Рейс 815

1994 год. 28 апреля. Майами.

      Новенький семьсот сорок седьмой Боинг ласково коснулся дном мягких, словно завитушки сахарной ваты, пушистых и ледяных облаков. Последние секунды пассажиры и Эмма вместе с экипажем наблюдали, как солнечные лучи завораживающе рассыпались по ним золотыми искрами, а затем нос судна занырнул в облачную толщу и погрузился в непроглядную молочно-белую дымку. Наступил самый опасный этап полёта — посадка. Полностью вслепую, где единственные помощники — это навигационные дисплеи и радиолокация аэропорта. Кабина теперь мерцала не из-за ослепительного заката, а потому, что в полумраке светились сотни кнопок зелёными огоньками.       — Американские авиалинии пять три семь восемь, башня Майами, ветер сто, скорость четыре узла, видимость — тысяча метров в тумане. Взлетно-посадочная полоса 09, разрешение на посадку получено, — донёсся шипящий голос диспетчера в наушниках.       — До тысячи, курс ноль девять ноль, Американские авиалинии пять три семь восемь, — сосредоточенно ответила Свон в микрофон, как командир борта. Она проверила показатели предела угла наклона глиссады, отключила связь до следующего сообщения, протёрла глаза от усталости и сообщила второму пилоту — кстати, тоже девушке, Лане:       — Заходим точно по графику, прямо на осевую линию. Снижаемся по идеальной глиссаде на девятую полосу.       — Принято. Начинаем посадку, — отрапортовала Лана, поправляя фуражку.       Обычно для Эммы посадка была самым куражным и увлекательным моментом — особенно с её стажем, уже перевалившим за восемнадцать лет. Но сегодняшний полёт выдался особенно напряжённым, и она чувствовала себя зверски уставшей — буквально валилась с ног. Мало того, что она была за штурвалом почти десять часов (её самый длинный полёт в жизни!), так ещё и отсутствовала дома рядом с Киллианом и их любимой пятилетней дочкой Мирандой целых два дня. Даже успела погулять по Парижу и сфоткаться возле Эйфелевой башни — и всё бы ничего, но сейчас она страшно опаздывала на выступление в детском саду. До него оставалось каких-то сорок минут.       И за это Свон ощущала особенно колючую вину, словно зудящую иголку в боку. Это было не просто утренник, а неимоверно важный спектакль для крошек, которые они готовили несколько недель и на который всех родителей настоятельно просили прийти, а Эмма опять рисковала его пропустить. Ее родители были с ней в каждом значимом моменте, а её собственная дочь всё чаще росла без неё: с Киллианом, у которого график был более нормированный, а полеты — недалекие от суши, у Тиффани с Коди, с няней или бабушками с дедушками…       После разборок с федералами Эмма смогла съездить к своей семье и познакомиться с родителями Киллиана, рассказав им все эту длинную, как целая жизнь, историю. Всё-таки забрать машину и увидеться с подругами, едва не доведя их своим появлением до инфаркта и приступа истерики, а уже через четыре месяца пригласить их на свадьбу.       Ее жизнь наконец-то наладилась — путешествия, учеба, тусовки с друзьями и абсолютно новый мир, где Эмма не нужно было бороться за каждый свой шаг. И только через три года у нее зародилась мысль: почему бы не подарить эту счастливую жизнь ещё одному человеку? Эмма отлично помнила слезы счастья, когда увидела результаты УЗИ с дочерью, мечтала о том, как будет проводить с ней много времени и станет ей лучшей подругой.       Но что-то определенно шло не так. В её буднях Свон почти не присутствовала, даже учитывая то, что он практически не брала международные рейсы. Только по выходным — и то не всегда. И вот она разрывалась постоянно: между семьей, друзьями и любимой работой.       Более того порой казалось, что из Джонса отец лучше, чем из нее мать. Сегодня всё усугублялось тем, что Киллиан тоже должен был быть в небе. А значит, если не повезёт — Миранда останется на утреннике совсем одна. И наверняка им это не простит.       Эта мысль резанула особенно больно. Но Свон силой воли заставила себя сосредоточиться, отбросив противные мысли. До Майами оставалось меньше получаса. А впереди — два заслуженных выходных. Она ещё успеет всё наверстать. Главное — посадить самолёт.       — Скорость стабильна. Снижение — восемьсот пятьдесят, — спокойно доложила Лана, даже не моргнув. Она сидела выпрямившись, с тем самым сосредоточенным лицом, которое выдаёт старших курсантов ещё в симуляторе: уверенность без сантиментов.       — Приняла, — кивнула Эмма, не отрывая взгляда от навигационного дисплея. — Глиссада в норме, VREF держится. Ветер ровный. Закрылки?              — Выпущены на тридцать. Шасси — вниз и зафиксированы.       — Чек-лист на посадку завершён, — Эмма коротко коснулась клавиши подтверждения и облегченно выдохнула.       Перед ними всё так же стелилась мутная, белёсая пустота — небо исчезло, горизонт растворился. Только тусклые зелёные огоньки приборов да тихий скрип элементов управления напоминали, что они всё ещё в воздухе, а не зависли где-то в комке сахарной ваты.       Эмма помнила, как поначалу волновалась, выходя на рейсы — сразу после лётной школы, которую, к слову, оплатило ей ни кто иной, как ФБР. Но быстро адаптировалась. Ещё бы! После неуправляемых железных корыт с крыльями, после старого отцовского кукурузника, который держался в воздухе исключительно на одном добром слове покойного деда, современные «Эйрбасы» и тяжеловесные «Боинги» казались послушными ласточками.       Да, теперь было страшнее. Ответственность в разы выше. Здесь она отвечала не за свою бедовую задницу в истребителе, а за жизни сотен пассажиров.       Объективно — могла ли Свон ещё восемь… нет, тридцать восемь лет назад представить, что однажды станет командиром такого громадного и капризного мастодонта? Абсолютно точно — нет. Да и представить, что перемещение во времени не просто вытащит её из ада, но ещё и подарит настоящую жизнь — мужа, работу, друзей, дочку… Тогда, в 1956-м, она и помыслить не могла, что судьба вывернется вот так.       — Белая каша, — буркнула Лана, склонившись вперёд. — Словно не садимся, а ныряем в молоко.       — Зато тёплое и флоридское, — устало усмехнулась Эмма. — Доверься приборам. Они не врут.       — Мы и сами почти приборы, — пробормотала та, словно про себя.       — Нет, — покачала головой Свон. — Мы те, кто сажает железные коробки, когда всё остальное отказывает.       В подтверждение её слов самолёт слегка повело вправо — лёгкий рывок, тут же отработанный автопилотом. Лана ничего не сказала, только медленно выдохнула и поправила фуражку — у неё это был какой-то нервный ритуал успокоения, будто так она удерживала равновесие в небе и в душе. Она вообще частенько чего-то пугалась — всё-таки была в авиации недавно, особенно в сравнении с закалённой Свон. Особенно после посадки в поле горящего истребителя с двумя подбитыми двигателями, но об этом она, пожалуй, умолчит. Впрочем, в летной школе задавались теми же вопросами.       Почему она все знала? Понимала преподавателей с полуслова и сама практически могла читать лекции по теории? Очень быстро разобралась с управлением и хорошо сдавала симуляторы? Почему у нее такие большие и сильные мышцы? Она как будет военная!       Там к ней, на удивление, относились с уважением, чего совсем не было в пятидесятые, хотя были некоторые скептики, однако их сомнения моментом отпадали, когда Свон начинала с ними говорить и подтверждать компетентность. Никто в летной школе не мог смекнуть, по какой причине какая-то внезапно свалившаяся на них девчонка схватывала всю информацию на лету, пока у остальных студентов закипала голова на пресловутой физике.       Только Свон не раскрывала никому свой маленький секретик, заставляя остальных строить конспирологические теории, — за ее спиной всего лишь-то десять лет летного стажа, а эту базу она еще в начале пятидесятых щелкала, как орешки.       — Пятьсот футов, — отчеканила она спустя секунду. — Решение — через тридцать.       — Принято. Готова к ручному управлению.       