we must be killers

первым человеком, которого юнги убил, стала девочка из его дистрикта.   вторым – парень, чьего имени он даже не знает.  третьим – намджун в его голове. 

***

юнги боится. он чувствует это резко и абсолютно точно, когда стоит перед маленьким лифтом прямо на арену и сокджин тёплыми губами касается его лба – почти по-отцовски и будто бы на прощание, и юнги, всего на секунду, стоя в его крепких объятиях, снова чувствует себя ребёнком. он ощущает слабость во всём своём теле сильнее, чем что-либо ещё – ночью юнги просыпался часто, потому что ему всё время казалось, что он спит как-то слишком долго и утро уже точно должно было наступить, а ещё, возможно, что на самом деле его уже убили – и это произошло так быстро, что он даже не успел заметить.  его немного потряхивает – кажется, больше внутри, чем снаружи, – и вязкую слюну сглатывать получается трудно из-за тошноты и привкуса крови. сокджин напротив него молчит до последнего, игнорирует людей, мельтешащих у него за спиной, и иногда шмыгает носом – юнги думает, всё-таки простыл после того, как стоял раздетый с ним на улице, но не разрешает себе за него переживать.  где-то позади кто-то кричит о скором начале. сокджин резко вдыхает и тянет руку куда-то в карман своего пиджака.  — чуть не забыл, — и его губы почти растягиваются в полуулыбке.  юнги опускает взгляд между ними – в разжатом кулаке мужчины серебряная цепочка, и ему кажется, что она сверкает сильнее, чем когда он видел её в последний раз. в горле сразу становится туго. юнги не дышит, не поднимая глаз с пола, когда сокджин подходит ближе и заводит руки за его опущенную голову. он застёгивает замок на его шее, пряча подвеску под тяжёлой одеждой, разглаживает неаккуратные складки и ненадолго задерживает ладони у него на груди, будто пытаясь запомнить, как быстро может биться его сердце, и юнги чувствует тепло от его рук на своей коже даже через все слои плотной ткани.  юнги заставляет себя выпрямиться; сокджин в последний раз смотрит ему прямо в глаза и не говорит ему возвращаться. юнги понимает. это и есть прощание. 

***

прозрачные двери перед ним закрываются, и юнги кажется, что весь кислород из его лёгких испаряется вместе с ними. он чувствует, как кипит его кровь, и вдруг становится уверен, что ещё пара мгновений и он точно ей захлебнётся, не успев даже добраться до верха. он закрывает глаза. маленький лифт, больше похожий на космическую капсулу, почему-то не останавливается, даже когда юнги перестаёт двигаться – будто пытается перестать жить вовсе – и изо всех сил представляет, что находится где-то не здесь.  поездка занимает секунд десять, не больше. юнги чувствует, как тяжело его припечатывает к полу, когда прозрачная коробка останавливается совсем, и несмело делает вдох, даже несмотря на то, что лёгкие неудобно стягивает. свежий воздух приятно обдаёт его лицо. юнги решается посмотреть только тогда, когда палящее солнце начинает жечь даже через закрытые веки.  их много, людей вокруг него, больше, чем ему казалось до этого, в бесконечных тренировочных залах и на огромных сверкающих сценах. они стоят на таких же низких подиумах и жмурятся от слишком яркого света, а ещё не кажутся достаточно неуверенными, чтобы побояться убить. на арене жарко, совсем не так, как на улице и в его тёмной комнате на последнем этаже, и во всех слоях неудобной тёмной одежды моментально становится так некомфортно, что хочется стянуть её вместе с покрывающейся испариной кожей. юнги всего на секунду отвлекается на покачивающиеся от лёгкого ветра деревья за спинами стоящих напротив него игроков, а потом ещё раз обводит их всех внимательным взглядом. целых двадцать три человека, из которых выжить сможет только один.  юнги неосознанно задерживается на тэхёне на пару секунд дольше. тот, разминая запястья, почему-то смотрит в ответ, а потом незаметно тянет голову куда-то в сторону. юнги послушно поворачивается вправо.  припасы.   оружие, кажется, немного тёплой одежды, вода и всё остальное, что может помочь ему выжить.  солнце печёт всё сильнее.  юнги смотрит обратно на тэхёна, кивает головой и вслушивается в очередной отсчёт. когда звучит последняя цифра и все вокруг него срываются со своих мест, юнги бежит в противоположном направлении.  кто-то сзади него кричит, но стук его сердца в ушах заглушает почти все звуки, и юнги ускоряется сильнее. его шатает – голова кружится так сильно, как, кажется, не кружилась никогда в жизни, – но он не останавливается, даже когда забегает в лес и теряется между грузных деревьев.  зелёный, везде, тёмный и грязный, и юнги кажется, что он может чувствовать его на своём языке мокрой травой, и где-то сверху через большие кроны проглядывает неожиданно посеревшее небо.  бежать.  бежать и не останавливаться так долго, пока не захочется выплюнуть все свои органы – юнги знает, что это случится скоро. он засовывает руку в карман, от этого неосознанно замедляясь, всего на секунду сжимает в ладони холодную баночку ингалятора и чувствует себя немного спокойнее. никто не отобрал у него лекарство перед началом, хотя ёнсун говорила, что никаких посторонних предметов при них быть не должно.  он не знает, насколько арена большая и как надолго его хватит, и ещё у него нет никакого плана, он просто надеется, что получится где-нибудь спрятаться.  