we must be killers

настольные часы на его подоконнике старые, и юнги кажется, что он может слышать, как секундная стрелка в движении скребёт по исцарапанному снаружи стеклу, даже несмотря на крики за приоткрытым окном. — вставай. распахнутая дверь скрипит резко – голос его матери, опирающейся на косяк, тоже, – и его глаза перемещаются по комнате отрывисто, останавливаются на всём и ни на чём одновременно всего на секунду, будто он видит всё это впервые. юнги не двигается. кивает, но, кажется, только в своей голове, и вслушивается в белый шум в ушах, а потом смотрит на календарь с неаккуратно выдранными страницами, что должен висеть на стене, но почему-то валяется на ободранном комоде, и зарывается с головой под тонкое одеяло. не сегодня. юнги не встаёт. пытается уснуть, но так и не может не думать дольше нескольких минут, и это раздражает, потому что юнги даже не понимает собственные мысли. они просто есть – роятся у него в голове тысячами одновременно, все примерно об одном и том же и об абсолютно разном, и он больше не пытается уловить их. это почти кажется привычным, но до сих пор не даёт спать по ночам большую часть времени. надо встать и помочь, надо помогать, не раз в пару недель, как это делает он, а так, как делают все. так, как они обязаны делать, чтобы выжить. в их дистрикте больше нечем заняться, кроме как работать, и юнги чувствует себя бесполезным, потому что чаще всего он не может даже заставить себя подняться на ноги. и он не злится, когда его мать снова и снова приходит в его комнату, чтобы напомнить о том, что он ни на что не годится, потому что в их мире слишком трудно заботиться о ком-то, кроме себя. так что юнги лежит и почти каждый раз отказывается от еды, потому что он на неё не заработал. потому что он чувствует себя так, будто его вывернет наизнанку, если он съест хоть один кусок чёрствого хлеба. в комнате пахнет сыростью; юнги думает, сейчас, счёт в его голове дойдёт до пяти и он закроет окно, по карнизу которого до сих пор стучат падающие с крыши дождевые капли. он не знает, куда девается шестёрка, но четыре с половиной автоматически переходит в семь, и юнги жмурится. значит, придётся считать до десяти. когда неожиданно темнеет, он замечает, что так и не сдвинулся с места. правая рука затекла из-за лежащего на ней веса, и голова кажется такой тяжёлой, тяжёлой, тяжёлой, что глаза закрываются сами по себе, и юнги, не понимая, чувствует он что-то или нет, наконец засыпает. а потом всё начинается заново. ночью удалось немного поспать, почти под самое утро, и он вдруг чувствует себя так, будто дышать в этот день будет чуточку легче. (тогда юнги видел, как за опущенными веками начинается рассвет, и где-то между бодрствованием и дрёмой ему снилось прошлое лето. пришлось заставить себя проснуться.) почти что закаменевшее тело вынуждает потянуться. юнги поднимает ладони к потолку, будто пытаясь поймать лучи осеннего света, и жмурит глаза, шумно выдыхая. солнце на его стороне, значит, ещё достаточно рано и он ещё может попробовать начать сначала. взгляд снова цепляется к календарю. никто так и не выдрал вчерашнюю страничку, и он мысленно перепрыгивает на цифру вперёд. всё ещё не сегодня. всё ещё не сегодня, но юнги поднимается. всё ещё не сегодня, но уже завтра. юнги выходит на улицу. вода из-под крана прохладная, из-за приоткрытой двери по коже бегут мурашки, но чистая одежда заставляет его чувствовать себя лучше. на кухонном столе стоит тарелка вчерашней каши, и юнги, вслушиваясь в тишину старого дома, съедает её всю без остатка. раннее утро всегда нравилось ему сильнее всего. раньше, когда он ещё чувствовал себя так, словно у него впереди целая жизнь, он любил ловить звуки оживающих домов и босиком ступать по грязным, ещё не согретым днём лужам. сейчас он идёт по родным улицам так, будто никогда не был их частью. кончики волос всё ещё влажные; вода маленькими холодными каплями скатывается под ворот лёгкой кофты, и юнги чувствует, как короткие волоски на его коже становятся дыбом, когда он тянется