Непослушный послушник

Государь, сразу же забыв и о письме и о монастыре, рухнул на колени рядом с Федькой, покрывая его горящее лицо и руки поцелуями: — Федя, Феденька… захворал… застыл… моя вина.. грехи мои тяжкие… Очнись, солнце мое, лекаря сейчас позову… Но Федька только бормотал себе под нос, не открывая глаз, видно, бредил: — Матушка, нянюшка… не буду… не хочу… лекарство горькооо-еее… не буду… Благо, в поездках Ивана Васильевича всегда сопровождал придворный лекарь. Осмотрев Федьку, он нахмурился, прошептал что-то по-немецки. Выражение его лица царю очень не понравилось. Тут же на столе немец растер что-то в ступке, развел в воде и в склянку темного стекла перелил. Иван Васильевич, нахмурившись, наблюдал за этими манипуляциями. Демка приподнял хозяину голову и лекарь кое-как влил свое снадобье Федьке в рот. — Опасно это? — Иван Васильевич навис над плюгавым лекарем черной громадой, — жить будет он!? Говори, как есть! Лекарь отвел глаза… проговорил с сильным немецким акцентом: — То известно только господу Богу. Молитесь, ваше величество… Этот ответ царя не устроил. Ухватив ручищей немца за воротник, он прижал его к стене, чуть приподняв над полом, и прорычал: — Молись ты, лютеранин, чтоб выздоровел Федор! Не то на костер пойдешь у меня, как колдун! Медлить и оставаться здесь было никак нельзя. Решено было выезжать немедля. Прямо в ночи, с факелами, спешно отправились в путь. Государь укутал Феденьку в свою самую теплую шубу с головой, так что виднелся один только кончик носа, и на руках понес прямо в каптану. Всю дорогу царь молился лишь о том, чтоб Федьку до слободы довести живым, да клял себя на чем свет стоит: «Додумался же… цветок весенний и в этаком холоде оставил… не выдержал… горе мне, горе…» В дороге Федька почти не приходил в себя, кое-как поили его травами да порошками немца-лекаря, глотал он, не сопротивляясь, покорно. Все больше бредил, а как жар спадал, так спал. Государь всю дорогу только и делал, что слушал его дыхание, трогал лоб, прижимал к себе, баюкал на руках. Один раз Феденька только в себя пришел, посмотрел ясно глазами своими лазурными, что на похудевшем лице огромными казались, на царя и молвил четко: «Это меня Господь наказал», а после того вновь в беспамятство впал и до самой слободы уж в себя не приходил. *** Долго ли, коротко, добрались до Слободы. День выдался промозглый, ветреный, хмурый, над головой нависли свинцовые тучи, предвещавшие снегопад, но пока с неба срывались лишь одинокие снежинки. Лицо Катерины Михайловны, выбежавшей встречать их на крыльцо, было залито слезами, красно от мороза и ветра. Алексей Данилович поддерживал ее под руку, шептал что-то видно в утешение, да сам был мрачнее тучи, хоть и крепился. Гонец быстрый донес уж весть о болезни Федьки и вся Слобода знала о том, шушукались, иные и злорадствовали. Матушка, получив весть печальную, тут же из имения примчалась, ибо никому больше доверить не могла за сыном единственным ходить. Да не одна, а захватив из челяди девок да нянек преданных, ибо на дворцовых слуг по ее разумению и вовсе нельзя было положиться. — Повремени рыдать, матушка, что ты, как над покойником, — молвил Иван Васильевич, ступая на крыльцо и сам же испугался своих слов. Перекрестился бы, да ноша драгоценная на руках. *** Никак хворь уходить не хотела, Федор занедужил тяжко, царю казалось, что время и вовсе замерло, оставив его одного в этой снежной пустоши. Иной день, казалось, Федьке становилось лучше, болезнь отступала, он слабо улыбался, пил клюквенный взвар, держал государя за руку