три пушечных выстрела подряд заставляют его споткнуться, но юнги не поднимает голову, чтобы посмотреть, кого из игроков больше нет с ними.  острые ветки дерут красные щёки, пока он пробирается через них глубже в лес. когда юнги немного замедляет шаг и уже думает немного расслабиться, где-то позади него раздаётся тяжёлый топот.  — чёрт! — сдавленно срывается откуда-то из самой глотки.  юнги со всей силы прикусывает язык, чтобы не издавать ещё больше звуков, и старается бежать быстрее, не обращая внимания на трясущиеся ноги. человек, преследующий его, кажется таким быстрым, что юнги начинает сомневаться, что у него есть хоть какие-то шансы.  ему не хочется умирать, даже несмотря на то, что со своей жизнью он ничего особо не делает. у юнги совсем нет целей, и в последнее время даже нет никакой мечты, хотя раньше он очень хотел, чтобы они с намджуном построили свой собственный дом около моря, прямо за той самой скалой, совсем как тот, что когда-то был у них на дереве, только на этот раз настоящий, и чтобы никто больше не указывал им, как и что делать. однако ему до ужаса страшно от мысли, что его тело будет гнить в этом тёмном лесу до тех пор, пока на этой планете больше не останется ни одного человека, который ещё мог бы помнить, что юнги когда-то существовал. до тех пор, пока не останется ни одного человека, который ещё мог бы помнить, что существовал намджун – и юнги должен выжить хотя бы потому, что он не заслуживает, чтобы его так быстро забыли.   когда сил почти не остаётся, а шаги позади него становится такими громкими, что юнги почти чувствует незнакомого человека около него своей спиной, он вдруг представляет, что намджун – вечно улыбающийся и целующий его щёки, – ждёт его дома, сидя под большой сливой на их заднем дворе, и бежит дальше.  в конце концов, юнги думает, что намджун был бы единственным, кто хотел бы, чтобы он выжил.  тяжёлые ветки перед его лицом вдруг становятся реже – ничего не мешает продвигаться вперёд, кроме неожиданно яркого света, которому больше не препятствуют большие листья. юнги не успевает затормозить, когда понимает, что бежать дальше больше некуда – земля уходит из-под его ног на удивление быстро, и в животе снова появляется то щекотное чувство, как в детстве, когда он прыгал в воду с тарзанки, которую сделал его отец, но он даже не успевает испугаться.  — сука, стой!  уши закладывает, но отчаянный, надрывной голос слышится так громко, что кажется, будто он отражается от самого неба.  юнги летит вниз.  (треск костра хорошо действует на его нервы – ощущается так приятно, что приходится подсаживаться ближе, даже когда жжение на его щеках и протянутых к огню ладонях становится почти невыносимым. сегодня видно звёзды; туч нет, хотя с самого утра казалось, что к вечеру точно пойдёт дождь, и в сон клонит так до безобразия сильно, что он готов уснуть прямо на холодной траве, лишь бы больше не пришлось подниматься.  чимин не хотел, чтобы он шёл – юнги знает, потому что он видит, как тот смотрит на намджуна каждый раз, когда думает, что никто не обращает на это внимания, но обычно его это не беспокоит.  сегодня ему кажется, что его недопонимают.  конечно, как намджун мог выбрать его? разве он достаточно красивый и весёлый, и каждый вечер выходит из дома, потому что нравится всем достаточно сильно, чтобы его приглашали на очередную ярмарку рядом с площадью? наверное, нет. однако это не мешает ему вытянуть шею чуть сильнее, когда наджун в очередной раз наклоняется к нему, чтобы сказать что-то на ухо.  юнги не любит быть к нему слишком близко, когда вокруг них есть другие люди. он каждый раз отсаживается чуть дальше и всегда убирает руку намджуна, когда тот по привычке кладёт её на его талию. однако сейчас ему хочется почувствовать его тепло рядом с собой так сильно, что у него даже не хватает сил, чтобы задуматься, кто и что может потом о них сказать. как будто бы хоть кто-то ещё здесь не знает, что их между собой связывает.  намджун ведётся легко, когда юнги пододвигается почти вплотную, прижимаясь своим бедром прямо к его, и устраивается где-то под боком. его мажет сильно, потому что видеть юнги таким непривычно, если они где-то дальше его – намджуновой – комнаты, и вдруг чувствовать вес его тела на своём, когда весь день он был просто рядом, но не давал себя даже обнять, хорошо. расслабляет. отключает голову и заставляет всё внутри него щекотно дрожать – совсем несильно и почти незаметно, но достаточно надоедливо для того, чтобы это было тяжело игнорировать.  — ты чего, хён?   юнги не отвечает – только лишь трётся раскрасневшейся щекой о его плечо и прикрывает глаза. интересно, чимин на них уже смотрит?  вопрос риторический, потому что чимин смотрит на них весь вечер, лишь иногда отвлекаясь на других своих друзей. хорошо, что он смотрит.    хочется домой – конечно, не к себе, скорее к намджуну. юнги чувствует, как кто-то подсаживается к тому с другой стороны, и глубокий голос намджуна вибрацией отдаётся прямо в его голове, когда они начинают негромко переговариваться. наверное, очередной его знакомый, с которым сам юнги никогда не общался. когда юнги почти засыпает, вслушиваясь в треск костра и приглушённые голоса рядом с ним, намджун вдруг кладёт большую ладонь на его бедро непозволительно высоко, и юнги неожиданно почти трясёт от желания, чтобы он положил её ещё выше. намджун уже чувствует, насколько он напряжён? конечно, намджун не может не чувствовать.  