Непослушный послушник

Дорога в монастырь была неблизкой. Иван Васильевич хотел как можно быстрее добраться до места, гоня изо всех сил, но уже на вторые сутки к вечеру поднялась страшная снежная буря. — Батюшка-царь, — прокричал, пробиваясь сквозь шум ветра, начальник царевой охраны. Усы и борода его заиндевели, а голос стал хриплым от ветра. — На ночь остановиться надобно, тут охотничий домик в двух верстах. До монастыря оставалось уже совсем немного, но заметало так, что дальше ехать было никак невозможно. Государь дал знак, и царский поезд направился к лесу, у кромки которого виднелась охотничья хижина, со всех сторон припорошенная снегом. Приблизившись, всадники увидели, что в окошках домика брезжит свет. — Надежа-государь, али засада? — Не боись, Васька! — успокоил его царь. — Много нас! Да и кто знал, что мы тут остановимся? А лихих людей нам ли бояться! — Все одно, батюшка, обожди, мои молодцы первыми! Не прошло и пары минут, как начальник охраны дал царю знак, что опасности нет. Он выглядел почему-то растерянным. Иван Васильевич, отряхиваясь от снега, пригнувшись, зашел, наконец,  в сторожку, огляделся. Полумрак, освещаемый парой тусклых свечей, дощатый стол, пара широких лавок, образа в углу. Печурка растоплена, тепло. Вдруг Иван Васильевич увидел у окна чью-то тень. Знакомый поворот головы заставил царя внутренне напрячься. Совсем что ли с ума спятил, уже везде он видится. — Федька! — почти прошептал царь. И правда, призрак обернулся человеком. Перед государем, перейдя из тени в свет свечи, действительно предстал тот, ради кого затевалось все это путешествие — юный и после разлуки казавшийся еще более прекрасным Басманов. Только одет он был непривычно скромно, в простую монашескую ряску, выглядел бледным, похудевшим и немного напуганным. Оба они застыли в смятении, не зная в точности, какова будет реакция другого. — Федька, черт! — государь никак не мог сдержать удивления, — ты как здесь? Сбежал что ли, бесенок?! Федька обрадовался, что в голосе царя не читалось гнева, только радость от встречи, и попытался всеми силами напустить на себя смущенный вид, ловко пряча озорные глаза. — Недолго я, батюшка, пробыл в монастыре, — начал Федя издалека, в притворном смирении опустив долу пушистые ресницы. — Как ни тяжко мне было, — тут Федя судорожно выдохнул,— крепился я, завет твой, в письме данный, памятуя. Да только забижали меня там. Отец Тихон сразу невзлюбил, сплетни обо мне пересказывал, презирали меня все, будто пес я какой. На хлеб и воду в подвал посадили, на самые тяжелые работы посылали, выпороть отец Тихон грозился… — на ресницах Феденьки заблести слезы, а очи Государя становился все темнее от гнева, — там-то, в темнице, я и понял многое, осознал. Светом великим преисполнился и благодатью. Озарение мне было, к тебе спешить, благодать передать. Вот и покинул я святую обитель, к тебе душой и телом устремившись. — Ну иди ж ко мне, чадо мое возлюбленное, — царь раскрыл объятия навстречу Федору, — солнце мое вешнее, — жарко прошептал государь на ухо Басманову — пока ты там душу спасал, соскучиться я по тебе успел, страсть. — Да и мне не сладко было, — вторил Федька, прижимаясь к царю всем телом. — день и ночь токмо о тебе и думал, одними думами этими спасался… Государь хищно оглянулся — в светлице никого не было — и с силой толкнул Басманова к лавке, устеленной шкурами, попутно срывая с него одежду. Федька смущенно улыбнулся в ответ, облизал пухлые губы. Государь широкими движениями огладил грудь своего любовника, стройные бедра. Федька, как всегда после долгого воздержания, горел огнем. Он притянул царя к себе за шею, впился крепким поцелуем. Иван скинул шубу, приподнял бедра любовника, со стоном облегчения вошел, не без удовольствия отметив, что всю эту неделю Басманов был ему верен, по крайней мере, телом. Федька застонал, откинул голову, слегка ударившись о деревянную лавку, но даже не замечая этого. Царь крепкой рукой обхватил его член, так, что и минуты не прошло, как наслаждение острой волной пронзило все тело Басманова. Государь кончил вслед за ним, навалившись всей тяжестью своего тела на Федора. Через пару минут Федька дернулся подняться, однако, царь еще крепче прижал его к себе. — Цыц, мой теперь. — Твой, — Федор ловким движением оседлал государя и ухмыльнулся, — терпи теперь! Однако тут в соседней горнице послышались голоса, Федька быстро натянул на себя рясу, набросил шубу на плечи Государя. Осторожно в дверь заглянул Демка, но не один — из-за его плеча выглядывал еще кто-то. Увидев царя, оба юноши сразу пали на колени. — А это еще кто? — с сомнением взглянув на Марка, а потом на Федора, поинтересовался государь. — Это… это Марк. Из монастыря. Потом объясню, он мне нужен, царе! Писарем возьму к себе, а то я писать не больно-то, — Царь с еще большим сомнением посмотрел на Федьку, однако объяснением этим удовлетворился. Метель утихла. Рассказ Федора о том, как его притесняли в монастыре, так разозлил государя, что ждать он не мог, несмотря на позднее время. Он немедля отправил туда отряд из своих людей, да наказал главному: — Отцу Тихону передай: в немилости он у нас! По доброте душевной токмо да из уважения к его сану самого его в темницу не отправляю. Земли монастырской четверть в опричнину уйдет — больно много им. И милостей да вкладов наших пусть не ждут больше! — Иван Васильевич нахмурил брови. — И сундуки Федора Алексеича забери, да проверь, все ли на месте. Опричник закивал, поклонился, и уже через полчаса группа всадников скакала в сторону монастыря, с тем, чтобы вернуться утром. Оставшиеся же расположились на ночлег. Федька не отходил от государя, был чрезвычайно болтлив и весел, на щеках его пылал яркий румянец, глаза блестели. Заснул он, умостившись у государя под боком, укрывшись его шубой, хотя в избушке было хорошо натоплено. Среди ночи царя разбудил стук в дверь. Федька даже не пошевелился. — Письмо от игумена, государь, — прошептал один из слуг, протягивая Ивану свиток, — в слободу было велено доставить, да разминулся с тобой гонец. Ничего не понимая, государь принялся разбирать послание отца Тихона при тусклом свете свечного огарка. Чем дальше он читал, тем мрачнее становился. «Учинял безобразия»…. «кагор из монастырского подвала»… «понятия о послушании и уважении старших не имеет»…. «неподобающий вид»… Царь поглядывал на невинно сопящего Федьку, закипая. Швырнул письмо на стол. — Вот охальник! — прошептал он себе под нос, — все понял, осознал, преисполнился благодати, значит?! Еще и монаха с собой прихватил! У государя чесались руки прямо сейчас разбудить Федьку и отходить его по заднице, как нашкодившего щенка. Но стоило ему притронуться рукой к мягкой щеке спящего Федора — он почувствовал, что лицо его горит огнем. Дыхание стало хриплым, сбивчивым. Иван взял его за руку — ледяная. Федька приоткрыл глаза, затуманеным взглядом скользнул по лицу государя и прошептал пересохшими губами: — Худо мне, царе… матушку позови…