ослабевшей своей прохладной рукой. И в сердце Ивана брезжила надежда. Но бывали и такие страшные ночи, когда Федору делалось столь худо, что лихорадку не удавалось никак ослабить, он бредил, метался по постели, и Иван, коря себя за малодушие, не в силах смотреть на это и, каждую секунду ожидая самого страшного, запирался в своей домашней молельне, падал пред иконами и лишь Спаситель видел горячие слезы, что текли по щекам Божьего Помазанника и Государя всея Руси. Безотрывно при Федоре находились не только лекари и няньки, но и матушка. С постаревшим бледным лицом сидела она у изголовия своего кровинушки, шепча молитвы беззвучно. Катерина Михайловна будто состарилась разом, но решимости не теряла, и заправляла слугами так же лихо, как и всегда. Когда Иван Васильевич заходил в светелку, она с немым укором смотрела на него и, отведя взор, вновь судорожно начинала вглядываться в лицо своего сыночка возлюбленного, то прядь волос тонкими пальцами убирая, то поправляя подушки. Взгляды те материнские были для Государя хуже казни. «Возомнил о себе, что токмо мой Федька… а с чего он моим-то сделался? Под венец не вел я его, чтобы отца и мать он оставлял и единой плотью со мной становился.» Так клял себя государь и все острее чувствовал свою вину. Мудрейшим себя возомнил… прав был отец Тихон в письме, не можно без произволения человека заставить его добродетель стяжать. «Будьте как дети ибо таковых есть Царствие Божие» — вспомнилось ему еще. «А Федька-то кто? Злое дитя, блаженный сказал, но все же дитя. Радость моя, цветок весенний. Беречь надобно было такой дар Божий, а я… Гордыня глаза мне застила», — раздумывал он с прискорбием зимними ночами в перерывах между долгими молитвами о здравии Федюши. «Не прав Феденька, не его Господь наказал, а меня. Настеньку потерял, теперь и Федюшу не сберег» — мнил он и сам же пугался своих мыслей. «Как вылечится мальчик мой, никуда больше от себя не отпущу. Запру босым да в одной рубахе в опочивальне своей! Пусть сидит. Лишь бы здоров был» Слез и страданий царя никому не дано было видеть. На глазах народа, опричников да холопов своих государь был холоден, только лицом осунулся, строг и жесток сверх меры стал, и наказывал за малейшую провинность. Хоть не любили Федьку другие молодцы опричные, а все ж и такое болтали промеж собой: «Скорей бы уж Басманов с постели поднялся, а то ровно как в монастыре живем: ни пиров, ни охоты, да и государь как туча грозовая». Один Малюта затаил дыхание и ждал, боясь удачу свою спугнуть. «Преставился бы змееныш басмановский! Кончина его сразу и отца подкосит, двух зайцев одним ударом, и никого ближе меня у государя не останется.» Но думы свои скрывал, на молебнах за федькино здравие вздыхал притворно-сочуственно. Однажды, открыв глаза после очередной тяжёлой, почти бессонной ночи, царь Иван увидел, как белая птичка бьётся о решётку его покоев, норовя влететь внутрь. Нехорошая мысль молнией пронеслась у него в голове: «Неужто преставился Феденька и душа его прощаться со мной прилетела?» Громко стуча каблуками сапог по полу, кинулся он в светелку молодого Басманова. Сердце билось в груди, как давешняя птица. Выдохнул, лишь в Федину горницу войдя. Фёдор был жив, полулежал в кровати, облокотясь о пуховые подушки. Когда Басманов увидел царя, широкая улыбка озарила его похудевшее с болезни лицо. Взгляд был ясным, светлым. Нянька, что ходила за ним, поднесла к его рту чашу с отваром на травах, что давали ему обыкновенно. Федька понюхал, поморщился: — Не буду я эту дрянь горькую пить! Довольно! Лучше мне уже! Мать