Бенджамин и его женщины

Когда Бенджамин умолк, мальчик и девочка — или всё-таки юноша и девушка? — ещё долго не произносили ни слова. Тишину нарушал только шелест мудрого старого дерева да нежный, мелодичный свист крошечных птичек в его ветвях. — Я не понимаю… — прошептала наконец Наоми. — Или я слабоумная, или… не знаю… Но как… Как так можно? Неужели правда во Вселенной столько… столько… — Дряни, — сумрачно подсказал Нуреддин. — Да… Что они за существа — те, которые наслаждались… Господи… Бенджамин! Неужели… если бы ты не застрелил вот того… вот то чудовище… он бы… ту беременную полумёртвую женщину… — Да, Наоми, — почти беззвучно ответил он. — И я был не так уж далёк от таких, как… Да, ты правильно сказала: чудовищ. Не выдержав, Бенджамин спрятал пылающее лицо в ладонях. Девочка… Девочка, которой он смог подарить нормальное человеческое детство. Которая росла с мамой и… так хочется надеяться… с нормальным приёмным отцом. И для неё, чистой, нетронутой всей той дрянью, его рассказ — дикость. Что-то вроде кошмарного сновидения. Что же она сейчас чувствует… Боже… Зачем он так поспешил? Не мог подождать ещё хоть пару лет? Но Нуреддин… Бенджамин хотел рассказать уже вышедшему из детских лет сыну всю свою историю, чтобы тот не повторял никогда его ошибок. Чтобы навсегда — через что бы ни прошёл — остался че-ло-ве-ком. И Наоми тоже должна знать. Знать, кто он, Бенджамин, такой. Чего натворил на своём веку… Но если она… — Перестань, — тихонько сказала девочка, погладив его по плечу ласковой крошечной ладошкой. — Я не могу тебя осуждать… Как бы поступала я на твоём месте? Будь я мужчиной и мучайся от такого ненасытного желания… Смогла бы по-человечески повести себя с гадалкой? И со всеми остальными… Я не знаю. Я всего лишь девочка, и у меня есть только желания сердца. Легко было бы осудить тебя… Но мама говорит, так нельзя. И я с ней согласна. Не мучай себя так, Бенджамин… Пойдём домой? Нуреддин, поспешно встав, помог Наоми подняться с земли. А потом они оба протянули Бенджамину руки… Вот так, рука в руке, придут они домой, где София и Элен, наверное, уже приготовили что-то вкусное на обед. Какое счастье, что Элен всё-таки решила остаться здесь! Не сразу она рассказала Бенджамину свою историю. Но потом он всё-таки узнал, что на родной планете Элен вроде бы ни в чём не нуждалась. Окончила университет инопланетных языков. Стала преподавать в школе для одарённых детей, где в своё время училась сама. А потом случилось так, что звездолёт, на котором она летела на какую-то важную конференцию светил педагогики межгалактического масштаба, захватили работорговцы. И, конечно же, забрали живой на тот проклятый астероид симпатичную девушку двадцати с небольшим лет от роду. Так бы и погибла она там три года спустя, не вытащи её прямо из жуткой пасти смерти Бенджамин. Элен осталась на этой планетке, где толком не было школ — что уж там говорить об университетах, — потому что обрела здесь то, что для человека неизмеримо важнее всякой карьеры: друзей. Бенджамин, София, Даниэла и Аманда стали для неё родными. И она поняла, что счастлива здесь, с ними, и ничто не мешает её счастью. Чем плохо учить подруг и их детей всему, что она знает сама? И заботиться о них: готовить, стирать, наводить красоту в обоих домиках? Лучшая награда за эту заботу — улыбки и благодарные взгляды тех, которые навсегда стали её семьёй. Тем более все они часто помогают ей… У Софии редкий дар: вырезать фигурки из дерева так, что они получаются будто живые. Спальня Бенджамина украшена несколькими из этих чудесных произведений искусства. Больше всего он любит смотреть на себя и Найрият. Они стоят, крепко обнявшись, и его рука лежит на её хорошо заметном уже