кажется, он всё-таки ненадолго уснул. когда тепло внизу его живота становится сильнее, чем жар от огня на его щеках, а кожа под большой ладонью намджуна как будто бы покрывается испариной, юнги замечает, что рядом с ними больше никто не сидит. чёрт, он так и знал, что не надо было пить сегодня.  намджун сдаётся первым. юнги чувствует, как он немного привстаёт, обнимая его за плечи, и наклоняется, чтобы носом провести по его шее.  — устал, хён? — а затем его тёплые губы касаются где-то под подбородком.  юнги откидывает голову назад и негромко мычит в ответ, когда намджун целует уже более смело, и одной рукой зарывается в его волосы, прижимая ближе. он сразу знает, куда смотреть, когда открывает глаза – его взгляд сталкивается со взглядом чимина, и сегодня его тошнит от самого себя, потому что он вот такой – противный и делает больно специально, когда одними губами шепчет: — с днём рождения, — наблюдая за тем, как чимин прикусывает щёки и продолжает смотреть прямо на них.  намджун вдруг резко поднимается с места.  — пойдём со мной.  юнги не спрашивает, куда. он никогда не спрашивает, если он с намджуном, потому что рядом с ним он чувствует себя безопаснее всего, так что он быстро встаёт прямо за ним, позволяя тащить себя куда-то в сторону дома, и, когда рядом с ними наконец-то больше никого нет, целует его так, будто они не видели друг друга целую вечность, хотя с самого утра намджун точно не отходил от него дольше, чем на две минуты.  в какой-то момент вечерний прохладный ветер перестаёт обдувать горящие щёки, становится душно и жарко, и юнги даже не замечает, как они оказываются внутри незнакомой комнаты.  намджун пахнет хорошо, когда вжимает юнги в стену так сильно, что у него даже не остаётся пространства для вдоха, но юнги всё равно чувствует запах выглаженной одежды, мыльной стружки и горящего на сухих ветках в костре копала, а на языке всё ещё остаётся вкус противного тёплого пива.  юнги не жалуется. он сам немного пьяный, и его голова кажется ему такой воздушной, что он неосознанно продолжает смеяться на каждое щекотное прикосновение, и намджуну постоянно приходится напоминать ему быть тише.  юнги не сильно переживает, что их кто-то услышит. он чувствует напряжённое бедро намджуна между своими ногами и запрокидывает голову назад, жмуря глаза почти до белых искр, потому что давление внизу ощущается так приятно, что он мог бы спокойно умереть, зная, что когда-то испытывал это чувство. он изо всех сил пытается двигать бёдрами ему навстречу, чтобы почувствовать больше трения, но едва может пошевелиться: намджуну так нравится – медленно и близко настолько, что юнги даже не может понять, где заканчивается один из них и начинается другой, и, когда юнги почти доходит до пика – после бесконечных «пожалуйста» и «мне нужно», – он вдруг понимает.  намджун его, кажется, правда любит.  как он его трогает – юнги правда пытался трогать себя так же, за закрытой дверью своей комнаты и в одиночестве своей небольшой кровати, прикусывая опухшие губы, чтобы его мать не услышала, но ему никогда не было так же хорошо. и юнги сделает всё, чтобы любить его так же сильно.  когда они оба заканчивают и его голова немного проясняется, юнги небрежно осматривает комнату чимина и выходит из его дома через переднюю дверь, даже не попрощавшись напоследок.)  воздуха не хватает – кажется, что его рёбра трещат от каждой рваной попытки сделать вдох громче, чем гнущиеся под ветром стволы деревьев. больно, везде, и голова тяжёлым грузом норовит зарыться глубже в землю, как будто просто лежать на ней уже не достаточно, и юнги прикладывает последние силы, чтобы держать глаза открытыми.  кто-то за ним бежал, где он сейчас? ждёт, когда юнги очнётся, чтобы добить собственными руками? вряд ли – наверняка подумал, что он уже мёртв, и даже не стал спускаться, чтобы проверить. на самом деле, юнги не понимает и сам, жив ли он, но воздух не разрывает тяжёлый грохот. или он просто не услышал? даже если и умер, то хотя бы не первым – юнги думает, этим стоит гордиться.  начинает тошнить от одной только мысли, что когда-то снова придётся двигаться. юнги всматривается в плывущие над ним тучи и медленно переводит взгляд с неба куда-то в сторону, и ему не нравится, что вокруг только серый и зелёный, зелёный, зелёный.  надо бы встать, если он не хочет, чтобы его догнали, но ноющие конечности подсказывают, что смысла в этом уже нет, а ещё солнце точно было прямо над ним, когда он сорвался с горы, а сейчас его почти даже не видно за размытой линией горизонта. юнги не знает точно, сколько времени прошло с начала игры, но силы уже на исходе, и на секунду он задумывается, что лучше бы уже умер.  в конце концов, там, лёжа на жёстких камнях в месте, где всем всё равно, насколько ему больно и трудно, юнги почти задыхается и вдруг понимает, что если он всё же умрёт, то ничего не изменится – на свете всё ещё останутся люди, которые будут любить и помнить намджуна, просто потому, что его всегда любили все (юнги не особенный даже в этом), в то время как его самого не будет оплакивать даже его собственная мать, и сердце в его ушах стучит так же громко, как стучали по крыше срывающиеся с дерева возле его окна груши – в детстве он любил есть их больше всего.  