Strip club Singularity

      Самые разные мысли пронеслись в головах зрителей, когда они увидели на сцене большой стол и меловую доску. Некоторые были озадачены тем, что они заменили привычные шесты, большинство же уловило их смысл; младшие особенно обрадовались, когда поняли, какое шоу их ожидает. Тем более, когда они увидели женщину, которая исполняла роль «учителя». Одетая в черный жилет поверх белой рубашки, юбку-карандаш, чулки и туфли на высоких каблуках, волосы убраны в тугой пучок, а лицо украшают очки, Мурасаки старалась не краснеть, когда выходила на сцену и встречала взгляды всех присутствующих. «Жаль, что я не смогла сохранить за собой роль библиотекаря. Ну, скорее, я бы предпочла не делать этого вообще…» Роль, требующая такого внимания со стороны людей, как роль учителя, была не тем, чего бы хотела робкая писательница, но, увы, было решено, что она будет хорошо играть с её книжной внешностью. Стараясь сохранять спокойствие, несмотря на тяжелый груз всеобщих взглядов, она подошла к меловой доске и повернулась к ним спиной, позволив своему лицу на мгновение показать смущение, которое она испытывала. Взяв кусок мела, она начала писать, её руки были твёрдыми, несмотря на нервы, когда она аккуратно и элегантно написала на доске слово «похоть». «Обнаженная», «дразнить», «чувственный» и другие подобные слова были тщательно выписаны, ассоциативные идеи, которые они вызывали у аудитории, медленно приводили их в возбуждение. Такие слова, как «пышногрудая» и «пухлая», начали всплывать, когда Мурасаки потянулась к своей юбке, расстегивая молнию на боку. Написав «деторождение», она опустила юбку, позволив ей упасть на пол и обнажив стринги и подвязки, которые оголяли и обрамляли ягодицы, которые она тут же описала на доске как «упругие» и «эластичные». Отведя бедра назад, она медленно покачивала ими из стороны в сторону, лаская руками заднюю часть ноги, разминая и ощупывая свою задницу, её обильная плоть переливалась между пальцами, пока она писала слова «горб» и «колотить». Провокационные жесты и слова великолепной писательницы заставляли её «класс» кричать, что выдавало истинную глубину их развратных мыслей. Они жалели, что у них нет такой же привлекательной учительницы, гадали, были ли слова на доске просто дразнилкой или выражением её собственных желаний, их разум был одурманен похотью, которую она им внушала. Проклятие, наложенное на нее старым учителем магии, никогда не заставляло Мурасаки чувствовать себя так неловко, как сейчас. В то время как другие Слуги могли бы просто игнорировать их реакцию или делать вид, что они просто увлечены своим представлением, она была вынуждена остро осознавать, какие извращенные мысли она им внушала. Свекольно-красная и ошеломленная, она бездумно продолжала своё выступление, шлёпнув себя по заду и уронив кусок мела, которым пользовалась, затем отступила назад, сделала глубокий вдох и подошла к своему столу. Впервые с начала занятий учительница встала лицом к аудитории и положила руки на край стола. Покачивая и вращая бедрами, она потянулась назад, чтобы зацепить пальцем одну из подвязок, растянула ее, а затем отпустила, чтобы она ударилась о ягодицу. Наклонившись вперёд, она прижала свою огромную грудь к столу и начала двигать телом вперёд-назад, вызывая тем самым комментарии со стороны восторженно аплодирующих зрителей. Поза, в которой она находилась, и движения, которые она совершала, приводили ее зрителей в бешенство. Те, кому посчастливилось иметь привлекательную учительницу во времена своей гормональной юности, много раз представляли себя в подобной ситуации, поэтому увидеть, как такая красавица воплощает их желания, было просто воплощением мечты. Конечно, даже те, кто этого не делал, могли оценить её шоу, жаждая возможности воплотить то, что подразумевали ее движения, в реальность, а не в простое представление. «Ававава. Я… я не какая-нибудь дешевка, которая могла бы сделать это! И я уверена, что твоим учителям тоже не понравится, что ты о них думаешь!» Несмотря на свои внутренние протесты, Мурасаки только поддержала их мысли, а не отмахнулась от них, подняв одну ногу на парту, облокотившись на один из её углов. Встав на него, она уперлась бедрами в край, её большой пышный зад покачивался, а люди возбужденно аплодировали, и она покраснела от своей непристойной демонстрации, совершенно неподобающей той роли, которую она играла. Сделав еще несколько толчков, она слезла со стола и прошла за доску, снова взяла кусок мела и написала на нем. Прошло время, и «класс» начал проявлять беспокойство, только чтобы снова начать орать и кричать, как на доску был наброшен черный жилет, за которым вскоре последовала белая рубашка, в то время как писательница продолжала свою работу над доской. Через мгновение она вышла из-за меловой доски, теперь уже в одних трусах и очках, и схватилась за край доски, чтобы развернуть ее. «Кривоногий», «Нубийский», «Сексуальный», «Фигуристый», «Оплодотворение», «Возьми