Непослушный послушник

Федя проснулся от непривычного ощущения продирающего до костей холода. В его покоях во дворце было всегда хорошо натоплено, а царь Иван вообще ненавидел промозглость - она напоминала ему годы сиротского детства, когда они с братом нередко оставались одни часами в холодном тереме - и приказывал холопам топить, что есть мочи. Басманов поежился и открыл глаза. Вместо привычной роскоши его окружали серые каменные стены. От сна на жесткой лавке болело и ломило все тело. Он не сразу сообразил, где находится, но постепенно в голове выстроились события, которые и привели его сюда. *** Ивана Васильевича часто одолевали периоды меланхолии и усиленного духовного поиска. Иногда это начиналось внезапно. Еще вчера царь пировал и развлекался, радуясь жестоким забавам своих подданных и даже поощряя их, и тут вдруг выгонял всех и начинал усердно молиться и каяться. «Прекратим блудодейство окаянное! Воззовем ко Господу!» Надевал власяницу, часами стоял перед иконами, шепча что-то себе под нос, широко крестился. Взгляд его при этом становился полубезумным, и никто, кроме самых близких, не рисковал к нему приближаться. Басманов хоть и был в числе этих ближников, но настроения такие у государя сильно не любил. Приходил конец пирам, забавам, вместо поездок на охоту и веселых прогулок начинались паломничества по монастырям, посты становились строже, службы дольше. В опочивальню он Федьку не звал, да и отдалялся от него, считая связь их греховной и каясь в том сугубо. Хоть и выучился Федя за годы их близости тому, как ловко манипулировать царем, и знал все его привычки, но в такие моменты самообладание нередко оставляло его: страшно было, что вот возьмет да и отошлёт государь от себя навсегда. С глаз долой — из сердца вон. Государь привык уже к всегдашнему присутствию своего любимца, но на богомолье его с собой не брал, не желая лишнего искушения. Федору бы радоваться, что не надо облачаться в рубище и тащиться вслед за помазанником Божьим по монастырям, но во дворце без Ивана ему скоро становилось скучно. Дружбы близкой по статусу своему он ни с кем не водил, общество родителей да стремянного Демьяна приедалось. А ночами скучал он по царевым сильным рукам, по ласкам его горячим, да так, что хоть на стенку лезь. И каждый раз с нетерпением ждал его возвращения, изводя всех окружающих. Но сейчас было другое дело. После давешних слов нищего на паперти и страшного явления в храме Ивана Васильевича посетило особо тяжкое осознание скорбного своего несовершенства в глазах Всевышнего. А более всего он тяготился тем, что и Федьку тащит за собой в адскую бездну. «Сам грешник, так и юношу невинного ко греху склонил, — корил он себя, — забрал из дома отчего себе на утехи, душу его погубил ангельскую. А ведь кому еще, как не мне, о его духовном преуспеянии радеть?» С этими мыслями и засобирался Иван Васильевич прямиком в монастырь, да не то, чтоб в ближний какой, в роскоши, подобающей опекаемому двором царским, а в дальний, заштатный, в коем аскеза и самоограничение были не словесами, в молитвах нареченными, а нормой и обрядом всегдашним. И - эка невидаль - велел и Федьке с собой собираться. Басманов и обрадовался, и опечалился, и встревожился одновременно. Впрочем, дело его было подневольное. Дорога была тяжелая, длинная, не в один день. Приехали, когда уже ранние зимние сумерки опустились на святую обитель, да вместо отдыха — сразу на вечерню четырехчасовую. Игумен засуетился, не ожидал столь высокого паломника, но Иван Васильевич строго приказал никоим образом его не выделять, ибо приехал душу смирить да плоть укротить. В трапезной царь сел скромно, вместе со всей братией и ел простую кашу с луком да с ломтем ржаного хлеба, как и все. Федька хоть и поморщился презрительно, но делать было нечего, да и голоден был с дороги, так что и он последовал примеру государя. После трапезы и благодарственной молитвы царь удалился, перекрестив Феденьку на сон грядущий, и велел ему слушаться распоряжений. Молодой монах поманил Басманова за собой, повел темными переходами, освещая дорогу дрожащим пламенем свечи и отворил дверь в мрачную вымороженную келью. Федька заглянул внутрь: — Мне что же, в этой конуре ночевать!? — он уже был зол и на царя с его паломничествами, и на Демку, который после трапезы невесть куда запропастился, и на весь этот монастырь, и гнев его обрушился на ни в чем неповинного монашека. — Ты разумеешь ли, кто я!? — Не гневайся, батюшка, — монах в испуге поднял на Басманова красивые печальные глаза и Федька заметил, что за притворным смирением блеснуло и любопытство, — не благословляется нам с паломниками разговаривать. Располагайся тут покамест, — он поставил свечу на грубо сколоченный деревянный стол у окна. — Стремянного моего ко мне, быстро! И вещи принести! Как я по твоему должен ко сну устраиваться?! — все кипятился Федор. — Не велено, не серчай, боярин, — быстро пробормотал монах и юркнул в темноту, оставив злого Федьку в одиночестве. Делать было нечего и, чертыхаясь себе под нос, не стесняясь стен святой обители, Басманов прямо в одежде завалился на лавку и заснул крепким юношеским сном. Сквозь сон Федор услышал звук закрываемой двери, но сил встревожиться у него уже не хватило. *** Выглянув в узкое оконце, Басманов заметил, что уже вполне рассвело, а, значит, и утренняя служба закончилась. Он кинулся к двери, однако, она была закрыта снаружи. Тут Федька с ужасом вспомнил о привычке Ивана Васильевича запирать неугодных жен в монастырях, и с силой забарабарил в дверь. Немало времени прошло до тех пор, как с противоположной стороны двери послышались шаркающие шаги, звон ключей, скрежет засова, и, наконец, тяжелая дверь со скрипом отворилась. - Что, сынок, тарабанишь?- хмуро приветствовал его старый монах. - Чего заперли, ироды? — вчерашняя злость закипала в душе Федьки с новой силой, — Воды мне теплой, умыться, да к Ивану Васильевичу отведи! Гневаться будет, что на службу не разбудили! - Так уехал Иван Васильевич, — старик тоже оглядел Федьку с любопытством, как и давешний монашек. Смысл сказанного не сразу дошел до сознания Басманова. Побледневшими губами он прошептал: - Что!? - На рассвете еще отбыл, — пожал плечами монах. Страшные мысли оглушили Федора. Вот и случилось то, чего он боялся. Верно, после того случая в храме не желает Государь такого грешника рядом держать. Неужто опала?! Гнить ему теперь в этом монастыре?! Не приведи Господь! Матушка и батюшка не переживут того… «Вот и доплясался», — пронеслось в голове у Феди.