к ручке на скрипучей двери маленькой пекарни. госпожа мин стоит спиной, не обращая на еле слышные шаги никакого внимания. юнги смотрит на её сгорбленную от усталости спину, на две испорченные буханки чёрного хлеба, лежащие в стороне от остальной выпечки, и чувствует, как скручивает где-то под рёбрами от проснувшейся вдруг совести и чувства вины. воздух вокруг настолько тёплый и плотный, что будто вот-вот растает и потечёт как густое топлёное молоко. юнги трёт ноющую шею и выпрямляется. — я помогу, — говорит он, когда женщина подходит к одной из небольших печей, и слабо улыбается. его мать оборачивается, непонимающе смотрит на него несколько секунд и отходит в сторону. юнги берётся за работу. дела в последнее время идут как-то не очень – ему кажется, не только у них, – так что юнги правда старается, и он проводит в пекарне целый день, наконец-то чувствуя себя хоть немного полезным. замечает, что так намного легче ни о чём не думать. — отнеси пак донсу. он должен дать нам рыбу, — говорит ёнхи, когда солнце за окном печёт уже не так сильно, протягивая ему те самые буханки хлеба. юнги осматривает помещение, кивая головой, и думает, что день пролетел как-то слишком быстро – он, правда, не совсем понимает, хорошо это или плохо. подгоревший хлеб в его руках твёрдый и немного сыпется чёрным. юнги аккуратно складывает его в небольшой пакет, убирая со лба мешающую отросшую чёлку, и выходит на улицу. рынок как всегда до безобразия шумный. он точно знает, где именно стоит старая палатка пак донсу – прямо между покосившимся деревянным забором и небольшой лавкой невкусных шоколадных конфет, – так что найти её не составляет никакого труда. мужчина смотрит на него будто бы удивлённо. юнги, восклицает он слишком громко, давно не виделись, приятель, и юнги улыбается, неловко переминаясь с одной ноги на другую. пак донсу выглядит так, словно действительно рад его видеть. юнги думает, ему нужно сказать что-то в ответ. нужно сказать что-то в ответ, и не то чтобы ему по-настоящему интересно, но он всё равно спрашивает: — как дела у чимин-и? сейчас он даже не вспомнит, когда они виделись в последний раз. в конце концов, чимин всегда общался с намджуном больше, чем с ним. пак донсу на секунду опускает глаза. — хорошо… хорошо, — и протягивает ему одну не слишком большую рыбу. юнги берёт пакет в немного дрожащие руки. разочарованно приподнимает его пару раз, пытаясь определить вес, и мужчина беспомощно жмёт плечами. — говорят, почти вся рыба погибла. море слишком тёплое. в этом году сентябрь и вправду жарче, чем обычно. юнги кивает головой, снова улыбаясь, так, будто это он виноват, и говорит еле слышное спасибо. теперь можно наконец-то идти домой. когда он возвращается в свою комнату, его продолжает преследовать ощущение, что это не то место, где он должен сейчас находиться. юнги вдруг думает, что было бы славно иметь возможность не находиться нигде вовсе. у него кожа зудит под старой одеждой и живот скручивает от желания встать и пойти, куда-угодно, лишь бы не сидеть на месте, и он выходит во двор. всматривается в лес, что будто скрипит от начинающегося ветра, в вечереющее где-то позади него небо и делает первый шаг. если пройти глубже за деревья и обойти совсем немного уходящую в море большую скалу, можно найти маленький кусочек берега, на котором никогда никого не бывает. юнги не приходил туда уже очень давно, но ему до сих пор кажется, что он сможет найти дорогу даже с закрытыми глазами. сухие ветки хрустят под ногами, как давно засохшее печенье. юнги хмурится, вжимаясь в тонкую ткань своей кофты, и сейчас, ступая по высокой траве, когда рядом с ним нет никого, кто мог бы заставить его чувствовать себя в безопасности, почти хочет развернуться обратно, но вскоре где-то недалеко начинает проскальзывать звук разбивающихся о песок сильных волн, и идти сразу становится легче. у воды пахнет солью и холодом. юнги дёргается от бегущих по коже мурашек, когда на открытые из-за задравшихся рукавов руки попадают колючие капли, и аккуратно залезает