меня», «Климакс». — тщательно написанные слова с таким подтекстом заполнили темно-зеленую поверхность, перемежаясь сердечками и следами губной помады. Работа их «учительницы», конечно, помогла её «ученикам» настроиться на нужный лад, хотя это было не более чем удобное изложение мыслей, которые вызывал у них вид обнаженного тела Мурасаки. С ног до головы ее кожа была бледной и безупречной, изгибы её тела были настолько изобильны, что казались почти нереальными. Некоторые зрители все еще не могли поверить, что её грудь настолько массивна, как предполагала её облегающая одежда, даже когда она была выставлена напоказ, напрягаясь против черного кружевного бюстгальтера. Несмотря на нервозность, выражение ее лица оставалось достойным и профессиональным, что только усиливало их желание унизить её ещё больше. Услышав такое подтверждение того, что её выступление вызвало желаемую реакцию, писательница-интроверт не знала, гордиться ли ей своей привлекательностью или стыдиться своего бесстыдства. Решив, что размышления на эту тему ни к чему не приведут, Мурасаки подошла к столу и, наклонившись над ним, с маняще свисающими вниз упругими сиськами, забралась на него сверху. Выпрямившись, она заложила руки за голову и медленно покачивала грудью из стороны в сторону, распуская тугой пучок, в который были уложены её волосы, и позволяя длинным шелковистым локонам упасть за спину, когда она закончила, и всякий образ приличия полностью исчез. Поглаживая изящную шею, она провела руками по выраженному изгибу огромных грудей, не спеша ощупывая и сжимая их, чтобы продемонстрировать их упругость, а затем продолжила спускаться вниз по животу. Остановившись на мгновение на своей промежности, она подняла одну ногу, отшвырнула каблук и ступила на стол, нежно массируя внутреннюю часть толстого бедра, чтобы расстегнуть подвязку. Медленно сняв чулки, Мурасаки повернулась, чтобы сесть в профиль к своей аудитории, расстегнула вторую подвязку и сняла свою пару, затем раздвинула голые ноги так широко, как только могла, откинув верхнюю часть тела назад и выпятив промежность. Просто увидеть такую великолепную женщину в столь непристойной позе было бы достаточно, чтобы сделать день любого человека. Видеть её в таком виде после того, как она разделась с надлежащим и строгим видом учительницы, её милое лицо, очаровательно выдающее смущение, которое она испытывала все это время, было просто слишком хорошо. Непристойные слова, написанные на доске, отражали мысли и чувства зрителей, которые дико аплодировали и требовали продолжения, надеясь, что она дойдет до конца. Она думала, что уже привыкла к этому, но на самом деле невозможно привыкнуть к тому, что ее заставляют выслушивать мысли людей вслух, особенно когда они так резко и откровенно направлены на нее, и особенно когда она находится в такой компрометирующей ситуации. «Если ничего другого не остаётся, они станут хорошим материалом для исследований, если я когда-нибудь напишу роман для взрослых…» Засунув пальцы по обе стороны трусов, Мурасаки потянула их вверх, отчего трусы задрались до самой промежности и едва прикрывали ее. Сомкнув ноги, она повернулась спиной к «классу» и, зацепив указательным пальцем тонкую заднюю часть стрингов, медленно потянула их в сторону, а другой рукой провела между ног. Когда стринги были оттянуты от её ягодиц, ее рука обхватила их, чтобы скрыть от посторонних глаз, её голова повернулась назад, чтобы посмотреть на свою аудиторию, не нуждаясь в каком-либо повествовании, чтобы сказать ей, о чем они думают, их развратные выражения сказали всё. Дав им еще несколько мгновений, чтобы передать в памяти непристойный образ, который она представила, застенчивая писательница поправила стринги на месте и отошла от парты. Подойдя к меловой доске, она стерла все непристойные слова, написанные на ней ранее, и написала последнее сообщение. При этом она расстегнула лифчик и сняла его, бросив на стол, чтобы все знали, что она теперь топлесс, а затем сняла трусы, разбросав их под доской. Когда зрители пришли в ярость и умоляли своего «учителя» выйти, она схватила верхнюю часть меловой доски и перевернула ее, позволив им на мгновение увидеть ее обнаженную форму, одной рукой прижимая огромные сиськи, а ногами прикрывая промежность. Быстро уходя со сцены, она оставила им несколько напутственных слов: «Непослушные ученики получат особые уроки. Приходите ко мне в задние комнаты для долгой, тяжелой, энергичной учебы». Оказавшись за занавесом, Мурасаки смогла лишь обнять свою обнаженную фигуру и свернуться в клубок, издавая потрясенные «авас». «Подумать только, я только что это сделала… Такого книжного червя, как я, нельзя заставлять общаться с таким количеством людей одновременно… если это всего лишь один человек, то все может быть нормально, но…» Её голова кружилась, а из ушей шел пар, ей нужно было время, чтобы прийти в себя, прежде чем перейти к своему «шоу». «…по крайней мере, с этим я могу справиться достаточно хорошо, фуфуфу».