с грязного неба вдруг падает что-то еле тёплое и сырое. где-то вдалеке гремит пушка. юнги думает, что это его, когда снова закрывает глаза и вдруг перестаёт чувствовать вовсе.  когда юнги просыпается второй раз, первое, о чём он думает, что не помнит, когда в последний раз ему было так холодно. вокруг значительно темнее, чем было до этого, и воздух пахнет неприятной сыростью, но он всё ещё может разобрать неровные контуры гор, когда заставляет себя немного приподняться на локтях, игнорируя ноющую боль в спине и раскалывающуюся голову. наверное, что-то внутри него продолжало навязчиво кричать, что он замёрзнет до смерти, если не попытается сдвинуться с места.  первые несколько мгновений он даже не помнит, где находится и почему ему так больно. когда осознание ударяет, ему снова становится страшно. тревога бьёт прямо под рёбра неожиданно сильно; юнги поднимается на ноги и быстро осматривается по сторонам, думая, что делать дальше.  нужно убираться отсюда, кончено, он не знает, каким чудом никто не нашёл его здесь до этого, но он точно уверен, что ему вряд ли продолжит так везти, если он задержится в этом месте ещё ненадолго. так что юнги просто поправляет сползшую одежду, отряхивает руки от пыли и идёт.  подниматься наверх снова нет никакого смысла, и он бы не смог сделать этого, даже если бы очень сильно захотел, поэтому ему остаётся только прятаться глубже в лесу.  возможно, сюда просто нет нормального спуска, а остальные игроки не достаточно сумасшедшие, чтобы прыгать вниз так, как это сделал он – пусть и не специально, – лишь бы убить на одного человека больше. юнги думает, это звучит правдоподобно, но что-то внутри него всё равно не позволяет ему расслабиться, и он дёргается от каждой колышущейся ветки, потому что в стремительно опускающей темноте каждая из них кажется ему чьей-то тенью.  дождь, до этого моросящий почти незаметно, усиливается неожиданно быстро; земля под ногами расплывается, становится вязкой и скользкой, и юнги уже не надеется найти укрытие. тяжёлые капли бьют по листве с таким грохотом, что становится сложно ориентироваться, и холодная вода с волос течёт по лицу и заливает глаза, заставляя щуриться в сгущающихся сумерках.  тогда юнги видит перед собой дерево.  такое большое, что он даже представить не может, сколько колец нарисовано на его огромном стволе, но оно наверняка прожило в этом мире столько, сколько никто из находящихся здесь не сможет даже представить; слишком заметное, хотя, думает юнги, оно не выглядит так, будто на него будет легко залезть.  он сомневается всего пару секунд, прежде чем перейти на бег, и приближается к месту, которое может помочь ему остаться в живых ещё ненадолго.  юнги хорошо лазает по деревьям, потому что в детстве ему часто приходилось прятаться на них, когда он не хотел никого видеть. сейчас ему просто придётся постараться чуть-чуть сильнее.  он упирается ободранными ладонями в шершавую кору, пытаясь нащупать хоть какой-то выступ, и делает хриплый вдох. пальцы скользят по мокрому дереву, срываются, царапая нежную кожу запястий, и каждый раз, когда его тело по инерции дёргается вниз, боль в спине простреливает с новой силой. он замирает, прикасаясь щекой к широкому стволу, будто пытаясь обхватить его руками, и несколько секунд неподвижно стоит, позволяя дождевой воде стекать за шиворот.  ты ни на что не способен. как всегда.  голос в голове – не его, мамы, – звучит скрипуче, противно, почти насмешливо. юнги, с чуждой ему уверенностью, вдруг сжимает зубы и, наконец нащупав отошедшую где-то, но достаточно крепкую, чтобы ухватиться, кору, подтягивает руки.  он не знает, сколько проходит времени, когда у него получается залезть достаточно высоко, чтобы хоть немного почувствовать себя в безопасности. вокруг всё ещё шумно из-за дождя и ветра, и юнги обхватывает себя руками, чтобы унять взявшуюся будто из неоткуда лихорадочную дрожь.   когда погода успокаивается и сквозь листву начинают пробиваться еле заметные лучи ещё совсем не тёплого солнца, юнги понимает, что так и не смог поспать; всю ночь он вжимался спиной в развилку ствола и крутил в голове одну и ту же мысль – если бы он знал, что намджун сделает это тогда, то выбрал бы умереть первым, но юнги до последнего отказывался верить, что он действительно решит оставить его здесь одного, и его сердце разрывается между радостью, что ему наконец-то стало спокойно, и эгоистичным желанием всё ещё быть хоть кому-то нужным.  шея затекла и неприятно колит, пальцы на ногах мёрзнут даже в достаточно тёплой обуви, а ободранная кожа на ладонях продолжает зудеть.  юнги не хочет есть – на самом деле ему кажется, что его вырвет, даже если он просто попьёт воды, но из-за слабости в теле не получается нормально дышать. он немного приподнимается, дрожащей рукой лезет в карман и достаёт ингалятор. руку сводит судорога, когда он трясёт алюминиевый баллончик, подносит его к губам и глубоко вдыхает двойную дозу, будто от этого ему станет легче.  нужно что-то делать; он не знает, сколько ещё протянет так, замёрзшим, без еды, воды и нормального оружия, особенно, если придётся снова бежать.  когда он лежал на камнях, ему казалось, что он слышал, как где-то недалеко текла река, но он не знает, было ли это на самом деле или его измученному голодом и жаждой сознанию просто приснилась очередная надежда на выживание, потому что юнги неожиданно для себя понимает – на самом деле ему не хочется умирать, ему просто хочется начать жить.  