на большой скользкий камень. думает, зря он пришёл. скоро будет шторм. море примерно такое же серое, как и тяжёлые тучи, и юнги почти не может разобрать, где на смазанной полосе горизонта заканчивается оно и начинается небо. уши закладывает; юнги вдруг вспоминает всё то время, что они проводили тут вместе, и, не сдержав скомканный первый вдох, впервые за долгое время плачет. (ветер в тот день был такой же сильный. — я буду держать, хён. — не надо, джун-а. юнги вслушивается в звонкий смех и остаётся стоять на месте. намджун тянет руки в сторону берега. — давай же, тут даже не глубоко. ты мне не доверяешь? — доверяю. — тогда иди сюда. в холодной воде крепкие руки на его талии до безобразия тёплые.) юнги возвращается домой, когда уже темнеет. у него голова пульсирует так, что чувствуется будто по всему телу, и стянутые щёки щиплет при попытках шмыгать покрасневшим носом. его мать давно в кровати, так что он пытается не шуметь – обходит скрипучие половицы, придерживает дверь, норовящую захлопнуться от сильного сквозняка, и, сбросив влажную одежду, ложиться в постель, всего на секунду задумываясь о завтрашнем дне. последний год, когда его имя всё ещё числится списках. последний год, и он наконец-то сможет начать жить. сможет же?

***

утро приходит неожиданно. юнги спал так крепко, что наконец-то действительно выспался. наверное, это неправильно. наверное, он должен нервничать, но под рёбрами сегодня непривычно не сдавливает. юнги думает, это потому, что если он хоть что-то почувствует, то больше не сможет остановиться. выглаженная белая рубашка и брюки висят в шкафу, так и не тронутые с прошлого года. юнги медленно одевается, всматриваясь в своё отражение в пыльном зеркале, тянет шею вбок и негромко вздыхает. всё в порядке, он в порядке; ладони будто бы начинает немного потряхивать. юнги опускает их на комод и, немного подумав, открывает верхний ящик. маленькая коробочка поддаётся быстро. юнги вытаскивает из неё холодный баллончик ингалятора и убирает его в карман – просто на всякий случай. ему не нравится возвращаться к старым привычкам, но тяжесть лекарства успокаивает, и юнги обещает себе не вспоминать об этом слишком часто. в дальнем углу на мгновение что-то сверкает. юнги думает, наверное, показалось, но выдвигает ящик сильнее. совсем маленький светло-голубой камень отражается на потолке крохотным бликом. юнги еле заметно дёргается – наверное, больше внутри, чем снаружи, – тянет руку, но так и не решается прикоснуться – последний раз он надевал её ровно год назад, и сейчас, стоя в своей тесной и до безобразия душной комнате, ему кажется, что, если он дотронется до тонкой цепочки хоть на секунду, ему прожжёт кожу. юнги не думает, не думает, не думает… (— закрой глаза. юнги слушается. напрягается, но заставляет себя успокоиться, когда чувствует знакомое тепло прямо за своей спиной. в ямочку между ключицами падает что-то холодное. юнги открывает глаза. — сколько? подвеска в его пальцах тяжёлая. цепочка приятно щекочет шею. намджун не перестаёт улыбаться. — какая разница? под босыми ногами дорога горячая от палящего солнца; юнги боится спугнуть его, когда говорит: — намджун-а, — и он почти не слышит собственного голоса. лицо намджуна в его руках. — пожалуйста. ты же знаешь, чем всё закончится. намджун еле ощутимо потирается щекой об его ладонь – юнги чувствует, как уголки его губ неосознанно ползут вверх в попытках улыбнуться, и на секунду снова прикрывает глаза. ему нравится, стоять вот так рядом. намджун поправляет перекрутившуюся цепочку, а потом невесомо целует его запястье. — и пусть удача всегда будет с нами, хён. юнги знает, что намджун не боится. он не думает, что от осознания этого ему становится легче.) юнги дёргается от резкого стука в дверь. через зеркало переводит на неё взгляд, но в комнату так и никто не заходит. — иду, — хрипло отвечает он, захлопывая ящик, и быстро, пока не передумал, застёгивает цепочку на своей шее, пряча подвеску под удушающий ворот рубашки. его мать точно заставит продать, если