Видно, весь пережитый на родной планете ужас, а затем ещё изматывающее путешествие на звездолёте и так отняли у неё весь крохотный запас сил. А этот удар плетью… Теперь всё зависело от неё. Поднимется — Бенджамин сможет сделать вид, будто рассматривает её и решает, покупать или нет. А не поднимется… Холодея от ужаса, он подумал об этом «не поднимется». Вмешиваться было нельзя: сострадание к рабыням здесь не приветствовалось. Подрыв здешних порядков, за который легко могли застрелить на месте… А уж такого состоятельного «клиента» и подавно: мёртвым, небось, не нужны деньги. За тот страшный миг Бенджамин, однако, успел принять решение: попробовать всё-таки заступиться за неё, если она не сможет встать — то есть доказать свою выносливость. Мысль о том, что придётся тут же смотреть, как её рассекают пополам лазерным лучом, была нестерпима. Лучше уж самому… Но всё же он надеялся как-то вывернуться. И не зря… Бенджамин вдруг увидел, что все работорговцы смотрят не на девочку, а куда-то дальше — через его плечо. Полсекунды спустя она уже стояла на ногах. А Бенджамин, крепко держа её за плечи и поворачивая во все стороны, притворялся, что рассматривает и решает… Наконец он подтолкнул её прямо в объятия своих взрослых рабынь и заплатил старшему работорговцу именно ту цену, которую тот назвал вначале. «Пусть подавится, урод плешивый», — подумал Бенджамин. А вслух спросил его, нет ли ещё здесь рабынь такого возраста… Их оказалось шесть. Шесть рабынь — от совсем маленькой, которая выглядела лет на десять, до тринадцатилетней девочки-подростка. Страшные, недетские, полные жуткого безразличия ко всему глаза… Казалось, направь на них в упор лазерный пистолет — и не моргнут. Смерть лучше такого. Бенджамин знал, что есть здесь ещё их ровесницы — но пока нетронутые. Их держат отдельно — пока не найдётся «клиент», готовый заплатить кругленькую сумму. Этим повезло значительно больше… Всех, мысленно говорил он себе, не спасёшь. Хватит с него и этих семерых… Взглянешь на них — и душа выворачивается наизнанку. Бенджамин снял тогда на одну ночь самый просторный из всех свободных номеров. Решил не улетать вот так, не дав этим покалеченным — если не телом, то душой точно — детям передохнуть хоть немножко. Каждой из взрослых рабынь он поручил позаботиться об одной из девочек: вымыть, накормить — увы, одеть было не во что, не полагалось правилами — и уложить спать. Сам же взял на себя сразу двух: прибывшую сегодня с новой партией и её, должно быть, ровесницу — десятилетнюю рабыню, уже хлебнувшую не одно ведро ужаса здесь, в преисподней. Запихнув их вдвоём в ванну, Бенджамин тщательно промыл им раны — хватало у обеих. Хорошо хоть раны эти были неглубоки — перевязка не требовалась. Новоприбывшую он сам вытер махровым полотенцем — у неё просто не хватало на это сил. Покормить бедняжку не удалось — она заснула ещё до того, как её закончили вытирать. Пришлось нести на руках до постели… Вторая девочка молча ждала его приказаний — с таким обречённым, полным животной тоски взглядом, что он, не удержавшись, подошёл вплотную и обеими руками погладил её мокрые волосы. Она же поняла это по-своему. Стала торопливо расстёгивать ему ремень… Бенджамин с такой силой отшвырнул от себя хрупкие детские ручонки, что несчастная рабыня повалилась на пол. Несколько мгновений он простоял неподвижно, не зная, что делать: застегнуть ремень, свалиться на пол рядом с девочкой и зарыдать или поднять её на ноги и попытаться успокоить. Затем он всё же сообразил, что первое надо сделать сейчас же, а второе исключает третье. Убедившись, что она поела — самому кусок в горло не лез, — и что все остальные девочки тоже вымыты и накормлены, Бенджамин приказал взрослым рабыням отправляться спать и впервые за всё пребывание на астероиде лёг в постель один. Рыдать всё-таки хотелось непреодолимо… Некоторое облегчение приносила лишь мысль, что завтра он навсегда покинет ненавистный невольничий рынок. После изнуряющего перелёта они оказались на маленькой живописной планете, которой, к счастью, не касалась война. Пока что… С превеликим облегчением Бенджамин сдал девочек на руки священнику в маленьком тихом городке, неподалёку от которого решил поселиться. Старик заверил его, что вместе с женой и дочками поможет этим несчастным хоть как-то привыкнуть к нормальной человеческой жизни, а потом найдёт для каждой хорошую приёмную семью. А страшную правду о них никому не откроет. Поселившись вместе со своими пятью женщинами в съёмной квартире, он ещё дня два приходил в себя. Перед глазами так и стояли маленькие рабыни, которые уже были свободными благодаря ему. Но что они пережили до этого… Сможет ли он забыть их пугающие бездонной тоской и безразличием глаза? Сможет ли не думать о том, как увидел свежую алую полосу на обнажённой спине десятилетней девочки? Как смотрел на неё, пока она ползла к нему, и не бросился поднимать? Нет, Бенджамин не забудет — как бы ни хотелось ему навсегда выбросить из головы ту преисподнюю, да вместе с ужасами горячих точек войны… Но жить, подумал он, всё равно надо.