он решает подняться. на каждое его медленное и аккуратное движение тело отзывается резкой болью, так что ему приходится прикусить язык, чтобы не издавать звуков. металлической вкус крови во рту немного проясняет сознание.  сначала юнги приподнимается и аккуратно высовывает голову. вокруг никого нет, да и лес слышится таким тихим, что, юнги думает, он спугнул всех птиц своим громким сердцебиением. тогда он принимает решение спускаться.  в моменте ему кажется, что лезть обратно на землю ещё труднее, чем подниматься наверх, и он изо всех сил цепляется за дерево самыми ногтями, лишь бы не сорваться вниз.  когда его ноги касаются мокрой почвы, он слышит звук.  звук, непохожий на треск веток или хруст листьев под ногами, слишком ритмичный, неуловимый и совсем немного сбитый.  юнги слышит чьё-то дыхание. в момент осознания он не чувствует ничего, кроме глухой, тянущей пустоты.  юнги не помнит, зачем он решает обернуться, но, когда его шея с хрустом двигается, а глаза расширяют фокус и перестают двоиться, он видит перед собой человека – парня, чуть выше него самого (кажется, его зовут джехён) – и они оказываются друг к другу так близко, что юнги почти не замечает в его занесённой руке тяжёлый и острый камень.  конец.  всё, что проносится в его голове, и он даже не успевает закрыть глаза, когда чужая рука вдруг останавливается и становится деревянной, перед тем как опуститься совсем и выронить камень на влажный мох.  юнги смотрит в глаза своего соперника. на мгновение они расширяются, губы приоткрываются в немом стоне, а затем он падает к ногам юнги вслед за своим оружием, и глухой стук от удара его тела о землю сопровождается таким же глухим залпом пушки. когда юнги слышал его в бреду, лёжа высоко на дереве, ему нравилось думать, что это был всего лишь гром, уносящий грозу куда-то за горизонт.  тогда юнги замечает в его затылке нож. почему-то сразу после этого он думает, что будет следующим, и уже слышит свист разрывающего воздух лезвия.  к его удивлению, звук не является очередной выдумкой его воображения: юнги действительно видит летящий в его сторону клинок, однако он не является его целью – оружие влетает в дерево рядом с его головой с такой силой, что сверху валится несколько сухих веток.  юнги вздрагивает, чувствуя, как начинает панически задыхаться, и падает на колени, пытаясь успокоиться. когда он поднимает голову и смотрит в сторону, откуда бросали нож, он видит лишь дрожащие листья цветущих кустарников.    в этот раз он не даёт себе отдыхать слишком долго. прятаться на дереве, под которым лежит бездыханное тело, больше не хочется, оттаскивать его куда-то в сторону – тоже, значит, надо искать новое место. однако сначала нужна вода.  юнги поднимается на ноги и с усилием вытаскивает нож из сухой даже после вчерашнего дождя коры; немного погодя – из рассечённого черепа молодого парня напротив. от острого лезвия пахнет кровью, и юнги пачкает ей руки, хватаясь за ещё горячую рукоять. в голове неосознанно будто набатом бьётся имя того, кто мог это сделать, но юнги запрещает себе об этом думать.  это не значит, что он не убьёт его, когда они столкнутся лицом к лицу.  а потом он идёт к тому месту, откуда так сильно старался сбежать днём ранее.  ему не приходится долго думать, чтобы вспомнить путь: вчера он всё время двигался точно прямо, так что сейчас делает то же самое, и все сомнения, навязчиво крутившиеся в его голове, исчезают совсем, когда деревья понемногу начинает редеть.  юнги не спешит выходить на открытую местность, когда лес наконец-то заканчивается – вместо этого он прикрывает глаза и старается услышать то, что слышал, когда лежал почти без сознания: быстрое журчание горной реки. он прикрывает глаза и контролирует каждый вдох, чтобы не пропустить ни единого звука, а затем двигается вправо, по самому краю густого леса.  с каждым шагом воздух становится всё прохладнее и влажнее. юнги не терзают пугающие воспоминания о том, как его чуть не убили почти на этом самом месте, когда шумное течение долетает до его слуха всё чётче и лучше. когда уши почти закладывает, он чувствует неожиданное воодушевление.  юнги раздвигает тяжёлые ветки и оглядывается по сторонам, прежде чем делает смелый шаг вперёд. затем, не успев сделать второго, останавливается: на камнях, у самой воды, почти так же, как он вчера, только более неестественно, лежит чьё-то тело.  мужчина. довольно крупный, с широкими плечами, в куртке цвета хаки, кажущейся ещё темнее от пропитавшей её воды и крови. он лежит на спине, широко раскинув руки, будто пытался ухватиться за что-то, когда падал, и его остекленевшие глаза смотрят прямо в серое небо. в груди, ближе к самой середине, но чуть левее, торчит древко стрелы – так ровно, аккуратно и профессионально, будто её вставили туда уже после того, как человек был мёртв.  юнги инстинктивно отходит назад. когда паника в его голове кричит ему убираться, он понимает: это тот самый парень, который гнался за ним до этого. кажется, всё-таки нашёл спуск, но не успел найти юнги, потому что кто-то поймал его раньше, и его лишённое жизни лицо выглядит таким спокойным, что юнги успокаивается сам, как будто этого кого-то, убившего его, уже точно нет рядом.  