увидит. снаружи жарко, и улицы не такие шумные, как обычно. под ботинками хрустят сухие листья и поломанные ночным ураганом ветки; ноги кажутся такими тяжёлыми, что будто вот-вот продавят рыхлую землю так глубоко, что юнги не сможет выбраться. главная площадь кажется ему ещё ужаснее, чем обычно. юнги никогда не ходит сюда, потому что никто другой тоже не ходит. в какой-то момент он думает, что пустой и безжизненной она выглядит лучше, чем вот так, заполненной людьми, желающими, чтобы этот день быстрее закончился. юнги встаёт с краю, неловко мнётся в стороне, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания; вокруг него так много знакомых лиц – юнги смотрит на своих одноклассников, соседей, случайных прохожих, и их имена продолжают вертеться на языке, отказываясь вырываться. где-то в толпе, пытаясь укрыться от палящего солнца, замечает чимина – тот стоит в нескольких рядах от него, и выглядит таким серьёзным и высоким, что юнги понимает, что не видел его целую вечность. он что, всё-таки перегнал его по росту, как и обещал? это нечестно. наверное, юнги стоит подойти и поговорить с ним, когда всё это закончится. чёрт, как же душно. юнги оттягивает удушающийся ворот рубашки и тянет шею, игнорирует голоса вокруг, но тишина всё равно резко ударяет по ушам – юнги неудобно тянет руку за спину, чтобы стряхнуть текущие прямо по позвоночнику редкие капельки тёплого пота, когда на возвышенность на другом конце площади кто-то выходит, – а потом на большом экране снова показывают фильм. юнги выучил его так хорошо, что иногда он снится ему по ночам. голос с экрана говорит, что это всё – для их всеобщего процветания. юнги жмурит глаза. женщина на импровизированной сцене выглядит… дорого. юнги не уловил её имени, и ему, если честно, не очень-то и хочется его знать – хочется, разве что, только вернуться домой и зарыться с головой под тонкое одеяло, как бы за окном ни было жарко, и чтобы не шумело в ушах. первыми, по традиции, выбирают девушек. юнги снова прикрывает глаза. кажется, его немного тошнит – наверное, сегодня всё же стоило позавтракать. высокий голос, объявляющий имя, звучит звонко и наигранно довольно, а ещё где-то так далеко, что юнги почти может представить, что всё это не реально. ким… кто-то позади него пытается разглядеть, что происходит, так усердно, что случайно задевает его прямо по голове. боль резко отдаётся в висках. ким юим. юнги хмурится, немного двигаясь в сторону. откуда-то сбоку продолжают толкаться. ким юим? внутри что-то глухо падает. юнги вскидывает голову так резко, что у него хрустит шея. наверное, ему показалось – этого точно не может быть; этого точно не может быть, потому что ещё слишком рано. наверное, он не так расслышал, и сейчас туда, наверх – юнги кажется, что сцена так высоко, что лучи солнца там жгут макушку в целую тысячу раз сильнее, – поднимется кто-то другой. разве ещё не слишком рано? он неуверенно двигает ребят, стоящих перед ним, пробирается вперёд, совсем не думая, что он вообще делает. ему просто нужно её увидеть. кто-то позади него недовольно шипит. рёбра задевают чьи-то острые локти. юнги доходит почти до самого края, когда наконец замечает её. маленькая девочка. юнги задумывается всего на секунду, прежде чем раскрыть пересохшие губы. — подождите, — голос срывается уже на втором слоге. вокруг громко, и никто не обращает на него внимания. юнги прочищает горло. — подождите! оцепившие их люди в форме стоят так плотно, что юнги приходится вцепиться в одного из них так сильно, что у него белеют пальцы. когда его резко отталкивают назад, юнги наконец-то чувствует себя услышанным. хорошо, что делать теперь? он пытается снова. мужчина, которого он схватил до этого, перехватывает его поперёк груди – сдавливает так сильно, что дышать становится почти невозможно, и юнги чувствует, будто вот-вот заплачет, когда кричит: — я пойду! — и грубые руки, пытающиеся оттащить его назад, наконец отпускают. тишина вокруг снова становится оглушающей. юнги чувствует, как все взгляды переводятся на