* * *

Строители за несколько месяцев соорудили для щедрого заказчика и его рабынь загородный дом — трёхкомнатный, что было пределом мечтаний Бенджамина, который родился и прожил первые двадцать лет в жалкой тесной хибаре вместе с родителями и двумя сёстрами. В ожидании новоселья Бенджамин почти всё время развлекался с рабынями. Пора, думалось ему, начинать жизнь, о которой он мечтал чуть ли не все последние двенадцать лет. Тишина, покой… Молодые, свежие, по первому приказанию сбрасывающие лёгкую одежду рабыни… Уж что может хоть немного унять боль его искромсанной души — так это наслаждение от их чарующей красоты. И полной покорности… Он и впрямь чудесно проводил время с этими послушными красавицами. Но только с четырьмя из них. В девственнице было столько страха перед мужчиной — неизвестным, непонятным, ужасным существом, которое в несколько раз сильнее женщины и может как угодно издеваться над ней, — что она, стоило Бенджамину лишь подойти поближе и протянуть к ней руку, замирала, крепко зажмурившись. А потом валилась на колени, склоняла голову к самым его ногам и начинала мелко-мелко дрожать. От беззащитности этой юной и прекрасной, словно расцветшая среди пустыни орхидея, девушки, от её беспредельной покорности и столь же необъятного страха перед ним, чудовищем-мужчиной, у Бенджамина поначалу просто опускались руки. Что делать? Лишить её девственности силой? Вот такую дрожащую, с ужасом и мольбой в огромных карих глазах?.. Бить, чтобы подчинялась? Морить голодом? Или жаждой?.. Угрожать изгнанием на улицу или… возвращением в преисподнюю? Пока эти чудовищные мысли, — мысли, которым, он знал, никогда не суждено воплотиться в действительность, — проносились в его сбитом с толку сознании, и он стоял недвижно рядом с распростёртой перед ним на полу девушкой, она поднимала голову и смотрела снизу вверх в его лицо. Пыталась понять, что он сейчас с ней сделает. Будет мучить или оставит в покое хотя бы на время?.. А потом её начинали душить слёзы… Первые несколько раз Бенджамин, растерянный и подавленный, отходил в сторону и, чтобы отвлечься, подзывал какую-то из четырёх покорных красавиц, с которыми он мог делать всё что угодно. Потом он пробовал просто прикасаться к ней. Думал, что после поглаживаний слёзы прекратятся, она перестанет дрожать, и он сможет уверенно трогать руками её тело, а потом и раздеть. И уж тогда… Но нет — девушка просто шарахалась от его руки. Видно, редкие уроды были у неё «учителя» в преисподней. Калечить не калечили — но уж наверняка били. А с её природной беззащитностью да не проникнуться на всю жизнь беспредельным, диким страхом перед мужчиной… Но однажды случилось вот что. Утром, перед завтраком, Бенджамин по глупой неосторожности довольно глубоко порезал себе ножом ладонь и, скривившись от боли, тихонько застонал. А смуглянка, увидев это, схватила салфетку, бросилась на колени и приложила её к порезу. Одна из женщин тем временем принесла бинт и — о ужас! — йод… Щипало так, что у Бенджамина, как у маленького, полились по щекам слёзы. И девушка, вскочив на ноги, стала вытирать эти слёзы нежными тоненькими пальчиками. Гладить его щёки, шептать что-то ласковое… Вот тогда Бенджамин и решился погладить её здоровой ладонью по волосам. И она не отшатнулась. Вернее, не сразу и не так стремительно… С этого дня всё и сдвинулось с мёртвой точки. Теперь он мог понемногу — осторожно, ни в коем случае не торопясь — приручать это запуганное, слабое, прекрасное и доброе существо… Погладил по голове и она не отпрянула, не смотрит на него с беспредельным страхом — уже победа. Коснулся плеча, и она не падает на колени и не прижимается к полу, чтобы только избежать его прикосновения, — чудесно! Когда новоселье было уже не за горами, Бенджамин мог обнимать девушку — правда, не слишком сильно прижимая к себе. И даже гладить её обнажённые руки. При этом она, однако, всё равно дрожала. Но он чувствовал, что это уже иная дрожь — сладостная. Предчувствие гораздо большего удовольствия… Имени её Бенджамин до сих пор не знал: его прикосновения к ней были столь мимолётны и приносили ему такую неповторимую, трепетную радость, что он даже не пытался разговаривать с ней. Ему хватало взгляда в её бездонные карие глаза и лёгкой дрожи, с которой она доверялась его осторожным, терпеливым рукам.