затем он вспоминает, зачем пришёл. жажда вдруг настигает его так сильно, что начинает кружится голова. юнги падает на колени и подползает к холодной воде: набирает её в руки, делает несколько жадных глотков и только после этого стирает с ладоней засохшие красные разводы чужой крови. трёт так сильно, что кожа становится ещё краснее, чем была до этого, впивается ногтями, отковыривая корочки грязи, ополаскивает лицо и волосы, прилипшие к покрытому испариной лбу. а потом вертит головой вокруг, пытаясь найти что-то, во что можно налить воду. глаза снова цепляются к неподвижному телу. юнги торопливо подходит к нему, переворачивает набок и лазает в складках мокрой одежды, наконец находя полупустую флягу.  остатки жидкости он выливает на землю, тщательно промывает сосуд в реке и наполняет заново, прикрепляя к штанам на карабин; от тяжести предмета, бьющего его по тазобедренной кости от каждого шага, становится легче.   в груди теплится ощущение, что он прошёл первый уровень. хотя, думает юнги, он уже пережил целую ночь, и давно перестал считать, сколько человек ещё осталось.  шорох листьев где-то сбоку заставляет его замереть и напрячься. юнги долго вглядывается в грязную зелень, и вдруг в его ушах становится так тихо, что ему кажется, будто всё живое в радиусе нескольких километров вымерло – и даже бурная река стала течь не так быстро, как всего несколько секунд до этого.   никого.  юнги смотрит ещё пару мгновений и отмирает. наверное, правда показалось. как только он поднимает ногу, чтобы сделать ещё один шаг, из-за деревьев кто-то выходит.  почему-то юнги не пугается, хотя даже не может разглядеть лица; однако прямой гордый стан, не выглядящий так, будто хоть один мускул в нём может дрогнуть бесконтрольно, ощущается почти тёплым, и большой лук, висящий на широком плече, не внушает ему никакого страха – на языке лишь ненадолго появляется вязкая горечь, когда он вспоминает, как ещё несколько дней назад на нём, вместо испачканного кровью и страхом оружия, лежала голова юнги.  тэхён смотрит на него внимательно. не моргает и не подходит ближе, и юнги тоже не решается сдвинуться. наверное, ему следовало бы бежать; особенно, когда тэхён поднимает одну руку – аккуратно и бесшумно, но от того не менее уверенно, – и медленно заводит её за спину.  юнги думает, он его всё равно обязательно догонит.  тэхён достаёт из колчана стрелу. натягивает тетиву так быстро и уверенно, что, юнги не сомневается, он даже моргает дольше, чем тэхён прицеливается.  стрела проходит в паре сантиметров от его виска, но юнги, сам не понимая, почему, даже не вздрагивает – только волоски на его затылке встают дыбом, когда он слышит, как тонкое, почти незаметное в воздухе оружие врезается во что-то мягкое у него за спиной. юнги не знал, что он умеет стрелять. хотя, думает юнги, есть ли что-то, чего он не умеет? тишина вокруг ломается хриплым выкриком – не человеческим, юнги подмечает это практически моментально. когда он медленно оборачивается – подставлять тэхёну спину ему вовсе не страшно, – он видит птицу, большую, всё ещё подрагивающую от рваных вдохов. подбитый беркут у его пят выдрал бы ему глаза быстрее, чем юнги успел почувствовать его возле своего лица.  тэхён зачем-то снова ему помог.  когда юнги поворачивается обратно, тот оказывается на прежнем месте, где и был до этого. опустив лук, тэхён стоит неподвижно, продолжая смотреть прямо на него, и от осознания, что в его взгляде нет совсем никаких эмоций, юнги почти начинает тошнить.  он просто не знает, что с этим делать. между ними нет ничего – ни долгов, ни обещаний, ни даже общей ненависти, тэхён просто продолжает быть где-то рядом, как его – юнги – собственная тень, несмотря на то, что его никогда об этом не просили.  никто из них ничего не говорит. тэхён вдруг переводит взгляд в сторону реки; вешает лук обратно на плечо, тянет шею, несколько раз потряхивая головой, и идёт в сторону воды. когда он присаживается у самого её края, набирая немного в руки, юнги, больше не чувствуя на себе его внимания, отступает на шаг – аккуратно и неторопливо, так, будто ему наконец-то позволили это сделать, – затем на второй, пока в конце концов не разворачивается совсем, и уходит прочь. не бежит и не оглядывается – просто идёт, устало переставляя ноги по мокрой траве, и чувствует, как между лопаток сверлит чужой взгляд. он уверен, что тэхён смотрит. и уверен, что если обернётся, то увидит всё ту же пустоту в чужих глазах.  юнги возвращается в лес.  грузные деревья смыкаются у него за спиной. кусты, ветки, густая тень – и вот уже через пару минут он не чувствует себя уверенным, что видел тэхёна вовсе. может, ему показалось. может, он сам придумал и выстрел, и птицу, и холодный взгляд, которых на самом деле не было. с каждой минутой здесь, на арене, ему всё больше кажется, что он просто сходит с ума, и в животе начинает неприятно крутить, а во рту вдруг становится вязко. на секунду притормозив, юнги выплёвывает все свои мысли вместе с горькой слюной и заставляет себя поднимать ноги выше, чтобы не спотыкаться о толстые корни. когда кто-то хватает его за руку, дёргая на себя, юнги начинает злиться. ему вдруг снова кажется, что это тэхён, опять догнал его, чтобы в конечном итоге не сказать и слова, и почти кричит ему оставить его в покое. однако слова вырываются из горла бессвязным хрипом, когда чужая ладонь с предплечья перемещается на его шею и тянет вниз, заставляя упасть на колени.  