Непослушный послушник

Однако вскоре дело прояснилось. Старый монах по-доброму посмотрел на растерянного и побледневшего Федьку, погладил отечески по руке. Руки у монаха были мозолистые, натруженные. — Ну, чего приуныл, соколик? Уныние — грех! Отец Тихон велел тебя, как проснешься, к нему отвести. То настоятель наш. — А меня брат Онуфрий звать, — продолжал словоохотливый старец, ведя Федьку по запутанным монастырским галереям и лестницам, — тебя-то как величать, добрый молодец? — Федором… — недовольно буркнул Басманов себе под нос. Добрым он сейчас точно не был. Басманов терпеть не мог появляться на людях в неподобающем виде и всегда собирался перед выходом весьма тщательно и долго. А тут — в измятом дорожном платье, с заспанным лицом и спутанными кудрями иди у всех на виду! Не мог не заметить Федька с каким интересом на него поглядывают проходящие мимо братья. — Ох и редко у нас бывают гости столичные! Не больно-то наши нравы простые боярам знатным по вкусу. Да ты не смущайся, — подбодрил монах, приняв Федькину насупленность за стеснение, — ты ж как диковинка для всех, кафтан вон какой богатый… — Федька хмыкнул, приняв это за насмешку, потому что в дорогу надел одежу свою самую простую, — только вот… Они подошли к приемным покоям игумена. — Только вот, — старик указал на тяжелые золотые сережки в Фединых ушах, — ты бы снял это, милок. Негоже пред отцом игуменом… Но Федька грубо перебил его: — Еще чего! — и, не дожидаясь приглашения, рванул дверь на себя. Отец-настоятель принимал посетителей в скромной светелке: чисто вымытые деревянные полы, вытертый множеством ног полосатый коврик, лавки по стенам. Лишь красный угол, с огромным количеством святых образов в золотых и серебряных окладах, выделялся на фоне простой обстановки. Пред иконами теплилась лампадка. «У нас в Елизарове даже в людской богаче было» — подумал Федя, свысока окинув взглядом комнатку и остановившись на ее хозяине. — Не пристало, сын мой, к настоятелю так входить, — сухо приветствовал Федора игумен, благообразный седовласый старик с окладистой бородой, — Мы хотя люди и простые, но слуги Божьи, уважения своего требуем, невзирая на чины. Федька, при всей его показной наглости, легко робел перед теми, кто сумел устоять перед его внешней бравадой. Да и положение его было непонятное и странное. Опала ли впереди? Что ждет его? Сердце отчаянно колотилось. Много он уже повидал при дворе стремительных взлетов и столь же стремительных падений. — Да знаешь ли ты, кто я? — начал Басманов преувеличенно развязно, — и с кем в вашу дыру приехал? — Садись, чадо! — терпеливо молвил игумен, указав на лавку. — Слухами земля полнится, не скрою, многое о тебе говорят. Да и Иван Васильевич кое-что поведал, — тут Федька нахмурился — его неприятно кольнуло то, что государь обсуждал его с этим противным старцем. — Даже если частица того правда, то вельми грешен ты, чадо. Впрочем, не судите, да не судимы будете, да и молод ты, есть у тебя время покаяться. Вот письмо тебе от государя, читай. Дрожащими руками Федор взял бумагу и принялся разбирать строчки, написанные знакомым убористым почерком: «Радость моя весенняя, чадо мое возлюбленное, Феденька! Верно осерчал ты на государя своего, что покинул тебя нежданно и в святой обители одного оставил. Не бойся, солнце мое ясное, опалы никакой на тебя нету, а есть токмо желание мое на путь истинный тебя наставить. Запали мне в душу слова блаженного человека о том, что тяну я тебя в бездны адские, откуда нет спасения. И то верно. Посему решил я тебя покамест оставить в сей обители святой, для молитвы, поста, труда и покаяния, без суеты мирской, что на службе твоей придворной от спасения души отвлекает. И сам удалился, чтоб соблазном невольным тебе не служить. Да и знаешь ведь, родной мой, ни слезинки твоей видеть не могу, а у отца Тихона так не забалуешь. Тяжко мне без тебя будет, на красу твою не любоваться, гласа райского да смеха звонкого не слышать. Но то для пользы тебе, а уж я, грешный, перетерплю! Отца игумена слушайся во всем, как отпишет он мне, что ты на путь исправления встал, так и заберу тебя. Демьяна и все сундуки твои при тебе велел оставить, чтоб не так тяжко тебе было. Обнимаю, целую и благословляю, с великой любовью Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич Всея Руси» Настоятель терпеливо ждал, пока Федор закончит читать письмо. Дочитав, Федька медленно поднял глаза на игумена— в них стояли слезы, губы тряслись в бессильной злобе. Отцу Тихону на секунду показалось, что сейчас с уст его сорвется грязное ругательство, но нет, юноша молчал, тяжело дыша. — Понял ли ты, чадо? — чуть ласковее спросил игумен и, не дожидаясь ответа, добавил, — Ступай же в келью. По велению государя поживешь пока в обители нашей. Оно, конечно, наряды твои, златом и жемчугами шитые, — он поморщился — не больно-то смирению способствуют, ну на то воля царя, жалеет он тебя. Так что поверх этого непотребства рясу надевай, что принесут тебе, дабы других братьев в искус не вводить. Да и работать в ней сподручнее, платье не замараешь. Федька по-прежнему молчал. — И сережки-то сними, сними! Грех женские украсы мужчине носить! Мерзость пред Господом! Федька и на это ничего не ответил, злобно зыркнул на игумена из-под упавшего на лоб локона и вышел, громко хлопнув дверью.