* * *

В один прекрасный вечер — было это уже через несколько дней после новоселья — он подозвал прекрасную смуглянку, твёрдо намереваясь сделать так, чтобы она добровольно — и только добровольно! — отдалась ему. Стала его женой, которая никогда не принадлежала и не будет принадлежать никому, кроме него. Для начала Бенджамин приказал ей целовать ему руку, что она делала уже множество раз. Стремительно опустившись на колени, юная девушка послушно стала исполнять привычное приказание. Не только с готовностью — с нежностью. Это была одна из главных причин, по которым Бенджамин выбрал именно её из нескольких не тронутых мужчиной красавиц. Заложенная в ней от природы нежность — а не просто тупая покорность. Ни одна из остальных четырёх рабынь не прижималась так нежно и так надолго губами к его коже. Не гладила его руку… Любой из своих женщин он мог дать пощёчину — несильную, неспособную причинить настоящей боли. Просто знак того, что властелин здесь — он, а их удел — подчиняться. Но на эту девушку у него никогда не поднялась бы рука. Были в нём всё-таки заложены спасительные пределы, дальше которых он не мог идти. Это и отличало его от зверей в человеческом облике… Наверно, Элен рассказывала другим рабыням, как он спас её. Не просто спас, а вырвал из самых зубов смерти.

* * *

Случилось всё в ту ночь, когда Бенджамин только прибыл на астероид и лёг спать после изматывающего космического перелёта — даже не притронувшись к ужину, который принесла ему обнажённая рабыня. Такие, он уже знал по слухам, полагаются в подарок «клиентам», заплатившим за номер: принесла еду или прибралась в помещении — а ты уже сам решай, воспользоваться её телом или нет. Тело рабыни было довольно красивым, а Бенджамин прилетел сюда после долгих лет воздержания. Поэтому она едва успела поставить поднос на столик… Впоследствии он не мог вспомнить, сколько времени провёл в каком-то липком беспамятстве, вновь и вновь овладевая мягким, податливым женским телом. Когда же он наконец очнулся и отпустил её, она попыталась встать с кровати… но не смогла. Вернее, встать-то встала, но в следующий миг свалилась на пол. Бенджамину, который, как ему казалось, израсходовал все свои физические силы без остатка, ничего так не хотелось, как устроиться на кровати поудобнее, закрыть глаза и заснуть. Но он уже понимал, что замучил совсем ещё юную женщину чуть не до полусмерти. Видел, что из-за него она сейчас сидит, скорчившись и тяжело дыша, на полу. И смотрит полными страха и мольбы глазами, ожидая за своё бессилие ужасного наказания. Бенджамин заставил себя подняться с постели, повязать вокруг бёдер висящее на стуле банное полотенце, поднять рабыню на ноги и заверить её, что ничего он с ней делать не будет. Больше не будет… Чтобы хоть как-то подавить гнусное чувство вины, он велел несчастной женщине съесть столько из его ужина, сколько ей захочется, а потом забрать поднос и уйти. И, повалившись на кровать, почти сразу же заснул. Заснул под срывающийся шёпот рабыни, которая, бережно укрывая его одеялом, благодарила за милость. За то, что не только не бил, не калечил её, а и позволил поесть… Из глубокого сна Бенджамина вырвали доносящиеся из-за стены женские крики — пронзительные, полные ужаса и боли. Сначала он, сжав зубы, решил переждать: не его это дело, если какой-то урод купил рабыню и жестоко избивает её. Но крики не прекращались, и отчаяния, мольбы о помощи в них стало ещё больше. О здешних порядках он уже был наслышан. Рабынь не жалеть, однако с другими «клиентами» драк — тем более до крови — не устраивать. Но подумал так: если вдруг что, и работорговцы всё узнают — скажет, мол, разъярился оттого, что ему, страшно уставшему после полёта, мешали спать. Тем более это была правда… Не одеваясь, Бенджамин выбежал из своего номера и с налёту вышиб дверь в соседний. Благо плечи у него были крепкие, а работорговцы на качестве дверей неплохо экономили. На какой-то миг он остолбенел… Нет, ему