круглом животике. Кажется, она вот-вот поднимет голову и прижмётся губами к шее Бенджамина. Проживи она дольше — может, стала бы повыше… Есть ещё одна деревянная фигурка, на которой его взгляд останавливается дольше, чем на других. Прекрасная обнажённая женщина с длинными стройными ногами и манящей грудью изогнулась в танце. А смотрит она прямо в душу Бенджамина. «Взгляни на меня, — говорят её огромные, пронзительные глаза. — Возжелай меня. Прикажи мне что угодно. Тело моё в твоей власти — бросаю его к ногам твоим. Сожги его в пламени страсти твоей… А сердце моё никому не принадлежит. Никому из людей. Лишь танец может раздуть искру счастья в душе моей…» Аманда поёт в церковном хоре. Голос у неё сильный, звонкий, серебристый — будто полноводная горная река, пронизанная сиянием круглой красавицы луны. Наоми, говорит старый мудрый городской священник, унаследовала голос матери. Когда они поют дуэтом — кажется, прямо с неба в церквушку спускаются ангелы, посылая людям надежду и благодать. И Гармонию — ту самую, о которой говорила Найрият. И всем, кто слышит это удивительное животворящее пение, становится легче, светлее на душе. А некоторые уверяют, что оно способно лечить и недуги телесные… Даниэла сейчас лежит в роддоме на сохранении. Уж в этот раз Бенджамин не будет так дрожать за жизнь своего ребёнка. Рут, правда, родилась без особых приключений: и сама здоровенькая, и у мамы никаких осложнений. А вот с Эстер — маминой радостью, папиным счастьем — случилась целая история. Родила её Даниэла дома — на несколько недель раньше срока. Вышла к завтраку — бодрая, весёлая — и… затряслась от схваток. Хорошо, что рядом стояли София и Элен — не дали упасть, подхватили с обеих сторон. Бенджамин, словно повинуясь чьему-то властному голосу, в один миг разорвал на жене лёгкую тунику… и увидел, что головка девочки уже выходит. Вот так и родилась Эстер — выскользнула из маминой утробы прямо в руки отца. И в тот же миг оглушительно закричала… Бенджамин до сих пор благодарит Создателя за то, что был тогда дома. И успел вовремя подставить руки… Обе дочки сейчас в больнице — чтобы маме было веселее. И Аманда с ними. После обеда их сменят Бенджамин и Нуреддин. Будут читать Даниэле одну из чудесных книг, которых так много в гостиной дома Элен и Софии… Сегодня, в этот безмятежный, благословенный Создателем летний день Бенджамину исполнилось сорок шесть. С какой радостью, с какой благодарностью он замечает с каждым годом, что всё дальше и дальше отступает от него та дикая, бурлящая, всепоглощающая сила, из-за которой ему когда-то было бесконечно мало одной женщины! Нет, желание не угасло ещё совсем. Но до этого, он чувствует, уже не так долго. И слава Богу. Даниэле уже тридцать шесть. Три беременности, протекавшие не так уж и легко… Хватит ей мучиться… Когда она ждала Рут, Бенджамину было неимоверно трудно. Но ещё больше, чем страдать от неудовлетворённого плотского — или, как он сам мысленно говорил себе, скотского — желания, ему не хотелось повторять ошибки молодости. Он легко мог бы найти хоть десяток любовниц в городе. Красив, словно ожившая античная скульптура. Молод — в самом цвете лет. Сказочно богат… Какая женщина не соблазнится? Не бросится к его ногам по первому зову, чтобы самозабвенно отдаваться вновь и вновь? И какая девушка не согласится, чтобы он сделал её женщиной? Но как он потом смотрел бы в глаза Даниэле? Той, для которой он — всё. Смысл жизни. Той, которая носила в себе его дочь, готовая в каких угодно муках подарить ей жизнь… А тем женщинам — или девушкам, отдавшим ему самое дорогое! — как он смотрел бы в глаза после всего? Что говорил бы? В душе Анны было место лишь для благодарности, но не для любви к нему. Но