него, и, чёрт, в этом нет никакого смысла, вдруг его имя и так лежит сверху, вдруг они и так выберут его? юнги не думает, что кто-то действительно позволит ему это, но всё равно повторяет: — я пойду, — и его голос звучит тише, чем до этого, но он точно знает, что его слышат. — я пойду, только выберите кого-то другого. какое-то время ничего не происходит. юнги на секунду ловит будто бы обеспокоенный взгляд чимина, и юим смотрит на него так растеряно, когда ему – боже, спустя целую вечность! – позволяют подойти к ней, и юнги думает, наверное, она ещё не осознала. он взглядом пытается найти её родителей, стоящих где-то совсем далеко, и делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. женщина на сцене довольно хлопает в ладоши, говоря что-то про первого добровольца за всю историю их дистрикта. юнги не уверен, что кто-то ещё здесь радуется так же сильно. — оппа, — негромко говорит юим, и юнги снова переводит всё своё внимание только на неё. на секунду ему даже удаётся представить, что вокруг них больше никого нет. он опускается перед ней на корточки, хотя, если честно, это совсем не обязательно – она уже слишком высокая для этого, хотя ещё совсем недавно была совсем крошечной, и ему приходится смотреть на неё снизу вверх. вся в брата, думает юнги и как-то поломанно улыбается. что-то в его груди продолжает ныть, и юнги дышит так часто, что ещё чуть-чуть и его лёгкие точно вывернет наружу. ким юим, младшая сестра самого родного для него человека, девочка, которую он бы точно мог назвать своей семьёй, и ей, кажется, уже целых двенадцать. юнги почти не слышит собственного голоса, когда говорит: — красавица. разве ты уже такая взрослая? как я мог пропустить твой день рождения? юим грустно улыбается, обхватывая его ладонь обеими своими. тёплые, замечает юнги, такие тёплые, что всё, что ему хочется, это разрыдаться. — я ждала, когда ты придёшь, оппа. конечно, она ждала. юнги вдруг чувствует себя самым плохим человеком на свете. в последнее время он совсем не выходил из дома. — извини… — шёпотом говорит он, потому что боится, что его голос сорвётся, и аккуратно заправляет выпавшую прядь её волос за ухо. — извини. дышать с каждой секундой становится всё труднее. юнги смотрит на юим ещё раз, прежде чем поднять глаза на людей, всё это время наблюдающих за ними. он медленно встаёт во весь рост, и ему кажется, что он слышит рыдания госпожи ким даже с другого конца площади. сегодня она почти потеряла своего второго ребёнка – прямо как год назад. женщина со сцены улыбается слишком ярко. она несколько раз поворачивает голову из стороны в сторону, будто пытаясь посмотреть на каждого человека, стоящего прямо под ней, и смеётся. — конечно, мы можем сделать исключение, ради такого события! юнги чувствует облегчение и самое сильное чувство тошноты за всю его жизнь одновременно. юим хватает его за рукав рубашки. — ты вернёшься? ради намджун-и. пообещай, что вернёшься, — шёпотом просит она, и юнги почти всхлипывает от упоминания его имени и больше не смотрит ей в глаза. юнги не обещает, потому что он не привык давать обещаний, которых не сможет сдержать. он говорит ей идти обратно к родителям и делает первый шаг. юнги идёт к узкой лестнице, ведущей наверх, и все его знакомые смотрят на него так, будто он уже умер, но он ещё никогда не чувствовал себя живее. и ему правда жаль, что это происходит из-за страха. он не совсем понимает, что происходит дальше, потому что всё, что он чувствует, слышит и видит – своё собственное сердцебиение, и, кажется, они выбирают другую девочку, но юнги точно не знает, кого именно, хотя его заставляют взять её за руку. а потом его уводят в какую-то комнату, где совсем никого нет, и говорят ждать. юнги ждёт. достаёт из кармана ингалятор, брызгает несколько раз и наконец-то может нормально дышать. его мать не приходит его проводить. никто не приходит. юнги сжимает в кулаке подвеску, чувствуя, как тонкая цепочка врезается в его кожу, готовясь вот-вот порваться, и опускается на пол. разве он сможет вернуться?