далеко не впервые приходилось видеть такие ужасы. Попадались на войне и зрелища куда более страшные… Но к виду человеческих — особенно женских — страданий он так и не смог стать равнодушным. На полу лежала, истекая кровью от многочисленных порезов и страшно, дико крича, молодая обнажённая женщина. Урод же, придавивший её своим телом к полу, не спеша, с наслаждением наносил ей новую рану. Бенджамин был безоружен, но в следующий миг уже держал отобранный у отморозка нож. Держал в очень опасной близости от его шеи… Этот садист, как и все человекоподобные существа с такими наклонностями, оказался жалким трусом. Заикаясь от ужаса, он клятвенно пообещал, что через полчаса ноги́ его на этом астероиде уже не будет, и работорговцы никогда не узнают, что здесь случилось. Более того, он отдаст им деньги — будто бы насовсем купил эту рабыню и подарил её Бенджамину. Приказав уроду сгинуть в другую комнату, он поднял израненную женщину, принёс к себе в номер и положил в пустую ванну. И тут же подумал: рабынь здесь можно покупать круглосуточно, и если быстренько спуститься и купить первую попавшуюся, то за несчастной будет кому ухаживать. Но оставить её истекать кровью даже на несколько минут он не смог. А вдруг умрёт, и вина в этом будет его и только его? Быстро разорвав на полосы чистую казённую простыню, Бенджамин промыл, как мог, раны полуживой рабыни — к великому счастью, не очень глубокие. Перевязав их, он перенёс женщину на кровать и свалился в изнеможении рядом — отдохнуть хотя бы минуту… и в тот же миг провалился в крепкий сон. Утром он проснулся от глухого стука и тоненьких всхлипываний. Рабыня лежала на полу шагах в трёх от кровати, вздрагивая от боли. Бенджамин, завязав покрепче полотенце, в котором так и заснул, упал около неё на колени… Оказалось, ей смертельно хотелось, во-первых, в уборную, во-вторых, пить, а в-третьих — есть. Промучившись все те несколько часов, которые Бенджамин проспал мёртвым сном, она решилась сама попробовать дойти до ванной комнаты… Он донёс её на руках до уборной… Лишь намного позднее до него дошло: Элен столько терпела, боясь, что иначе он убьёт её. И ей очень повезёт, если сразу, не мучая… Если бы эта бедняжка знала, что не смог бы он ничего с ней сделать! Позвал бы подневольную горничную, чтобы всё убрала, да и только… Но ей тогда просто не пришло такое в голову. Горничную всё равно пришлось позвать — постель-то вся была перемазана кровью. Но сначала Бенджамин, подняв на руки свою первую купленную насовсем рабыню, усадил её в пустую пока что ванну и позволил вдоволь напиться прохладной воды из-под крана. Потеряв много крови, она отчаянно нуждалась в пище. Бенджамин распорядился по внутреннему телефону насчёт горничной, а потом заказал завтрак в номер. Как бы ни был ужасен вид израненной, обессиленной обнажённой женщины, желание всё равно уже подступало к нему непреодолимыми волнами. Слишком долго он пробыл на войне, мучаясь от вынужденного воздержания… Его силы воли хватило ровно на те несколько минут, которые невольница-горничная потратила на замену постельного белья (она также принесла запасную простыню, которая была нужна для новых повязок: раны несчастной рабыни ещё кровоточили, хоть и не так сильно). И это при том, что он ни разу не взглянул на неё — разве что когда открывал ей дверь. Чтобы не мучить её так жестоко, как ту, которая приносила накануне ужин, он не навалился на неё, а приказал сесть сверху, и тогда наконец перестал сдерживаться. Позволил липкому беспамятству поглотить все мысли и чувства… Короткая передышка… Проблеск сознания. Приказ сидеть смирно… Один взгляд на молодое — нет, юное — обнажённое тело. Одно прикосновение к нежной, податливой груди — и снова неумолимая волна… Когда сознание немного прояснилось в третий раз, Бенджамин увидел, что в комнате уже две рабыни — ещё одна принесла завтрак и теперь в нерешительности стоит рядом. Вздохнув с некоторым облегчением, он отпустил