даже она плакала, расставаясь с ним… Сердце подсказывает ему: как бы она ни любила своё призвание, будет ей всегда не хватать его — того, который часто был глух и слеп к её чувствам, но заботился, оберегал. Обнимал и утирал горькие слёзы… А ещё сердце велело тогда Бенджамину — и сейчас он понимает, что поступил правильно — остановиться. Никого уже не надо было ему, кроме жены и названых сестёр. И, конечно же, детей… Вырвавшись из адского смерча войны, он хотел обрести семью. Родных людей, которые не только подарят ласку, но и помогут в самые тяжкие минуты жизни. И он нашёл их… Дальше искать просто не было смысла. Можно было, конечно, успокаивать себя мыслями вроде «найди женщину, которой от тебя, кроме страсти или денег, ничего не надо». Но разве так бывает? Одним женщинам нужна каменная стена. Чтобы ни о чём не тревожиться. Не бояться упасть и разбиться о жизненные невзгоды… Другим больше всего на свете нужна ласка. Они готовы терпеть любые унижения и побои, готовы покорно дрожать у ног мужчины, лишь бы он хоть иногда обнимал их, прижимал к сердцу, гладил… Слышал он и о третьих — подобных мифической горгоне Медузе. О чудовищах, потерявших всё человеческое и живущих одной лишь целью. Местью существам, подобным проклятому уроду, который надругался над ней, разрушил всю её жизнь — как ни молила она его о пощаде. Такие женщины будут соблазнять, затягивать в сети, а потом — медленно, с наслаждением уничтожать тебя. И для этого необязательно убивать. Просто лишать постепенно всего, что тебе дорого… К счастью, такие Бенджамину никогда не встречались. Мало всё же среди женщин столь сильных и коварных. А на том астероиде таким просто не выжить. Непокорных там убивают быстро. Если повезёт… Уже тогда, в тридцать два года, он понимал: стоит ему щёлкнуть пальцами — и любая женщина, любая девушка готова будет отдать ему всю себя. Сначала просто поддаваясь очарованию, а потом тая, млея от его нежности. Нежности, которой научился он благодаря своим родным женщинам… Каждая такая связь была бы разрушенной женской судьбой… Сколько было бы после всего слёз — или, ещё хуже, рыданий у самых его ног с мольбами не уходить, не оставлять, не лишать смысла жизни? «Я всё сделаю, только не…» И ведь правда на всё готовы — даже на то, от чего их выворачивает. Ради того лишь, чтобы он хоть иногда уделял им внимание. А для него внимания достойны только те, кого он любит. Те, к которым он прикипел сердцем. У которых знает каждый потаённый уголок души. Каждую родинку на теле… Так случилось. И этого уже не изменить… Но так ли страшно то, что неизбежно должно было случиться? Элен, София, Аманда… Три женщины, которые никогда не будут искать себе мужа, потому что супружеские обязанности навсегда стали для них мучениями, пыткой. Но которые, словно путник, исстрадавшийся под знойным солнцем пустыни, жаждут, жаждут и жаждут ласки. Нежных прикосновений рук и губ… Так случилось, что он изучил тела Элен и Софии досконально. Увы, много времени понадобилось ему, чтобы понять их беду, их муки. Сколько раз он брал их, не спрашивая, нужно ли им это… Слава Богу, перед Амандой он чист. Но тогда, в день их первой встречи, ему довелось смотреть на неё, ничем не прикрытую, и прикасаться к ней, чтобы помочь. Чтобы убедиться, что на её теле нет серьёзных ран, и смыть с этого хрупкого, всё равно сильно изувеченного тела всю грязь и кровь. И она не забыла этого. Кожа её помнит его прикосновения. И не может без них… Когда Рут немного подросла, но Даниэла ещё не носила под сердцем Эстер, Бенджамин позвал всех четырёх своих любимых — по-разному, но одинаково сильно любимых — женщин, и они вместе пришли к решению, которое сделало счастливыми их всех. В первый