Эмма перевела руки на штурвал, чувствуя под пальцами живую вибрацию — не рывки, а скорее пульс, биение машины. Пальцы словно вспоминали сотни посадок — в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Далласе, Лондоне… Но сегодня всё было по-другому. Сегодня дома ждали.       — Минимумы, — отрапортовала Лана.       — Вижу огни, — тихо, но твёрдо произнесла Эмма. — Продолжаем.       И действительно: сквозь туман прорезались слабые, как свет далёких маяков, огни полосы — будто кто-то зажёг для неё гирлянду прямо над океаном. Прямая линия, зовущая домой.       — Красиво, капитан, — уважительно бросила Лана, не сводя глаз с полосы.       — Я спешу на утренник, — усмехнулась Эмма и отсалютовала. — Тут без вариантов.       Триста. Двести. Сто футов. Пятьдесят. Она едва ощутимо задрала нос самолета, что идеально вписался в полосы: не отскочил от нее и не врезался, а мягко коснулся сначала задними шасси, а потом передними. Тридцать, двадцать, десять. Колеса со скрежетом коснулись земли, и самолет еще несколько сотен футов катился по инерции. Пока Эмма и Лана останавливали его, из салона доносились обрывки аплодисментов, которые каждый раз сильно грели их сердца.       — Дамы и господа, добро пожаловать в солнечный Майами! Мы благополучно приземлились. За окном сейчас восемьдесят шесть градусов по Фаренгейту. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах с пристёгнутыми ремнями до полной остановки судна и отключения сигнала «пристегнуть ремни». Благодарим вас за полёт с авиакомпанией Американские авиалинии. Хорошего дня! Спасибо, что были с нами, и надеемся снова увидеть вас на борту, — сообщила в динамики Эмма и облегченно выдохнула, откинувшись на сидение.

✈✈✈

      В детском саду царила настоящая суета: родители сновали туда-сюда, мешая воспитателям вопросами, где можно сесть и когда начнётся выступление; кто-то пытался унять взволнованных детей, другие — помогали с последними декорациями. А некоторых из ребят отправили собирать разбросанные игрушки. Одним словом — подготовка шла полным ходом.       Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и в проходе показались Коди и Тиффани. Как только Миранда увидела их, тут же бросилась к ним вместе с Габби — своей подругой и по совместительству дочерью Пейджей.       Рэнди, как ласково звал её Киллиан, вцепилась в Тиффани, обняла крепко-крепко и тут же высунула голову в коридор в надежде увидеть родителей. Но коридор был пуст. Опять.       Внутри кольнуло неприятным чувством, подступившим к горлу. В свои пять лет Миранда ещё не до конца понимала, что это — обида, тревога, зависть?       — Коди, Тиффани, а почему вы успели, а мои мама с папой — нет? — грустно спросила она, задрав голову, и снова выглянула за их спины. Ни звука шагов, ни силуэтов.       — Малыш, конечно, они придут, — мягко ответила Тиффани, погладив её по щеке. — Миранда Свон Джонс, ты знаешь, как сильно они тебя любят. Просто они очень много работают, чтобы у тебя было всё-всё. Иногда приходится чуть-чуть задерживаться. Но пропустить твой праздник? Ни за что!       — Но вы не опоздали… вы никогда не опаздываете, — пробормотала Рэнди и быстро сморгнула предательскую слезу.       — Нам просто повезло с графиком, а сегодня ещё и выходной, — объяснил Коди, присев перед ней на корточки и аккуратно потрепав за ухо. — Не волнуйся, они придут. Вот увидишь.       — Мам, пап, пошли! Все уже садятся! А ты, Рэнди, не грусти, — обрадовано закричала Габби, обняла подругу и всучила ей в руки любимого единорога. — Срочно дружеские обнимашки!       Миранде ничего не оставалось, кроме как пойти и сесть вместе со всеми, дожидаясь семи часов. Она все еще косилась на радостную Габби и вдруг совсем не захотела выступать. Её плечики опустились, взгляд стал хмурым, и она тихо считала минуты. Как назло, рядом оказался Зак — главный детсадовский забияка. И ни одного свободного места подальше не было.       — И что, правда твои родители лётчики? Лётчики-налётчики, — задирался он, высунув язык. — Я не верю!       Миранда прищурилась, но сдержалась — ещё бы немного, и дала бы ему по лбу. С достоинством подняв подбородок, она процедила:       — Они настоящие пилоты. И в сто раз лучше твоих. Они придут, вот увидишь!       