горничную и приказал сесть на него второй рабыне. Горничная, правда, не смогла идти — обессиленно опустилась на край кровати. Бенджамин приказал ей лечь рядом с ним и расслабиться, отдохнуть немного. А когда услышал слова благодарности… Нет, желание не отступило. Но с четвёртым возвращением сознания его словно пронзила раскалённой иглой мысль: эти юные невольницы лишь молча терпят, мучаются, пока он испытывает дикое, вытесняющее саму душу удовольствие. А когда душа смогла проснуться в нём в пятый раз, он заметил, что сидящая на нём рабыня дрожит так, как дрожат от бессилия. А ведь её мучили и до него… Сколько? Сколько их уже сегодня было, и сколько ещё… Содрогнувшись, он подумал, что надо как можно скорее приобрести собственных рабынь. Тех, которые будут принадлежать только ему. Только ему отдавать свои силы, свою красоту, свою заботу. А мучить вот этих сдавшихся жестокой судьбе созданий он больше не будет. Поддался дикой, выворачивающей всё его существо страсти после всех тех лет сплошных страданий и ужасов — и хватит. Погладив по плечу лежащую рядом юную женщину, которая, судя по виду, уже немного пришла в себя, он приказал ей пойти в ванную и помочь раненой рабыне: покормить немного, снять повязки, промыть раны и перевязать заново. А той, которая ещё сидела на нём, велел лечь, а сам поднялся с постели. Через каких-нибудь полминуты она уже спала… Укрыв её одеялом, Бенджамин снова завернулся в полотенце и направился в ванную. Раненая рабыня выглядела уже несколько лучше — горничная успела покормить её куриным супом… Только теперь он заметил, какой впалый живот у этой женщины, которая только что несколько раз удовлетворяла его необузданную страсть, терпя это как пытку, мучение… А как она посмотрела на пустую тарелку… Приказав ей вернуться в комнату и съесть какое-нибудь из нескольких блюд на подносе, он сам занялся ранами приободрившейся немного рабыни. Теперь её уже можно было как следует вымыть с мылом… Сделав перевязки, Бенджамин взял её на руки и отнёс в постель, где по-прежнему спала измученная рабыня, которая принесла завтрак. Оставив их на какое-то время, он увидел, что горничная уже поела, и позволил ей уйти. Ушла она, правда, не сразу: встала на колени и, горячо повторяя слова благодарности, несколько раз прижалась губами к его руке, а потом и ноге. Чтобы отпустить её, Бенджамину понадобилась вся сила воли. А чтобы прийти в себя — обжигающе-ледяной душ. К счастью, за двенадцать лет на войне ему пришлось привыкнуть и не к такому… Одевшись, он коснулся ледяной рукой плеча спящей рабыни, отчего она тут же вскочила и в ужасе начала молить его о прощении… Ну конечно — рабыням положено прислуживать, а не спать в номерах господ… Успокаивающе погладив невольницу по голове, Бенджамин разделил с ней то, что осталось от завтрака. И, не дав ей упасть на колени, приказал уходить, а сам вышел следом — выбирать вторую рабыню из тех, которых можно было покупать насовсем. Теперь, думал он, и за раненой будет кому постоянно ухаживать, и его желание удовлетворять. Только вот для второй из этих обязанностей нужно будет поскорее выбрать ещё одну рабыню. Хотя нет, мысленно поправил себя он: с ним и две могут до полусмерти замучиться… Желание пока что было слишком уж ненасытным, не знало никакой меры. Ему нужно было время. Много времени…

* * *

Элен… Да, именно ей он первой дал имя — вернее, спросил, как её зовут. Двух его женщин, Элен и Анну, в рабство забрали уже взрослыми. Две других тоже помнили свои имена. Но эта… — Как твоё имя? — У меня… — запнулась девственница, — нет имени, хозяин. Так он и думал. — Отныне тебя будут звать Найрият. Поняла? Кажется, так звали гадалку, которая предсказывала ему судьбу перед самой войной. Правда, он уже не помнит, что именно она рассказала. Но имя не забыл… — Поняла, хозяин, — тихо ответила девушка и снова нежно прижалась губами к его руке. Да, она, должно быть, осознаёт: купи её другой «клиент» — не