чьё-то тело валит юнги на спину. оно не тяжёлое – юнги думает, если бы он был сытым, то запросто смог бы скинуть его с себя, но сейчас, когда чужие пальцы смыкаются на его гортани, а колени сжимаются с обеих сторон его живота с нечеловеческой силой, он не может пошевелиться.  разглядеть, кто именно сидит на нём сверху, пытаясь свернуть ему шею, не получается из-за застилавших глаза слёз. очевидно, он ещё не умер только потому, что за всю свою жизнь уже привык задыхаться, так что юнги даже находит в себе рвение вцепиться в чужую куртку одной рукой в тщетных попытках стащить с себя, а второй – пролезть в собственный карман, чтобы достать хоть один из спрятанных ножей.  когда спустя мучительную вечность невыносимое давление наконец неожиданно исчезает, и у юнги снова получается вдохнуть в лёгкие воздух, он заходится кашлем – сухим, раздирающим нёбо и глотку, и сквозь собственное хрипение и шум в ушах слышит визг, высокий, оглушающий, почти перебивающий собой пушку, а затем как будто насмешливое:  — хён, тебя ни не секунду нельзя оставить.  юнги перекатывается на бок. вцепляется в собственную шею, чешет покрасневшую кожу, раздирая её ногтями, жадно глотает воздух, заходится в приступе так сильно и неожиданно, что ему впервые становится от него страшно.  жжёт. жжёт всё: глаза, горло, нос, руки; голова беспощадно пульсирует, заставляя думать, что она вот-вот лопнет, как в детских мультиках, и всё его лицо стягивает сыростью от слёз и собственной слюны.  боже, ну почему он просто уже не умер?  юнги чувствует, как кто-то переворачивает его обратно на спину, залезает в карман, доставая ингалятор, и сжимает его щёки, заставляя прекратить вертеть головой.  — тише, тише, хён, — звучит почти неразборчивым шёпотом, когда юнги чувствует холодный пластик на своих губах и правда старается перестать кашлять, чтобы получилось вдохнуть лекарство. — вот так.  на языке разливается неприятная горечь. тёплая ладонь проводит по его лбу, смахивая с глаз волосы, и юнги понемногу начинает успокаиваться. он снова может дышать, от кашля остались лишь слабые хрипы, и тэхён выливает на свою руку немного воды, чтобы затем аккуратно протереть его лицо и горящую шею.  — всё хорошо, — тихо говорит он, будто бы успокаивая, и юнги почти верит.  он долго лежит с закрытыми глазами, стараясь убедиться, что он правда всё ещё дышит, а потом, когда ресницы подсыхают и перестают дрожать, решается посмотреть на сидящего рядом тэхёна.  с самого начала юнги замечает его движения. плавные, точно экономные – тэхён не делает ни одного лишнего жеста, когда аккуратно снимает с себя лук и опускает его на землю.  когда у юнги получается заставить себя отвести от него взгляд и оглядеться вокруг, он замечает рядом с собой мёртвую девочку, на вид не старше семнадцати, видимо, ту самую, которая на него напала. он снова устало прикрывает глаза.  третий раз юнги встречает тэхёна на арене. третий раз между ними лежит труп.  должно ли это беспокоить его, если тем самым тэхён спасает его жизнь? стоит ли его жизнь того, чтобы за неё умирали?  очень хочется спать. когда голова потихоньку начинает отключаться, тэхён аккуратно трясёт его за плечо.  — хён, — говорит он, застёгивая его куртку; юнги вдруг замечает, что действительно стало холодно. — не здесь. поднимайся.  юнги даже не думает. во-первых, у него совсем нет сил. во-вторых, он не собирается идти с тэхёном куда бы там ни было – он просто хочет остаться здесь, уснуть и никогда не проснуться.  — пожалуйста, — просит он. — ты слышишь? они идут сюда.  юнги не слышит. темнота уже опускается на лес, и юнги правда не слышит, но видит где-то далеко среди деревьев мелькающие огоньки, направляющиеся в их сторону.  оказалось, некоторые игроки решили объединиться, чтобы избавиться от других побыстрее. наверняка услышали, как девчонка кричала, и решили проверить местность.  юнги коротко смеётся. если он не послушается тэхёна, у него совсем не останется никаких шансов. так что он заставляет себя подняться.  юнги не сильно помнит, что было дальше. они шли совсем недолго, но каждый шаг давался ему так, будто он тащил на себе целое грузное, тучное небо. тэхён не отпускал его куртку, крепко цепляясь за рукав одними пальцами, точно боясь, что юнги вот-вот упадёт, и вся его рука от этого почти прикосновения горела так, будто он опустил её в кипящую воду (или это сам юнги просто перестал чувствовать холод правильно).  где-то сзади них всё ещё мельтешили яркие огоньки, и один раз пронизывающий до костей ветер донёс приглушённый голос: «трава примята – они не могли уйти далеко».  — сюда, — выдыхает тэхён так тихо, что юнги больше чувствует, чем слышит, и неожиданно влажность начинает висеть в воздухе взвесью, пахнущей ржавчиной, старым камнем и гнилью, оседает на щеках и ресницах крошечной, едва заметной изморозью.  расщелина в скале появляется внезапно, узким вертикальным проходом, за которым виднеется лишь темнота. тэхён пролезает в него первым, тянет за собой юнги, будучи абсолютно уверенным, что внутри хватит места им обоим.  — дальше не пойдём, — командует он, когда юнги уже почти не может разглядеть его лица из-за отсутствия света, а потом уверяет: — здесь нас не найдут.  