Зак со злорадной насмешкой поглядывал на нее, а Рэнди все больше смотрела сдвигающиеся к семи стрелки. И никого не было. Совсем. Ну не могли же они ее тут бросить?       А вдруг с мамочкой и папочкой что-то случилось?       От этой мысли она чуть не расплакалась и вытерла слезы маленьким кулачком — благо это заметила Тиффани и забрала к себе на колени, по-матерински утешая. И вот уже начались аплодисменты и импровизированные кулисы разъехались, а на сцене появилась воспитательница с торжественной речью. Миранда осмотрелась вокруг еще раз: все были с родителями. Хотя бы с мамами.       Зак всё ещё ехидно ухмылялся, а у Миранды уже тряслись губы. Слёзы наворачивались на глаза — всё внутри будто сжалось в тугой узел. Рядом весело болтали дети, вспышки камер слепили глаза, а на сцене воспитательница с воодушевлением объявляла начало праздника.       — Говорил же, врёшь! — снова прошипел Зак. — Придумала себе пилотов!       — Да я не вру! — вскипела Рэнди, но голос сорвался, задрожал.       Как вдруг двери неожиданно распахнулись, и Миранда вместе с Заком разинула рот.       В проеме застыли ее запыхавшиеся мама и папа.       В настоящих лётных кителях. Чуть растрёпанные, с торопливо расстёгнутыми воротами. Лётные нашивки блестели на груди, а за спинами, казалось, всё ещё слышен гул турбин. Эмма скинула фуражку под руку и перевела дух, откидывая с лица прядь волос.       — Простите, мы опоздали! — громко сказала она. — Только с рейсов.       Киллиан рядом кивнул, цепляя взглядом маленькую фигурку дочки в глубине зала.       — Летим прямиком к самой важной девочке на свете, — добавил он с улыбкой, сразу подмигнув Рэнди.       Все обернулись. Кто-то ахнул. Даже воспитательница на сцене на секунду забыла, что собиралась говорить.       А у Рэнди дыхание перехватило — от восторга и сладкого чувства триумфа, и спустя секунду она уже сорвалась со стула и понеслась так, как никогда не бегала — слёзы катились по щекам, но теперь уже совсем другие.       Эмма опустилась на колени первой — и в тот же миг девочка с разбега влетела ей в объятия.       — Мамочка! Папочка! — выдохнула она. — Я думала, вы меня бросили и забыли.       — Прости, малыш. Я так старалась успеть. Я летела к тебя из Парижа. Десять часов, можешь себе представить? — прошептала Эмма, крепко прижимая дочь к груди и целуя в лоб. — Но мы всё равно здесь. Мы с тобой.       — Всегда. Мы просто немного подзадержались в облаках, — добавил Киллиан, обнимая их обеих. — Доченька, а я ловил сегодня очень плохих людей, чтобы ты спала спокойно. Я тебя очень люблю. Не плачь, солнышко. Мы же пришли к тебе, и ты сейчас выступишь лучше всех.       Зак в сторонке прикусил язык, втянул голову в плечи и уже ни слова не сказал.       А в зале начались аплодисменты — не только для воспитательницы, но и для семьи, которая, несмотря ни на что, всегда держится друг за друга.       Праздник начался. Дети путались в словах, кто-то забыл, когда выходить, кто-то держал сцену с таким видом, будто выступал на Бродвее. Рэнди тоже вышла — немного взъерошенная, чуть покрасневшая, но гордая. А в первом ряду её родители сидели рядом, как и должно быть.       Мир для нее снова стал целым.       Эмма не сводила с нее глаз, чувствуя, как постепенно отступает весь сжатый за день ком — адреналин, вина, спешка, усталость. Она успела. Просто успела.       Киллиан молча сжал её руку, не отрывая взгляда от сцены. Они оба могли посадить горящий истребитель, выдержать перегрузки, не спать сутками и спорить с самыми высокомерными командирами, даже месяца бегать от ФБР. Но вот этот вечер — со смятой аппликацией в руках дочери, с детским хором и бумажными цветами на стенах — был самой трудной, самой важной и самой нужной посадкой. Они оба знали, что едва не пролетели мимо самого важного — и это не рейс, не карьера, не расписание. Это — Рэнди, вытянувшаяся перед залом, зачитывающая кривоватый стишок о весне.       И слава небу — они успели.