прожить бы ей долго. И в любом случае это была бы не жизнь, а преисподняя, по сравнению с которой рабство у Бенджамина — просто рай, иначе не скажешь. Ну что же — пора. Желание уже вытесняет все мысли — несмотря на то, что Найрият ещё одета. — Раздевайся. Рабыня, к великой радости Бенджамина, тут же сбросила лёгкую тунику. Наверняка ей больше нигде не позволили бы носить одежду. Только здесь… Наклонившись, Бенджамин погладил нежное смуглое плечо. Переместил руку ниже — на грудь… Как она дрожит… В доме точно не холодно. И на улице тоже. Там, должно быть, сияет над роскошной, почти нетронутой природой тёплое вечернее солнце. Слишком силён ещё её страх… Но должен же он когда-то сделать её женщиной… Медленно, увы, не получится: желание уже вытесняет остатки разума. — Расстёгивай… Разумеется, она понимает, что от неё требуется. Насмотрелась за годы пребывания и «обучения» на астероиде. Смуглые руки, расстёгивающие ремень Бенджамина, заметно дрожат… Наконец она справляется с пряжкой. Понимает, что должна расстегнуть и молнию, но не может себя преодолеть. — Прошу вас, хозяин… — доносится до него еле слышная мольба. — Прошу, не надо… Я не могу… Пожалуйста… Девушка произносит это в перерывах между поцелуями, которыми покрывает его ботинки. Он видит только длинные чёрные волосы, спадающие на пол с обнажённой светло-коричневой спины. Это и полумёртвого возбудит, а он… Схватить её за волосы и заставить сделать то, что ему хочется? На миг она поднимает на него умоляющий взгляд. Страх… Нет, ужас… А лицо всё залито слезами… — Я не могу… — шепчет она ещё раз. — Только не это… Прошу… Что бы она пережила, если бы её заставили — какой-то отморозок с кучей навоза вместо сердца заставил — сделать и это, и много чего пострашнее?! Нет, он так не может… — Быстро зови Элен! Девственница рывком поднимается на ноги, бежит в соседнюю комнату… Элен прибегает столь же стремительно. Бросается перед ним на колени, расстёгивает молнию… Для неё это привычное дело. Самое меньшее, самое милосердное из всего, что её заставляли делать на том астероиде. И она это хорошо умеет… Вот уже Элен застёгивает ему брюки. Вздохнув с облегчением, он приказывает: — В ванную, две минуты. Рабыня благодарно прижимается лбом к его ботинку и спешит в ванную комнату. А Найрият уже падает ему в ноги. На её лице всё ещё блестят слёзы. — Простите, хозяин… — лепечет она. — Прошу, не наказывайте… Пощадите… — Встань, — вздыхает Бенджамин. Девушка несмело поднимает голову. Откидывает волосы назад, обнажая грудь… Долго ли ещё он сможет продержаться до второго прилива желания? — Встань, — повторяет он. Рабыня с усилием поднимается на ноги… Поцелуй в точёную девичью шею… В мягкую, шелковистую грудь… — Перестань плакать, — приказывает Бенджамин. — Я вижу, ты действительно так не можешь. Значит, не должна. В конце концов, я хочу детей, а дети так не получаются. Глаза Найрият расширяются так, что он чуть было не прыскает со смеху. — Правда? — лепечет она. — Правда?.. Спасибо вам, хозяин… Спасибо… Простите меня… Девушка снова падает на колени — без приказания. Целует и гладит его руки… — А ты что? — задаёт совершенно ненужный вопрос Бенджамин. Элен, которая уже вернулась из ванной, тихонько опускается на колени. Обнимает его ногу… — Распустилась, — с притворной суровостью произносит Бенджамин. Рабыням-то ничего просить не положено. И она это знает. Но… Он два раза бьёт её по лицу. Отлично понимая, что это не больно — так, для порядка. Она с беспредельной благодарностью прижимается губами к руке, которая наносила ей удары. Хотя разве это удары?.. — Ладно, вставай и раздевайся, — приказывает Бенджамин. Элен несколько раз припадает губами к его ботинку, мигом сбрасывает тунику и поднимается на ноги. И замирает… Сколько шрамов на её теле — впрочем, всё равно красивом? Не сосчитать… Видно, никогда она не забудет, чтό он для неё сделал. Позаботился, спас от озверевшего урода, который был готов мучить её до