и нянюшка наперебой принялись уговаривать его, как дитя малое, что и медку добавлено, и после сладеньким заесть дадут, а Иван Васильевич улыбнулся незаметно. Понял он, что раз капризничает Федька, а не принимает лекарство покорно, как до этого было, то, видать, и впрямь хворь на убыль идет. Так и оказалось. С того дня Федя пошел на поправку. Правда стал он несносен совершенно, собственная непривычная слабость и беспомощность его раздражала, необходимость лежать и принимать лекарства и вовсе бесила. Капризничал Федька, как ребенок, совершенно загоняв и мать, и Демку, и нянюшек. Однако ж, несмотря на это, матушка была совершенно счастлива и суетилась вокруг любимого мальчика с радостью, ни на секунду не оставляя его одного. Случилось все же в один из дней государю подгадать так, чтобы с Феденькой наедине остаться. Поцеловал первым делом в уста сахарные, да не как обычно, страстно да жестко, а нежно, невесомо, будто боясь навредить, лепестки цветка хрупкого смять. Лицо любимое покрыл поцелуями, шею, руки, кудри шелковые сквозь пальцы пропустил. Федька молча улыбался, прикрыв ресницы и принимая долгожданные государевы ласки. Заговорил государь: — Цветок мой полевой, месяц ясный, услышал Господь мои молитвы, из сердца исходящие… — замолчал, будто с духом собираясь, — Знаешь ты, милый мой, крут я нравом, недаром и Грозным меня величают. Не перед кем я шапку не гнул. Не царское это дело. Тебе одному такое говорю: прости меня, Феденька, прости, ангел мой! Федька аж рот раскрыл. Виданное ли дело, чтобы сам Государь, да у холопа своего ничтожного прощения просил! — Государь, не… — хотел перебить его Федька, но царь закрыл ему рот рукой. — Помолчи уж, я говорю, — и продолжил, — все гордыня окаянная обуяла, да, видно, и показал мне Господь моё место. Не ценил я его дара. Не следовало мне тебя оставлять там. Тебе на мучение, а святой обители на искушение. Слова эти порадовали Федьку. Значит, не гневался Царь на него за то, что он в обители учинил. Батюшка уже пересказал ему и про письмо игумена царю, и про немилость царскую монастырю по федькиному навету. Пока лежал, много времени у Федора подумать было. «И что я так на отца Тихона взъелся, — размышлял он, — нянчился со мной, еду мне носили, а что в подвал посадил, так сам я довел его. Добрый он все же старикашка, обитель любит, монашков своих, коровок…» А что монахи теперь в немилости еще больше огорчало Федьку. Они и правда по-братски приняли его, а он отплатил так… — Проси чего желаешь, Федюша, любое желание твое выполню, только не держи зла на меня! — Государь улыбнулся и поцеловал его в носик. Федька призадумался, смутился, щеки зарумянились: — Одна просьба у меня к тебе, государь! Не гневайся ты на обитель святую, приютом мне ставшую. Не отнимай у них милость свою да земли. Нет их вины, что неспособен я к монашеской аскезе оказался. Хорошие они! И на батюшку Тихона не серчай, добра ведь он мне желал… — вздохнул Федька. — Душа голубиная, — восхищенно молвил Иван Васильевич, а с плеч Басманова как камень тяжёлый свалился, — сердце мягкое, незлобливое. Истинно дитя чистое. Выполню желание твое, сокол мой. Ну а себе-то самому чего желаешь? Федька хитро улыбнулся. Пока он валялся в постели от скуки успел Марку, писарю своему новому, цельный список надиктовать с желаниями своими. Вытащил из-под подушки свиток, скромно потупившись. — Вот, Государь… написал, дабы не запамятовал ты… Грозный громко расхохотался, пряча список в рукав шубы, и заключил своего любимца в крепкие объятья: — Вот, теперь-то узнаю моего Феденьку!