раз было так. В спальню к супругам пришла Элен. Элен, которая всегда трепетала от счастья, когда Бенджамин не овладевал ею, а просто гладил покрывающие всё её тело шрамы и прикасался к ним губами. И прижимал её к сердцу, чтобы она могла почувствовать обнажённой кожей его тепло… София и Аманда не возражали, чтобы Элен была первой. Знали, умницы, что из всех троих именно ей это нужно больше всего. Тогда он не сумел продержаться и минуты, но Элен всё равно сияла от счастья. А когда она, одевшись, ушла, Бенджамин и Даниэла остались вдвоём… Когда подрастала Эстер, Бенджамин уже мог понемногу, по минуте, дарить тепло и ласку всем троим по очереди. Первой, по сложившейся уже традиции, всегда была Элен. Потом София, за ней Аманда. А когда она, счастливая, одевалась и уходила, наставало время таинства, принадлежащего лишь супругам. Постепенно минута счастья для каждой из его названых сестёр превращалась в две… три… Что же будет дальше, Бенджамин? Неужели стареешь? Пусть так. Когда тебя окружают родные люди, не только стареть — умирать не страшно. Только вот старым он себя пока что никак не чувствует. Всё такой же полный сил и надежды на много-много светлых дней впереди. Только бороться с чудовищем, сидящим внутри, становится всё легче. Это ли не блаженство? Не высшая ли радость, не истинное счастье — когда у тебя есть время, чтобы доставить наслаждение любимой жене? Когда тебя не разрывает на части дикая, необузданная страсть, будь она тысячу раз неладна? А когда Бенджамин смотрит в глаза Элен, или Софии, или Аманде в минуты наивысшего для них счастья, — это счастье переполняет и его. Перетекает в него — несмотря на то, что не становятся их тела одним целым. Такое простое счастье… Счастье, которое можно ощутить кожей… Элен, когда он гладит её обезображенную шрамами спину, прижимается к нему крепко-крепко. Срывающимся шёпотом повторяет его имя… София беззвучно плачет от счастья, когда Бенджамин покрывает поцелуями её хрупкие плечи и грудь. Она чувствует, что нет страсти в этих нежных прикосновениях губ. Точно так же он целовал своих крошечных дочерей, когда вместе с Даниэлой купал их. Аманда… Из подростка-заморыша выросла настоящая красавица. Но не познает уже никто этого чудесного женского тела. Навсегда лишили её желания бездушные уроды, которым доставляет удовольствие мучить слабейших существ. Прикасаться к себе она позволяет лишь ему, Бенджамину. Лишь его руки не причиняют ей боли, не пробуждают кошмарных воспоминаний. Аманда всегда гладит его лицо. Нежно-нежно — словно мама, которая ласкает своего крошечного малыша — проводит ладошками по светлым с заметной уже сединой волосам. А он берёт эти ладошки в свои, прижимается к ним губами… А потом к беззащитным белоснежным плечам и шее… А она гладит его спину — словно хочет снять с неё всю тяжесть ужасных ошибок прошлого. Приникает губами к рукам, которые когда-то несли её в ванную, чтобы омыть, а не причинить боль. И дарили ей всегда лишь нежность… — Бенджамин… — шепчет она каждый раз, когда он уже помогает ей одеться. — Ангел Бенджамин… А потом ясно-голубые глаза встречаются с полными трепетной ласки серо-зелёными. Его рука проводит по мягким, густым пепельным волосам. У Наоми они такие же… — Ангел Бенджамин… — одними губами произносит девочка, когда он, отпустив её руку, вот так же гладит по волосам. С его плеч будто сваливается неимоверно тяжёлая гора… Они с Наоми и Нуреддином уже подходят к дому. На крыльце их встречают весёлые София и Элен… Скоро Бенджамин и его сын придут к Даниэле. Как там её не родившаяся ещё малышка? Всё ли в порядке? Надо верить… Найрият говорила, что родится девочка. И всё будет хорошо… И они с Даниэлой уже договорились, как назовут её…