самых предсмертных судорог и наслаждаться этим. Перевязывал раны… Может, другая бы забыла. Но не Элен. Он медленно, осторожно гладит её шрамы. На спине, на груди, на бёдрах… Из полных счастья и боли синих глаз льются слёзы… Должно быть, для счастья женщине нужно вот так немного. Чтобы её гладили. И целовали. Так, как он сейчас целует её в губы… в шею… А вот это уже интересно! Найрият, погладив плечо Элен, несколько раз целует её в грудь… А чему здесь удивляться? Девушка чуть ли не с пелёнок росла среди других рабынь-девственниц. Естественную женскую потребность в нежности никуда не денешь. Из мужчин в том кромешном аду были только звери в человеческом облике — да и от них нетронутых девушек до поры до времени ограждали. Так что ласки и поцелуи она получала только от подруг, и для неё это естественно. Да, он определённо не ошибся с выбором девственницы. Однако мыслям уже мешает вторая волна желания… — Ну, хватит лить слёзы, — слегка встряхнув Элен за плечи, проводит он рукой по мягким каштановым волосам. — Забирай свою одежду, иди в комнату и скажи Анне, чтобы пришла. Быстро! Рабыня бросается выполнять приказание. — Иди умойся, — приказывает он Найрият. — Две минуты… Интересно, хоть третья-то попытка будет уже с ней? Вряд ли… Но женщину он из неё сегодня всё-таки сделает. К нему подбегает Анна — роскошная блондинка с голубыми глазами. Этой повезло больше — избежала особо отмороженных «клиентов». С ней можно вообще не церемониться… — На колени!.. Раздевайся. Слишком медленно стянула тунику… Пощёчина. Ещё… и ещё… — Расстёгивай, — приказывает он после того, как рабыня прилежно расцеловала бившую её руку. Она тоже хорошо всё умеет… — В ванную — две минуты. Схватить за волосы, заставить прижаться головой к ботинку — совершенно чистому, между прочим… Вот теперь пусть идёт. А Найрият уже вернулась. Сюда бы ещё остальных двух рабынь… Но у одной, Даниэлы, месячные. А вторая, София, уже беременна. Бенджамин не тронет её, пока не родит и не окрепнет… Хорошо, что он сумел разглядеть её страх и спросить, чего она боится. Оказывается, рождения девочки. Знает же, что мужчинам в первую очередь нужны сыновья… Как она плакала, как целовала ему ноги, когда он сказал, что не против, если родится дочь… И что он не будет делать с дочерью то же, что и со своими рабынями… — Не бойся, — проводит он ладонью по чёрным как смоль волосам Найрият. — Я знаю, будет кровь и немножко больно. Но это пройдёт. Я постараюсь не причинить тебе сильной боли… — Спасибо, хозяин… — шепчет она, опустившись на колени. Но всё равно видно, что сильно боится… Однако об этом он подумает чуть позже. Сейчас ему нестерпимо хочется получить самое большое, самое желанное удовольствие, которое только могут доставить хозяину покорные рабыни. — Анна, на колени! Ногу целуй! Слишком неохотно наклоняется… Несколько пощёчин… Хотя всё равно не очень сильных… Теперь другое дело. — Найрият, ты тоже. Ей-то дважды повторять не приходится… Пожалуй, нужно будет меньше минуты… Две прекрасные обнажённые женщины старательно целуют ему ботинки… Где-то в самой глубине пережившей войну души скребётся тревога: так нельзя… Но это ощущение слишком слабое. Наслаждение, дикое наслаждение гораздо сильнее… Остаётся только надеяться, что не озвереет он на этой тихой планетке… Но эти мысли проскакивают в голове очень быстро, уступая место третьей волне желания. — Вставайте… Идите сюда! Женщина и девушка — пока что девушка — послушно подходят к широкой кровати, на которую лёг навзничь Бенджамин. — Снимите с меня одежду. Анна — брюки, Найрият — рубашку. Он знает, что нельзя наоборот… — Анна, садись на меня… Найрият, целуй мне тело выше пояса. Это она может. И с радостью подчиняется… Какое блаженство — прикосновение её нежных, неповторимых губ к шее, груди, животу… Вот пока и всё… — Анна, не слезай. Он приподнимается на кровати. Бесцеремонно мнёт роскошную грудь светловолосой рабыни. Она постанывает от удовольствия… — Найрият, целуй её. Можешь делать всё, что тебе нравится. Бросив на него благодарный взгляд, девушка начинает целовать Анну в губы, шею, грудь. Гладит её спину… — Это были мы, хозяин, — хитро глядит Анна в глаза Бенджамину. — Это мы тогда отвлекли работорговцев… Вот оно что! Теперь до него наконец доходит… Ну конечно! Увидев, что девочке грозит смерть, Анна — эта прекрасная белокожая Галатея… нет, Афродита! — схватила в объятия смуглую, словно шоколадка, красавицу Найрият и стала целовать со всей страстью, на какую только способна. Бенджамин этого не видел, потому что все пять обнажённых рабынь стояли у него за спиной. А работорговцы прекрасно видели! Представить только, что происходило с тем прыщавым… — Умницы, — благодарно глядит он в глаза обеим рабыням. — Вы же и меня спасли… Но его взгляд тут же снова спускается на их чудесные обнажённые тела. — Ох… Пора! Найрият тоже достаточно возбудилась — теперь будет легче. Не придётся заставлять. — Анна, слезь с меня… А теперь помоги Найрият сесть… Девушка всё-таки боится. Но Анна — какая она всё-таки умница! — уговаривает её. Целует, гладит грудь… Да, она уже сильно возбудилась… Вот Анна помогает ей сесть… Она стыдится смотреть, но слушается опытную женщину… Вот… Найрият вздрагивает от боли и опускает голову. Бенджамин осторожно приподнимается. Гладит слегка вздрагивающие плечи. Уже не девичьи плечи… — Очень больно? — шёпотом произносит он. — Нет, хозяин, не очень… — шепчет в ответ Найрият, не поднимая глаз. Он гладит её нежную щёку. На мгновение касается губами чудесных алых губ… Она только что отдала ему всё, что у неё было. И он будет последним уродом, если не сумеет позаботиться о ней. И о детях, которых она родит ему… — Анна, подскажи ей, что надо делать. Он снова ложится на мягкий матрац. Найрият начинает несмело двигаться… По телу четвёртый раз за день пробегают волны удовольствия. Но сейчас делать это особенно приятно… Всё… Пока всё. — Ты молодец, — гладит он по руке юную смуглую женщину. Румянец на её лице разглядеть трудно, но можно. — Теперь осторожно слезай… И пойдём мыться… Анна, быстро наполни ванну горячей водой! Бенджамин на руках отнёс обессилевшую Найрият в ванную и погрузил в чудесную горячую воду. Кровотечение скоро прекратилось, и рабыня — или её можно было уже считать женой? — ушла, закутавшись в полотенце, в его спальню. Там ей велено было надеть чистую тунику и прилечь отдохнуть. Анне же он приказал распорядиться насчёт ужина и быстро вернуться к нему. Желание ещё не угасло… Они приняли душ вдвоём. А потом Бенджамин зашёл в комнату к рабыням. Миниатюрная Элен и высокая огненно-рыжая Даниэла опустились перед ним на колени и прижались губами к его рукам. София тоже встала было на колени, но он не дал ей этого сделать — подхватил и нежно прижал к себе. Почему-то ему захотелось так сделать… Тоненькая русоволосая женщина несмело провела рукой по его светлым кудрям. За такое самовольство полагалось наказание. Анне, например, он отвесил бы пощёчину — пусть почти невесомую, но всё-таки пощёчину. Однако мать своего будущего ребёнка он лишь поцеловал в губы и тоже погладил по голове. И она, вдруг всхлипнув, прижалась лбом к его груди… «Плачет от счастья… — промелькнуло в голове Бенджамина. — От счастья, для которого нужно так мало…» После ужина четыре рабыни ушли к себе в комнату. А Найрият он взял за руку и повёл к себе в спальню. За ночь желание просыпалось в нём три раза. Но в третий он не посмел будить жену — всё-таки она устала. А если он причиняет ей боль, если это слишком много для неё — она же не скажет. Увы, будучи рабыней с детства, она такой и останется. Потому вдвойне мерзко злоупотреблять этим. Он заглянул в комнату рабынь, вырванных благодаря ему из настоящей преисподней. Все четыре сладко спали. «Для разнообразия приму прохладный душ», — махнул рукой Бенджамин. Так он и сделал. А потом вернулся в свою спальню, лёг рядом с Найрият и крепко уснул до позднего утра…