юнги верит. верит хотя бы потому, что, пока шёл сюда, понял, что уже несколько раз проходил мимо скалы до этого, но так и не заметил прохода внутрь.  он опускается на промёрзлую землю, прижимаясь спиной к каменной стене, и вдруг замечает, как сильно тишина здесь, в пещере, отличается от лесной: не такая злая, плотная, как пахнущая лекарствами вата, давит на уши, и всё, что юнги может сквозь неё слышать, это как заходится его собственное сердце. тогда, чувствуя, будто вся его кожа покрывается влагой и плесенью, оседающими на языке тошнотворным холодом, он понимает, что наконец-то может отдохнуть. юнги роняет голову, опускает веки и из последних сил всё ещё продолжает надеяться, что утро наступит не для всех, но для него. и, наверное, для тэхёна.  юнги просыпается поздно. он понимает это по палящему солнцу, пробивающемуся через узкий вход в пещеру и оседающему прямо на его лице горячей плёнкой. жарко. искусственные перепады температур на арене выматывают его даже сильнее, чем постоянный бег и голод.  тишину вокруг нарушают лишь далёкое пение птиц и мерный, убаюкивающий звук капающей откуда-то сверху воды. тэхёна рядом нет – юнги привстаёт, чтобы в этом убедиться, и кожу ладоней вдруг дерёт что-то колючее; он переводит взгляд вниз, и вдруг понимает, что он больше не сидит – лежит на почти мягкой и тёплой постели из обломанных цветущих веток.  щёки начинает печь, но юнги предпочитает это игнорировать. он усаживается полностью, протирая лицо, а потом замечает рядом с собой маленький металлический контейнер.  крышка открывается на удивление легко. внутри юнги находит четыре маленьких крекера и свёрнутый клочок бумаги.  сначала он тянется за жёстким печеньем, отодвигая записку в сторону. почти безвкусная еда на языке ощущается так хорошо, что юнги она кажется самым вкусным блюдом в мире, хотя, если честно, напоминает крекеры у него дома, которые иногда делала мама, и они всегда были чёрствыми, серыми, иногда с примесью угольной крошки, неприятно скрипящей на зубах.  первая штука исчезает на удивление быстро: юнги даже не помнит, успел ли её прожевать или сразу проглотил, но он не торопится брать вторую. дрожащая рука тянется к свёрнутой записке; юнги быстро разворачивает её, случайно надрывая посередине, и глазами впечатывается в плавающий текст.  «не страшно спать рядом с ним?» юнги почти слышит голос сокджина в своей голове и неосознанно хмурится, прожигая глазами стену, надеясь, что где-то внутри неё точно есть камера, и тот обязательно увидит его недовольство.  — проснулся?  чужой голос застаёт врасплох, заставляя вздрогнуть. юнги пугается сильнее, чем хотелось бы – меньше от неожиданного появления тэхёна и больше от того, что сейчас отчётливо слышал скрежетание мелких камней под его ботинками, но ещё секунду назад был слишком погружён в свои мысли, чтобы это заметить. а если бы это был кто-то другой?  юнги сминает записку и выкидывает её куда-то в тёмный угол. привстаёт со своего места, двигаясь к тэхёну на встречу.  — где ты был? — хриплый голос отражается от стен пещеры неожиданно громко.  тэхён игнорирует его вопрос так, что юнги почти становится обидно. он сжимает железную банку до неприятного скрипа, но ничего не говорит, когда тэхён подходит ближе.  — как себя чувствуешь?  — нормально, — машинально отвечает юнги, потому что хотя бы один из их вопросов заслуживает быть отвеченным, а потом протягивает ему контейнер. — держи.  когда тэхён удивлённо вскидывает брови и берёт в руки небольшой холодный предмет, юнги обессилено опускается обратно на свою постель, отодвигаясь подальше, чтобы тэхёну хватило места тоже, однако тот не торопится опускаться. он открывает крышку и сначала всего на мгновение легко улыбается, бросая тихое, но абсолютно искреннее:  — спасибо, хён, — а потом требовательно спрашивает: — откуда? три штуки?  юнги жмёт плечами, радуясь, что наконец-то оказался не бесполезным, и поджимает колени к груди.  — я съел одну. так куда ты ходил?  тэхён молча опускает перед ним большой рюкзак. на вопросительный взгляд юнги поясняет:  — увидел, когда шли до пещеры, — он наконец-то садится рядом с юнги, укладывает крекеры посередине и раскрывает грязную сумку. — подумал, что нам пригодится.  внутри оказывается много полезных вещей. первым делом тэхён достаёт жестяной тюбик с безымянной мазью, пахнущей камфорой и дёгтем, и откручивает тугой колпачок.  — помажь шею, — указывает он, после того, как несколько раз прокручивает лекарство в ладонях, чтобы оно не было слишком холодным.  юнги не спорит – разодранная кожа зудит так сильно, что почти перебивает жажду, так что он вслепую наносит густую мазь толстым слоем; в нос сразу ударяет химический запах больницы, заменяющий сырость пещеры, и юнги шипит, когда раны начинает пощипывать. тэхён снова лезет в рюкзак. вскоре к чёрствому печенью добавляется бутылка воды и ещё одна жестяная банка. юнги берёт её в руки, подмечая, что она подозрительно тёплая, а потом открывает крышку и чувствует запах фасоли. глаза подозрительно жмурятся – в голове возникают сомнения, что тэхён просто нашёл валяющийся на земле никому не нужный рюкзак с едой и лекарствами, и тот замечает это, однако не торопится оправдываться. вместо этого он забирает банку у юнги, достаёт один крекер из контейнера и поливает остальные два томатным соусом, оставляя половину себе вместе с одним засохшим печеньем.  — я же сказал, что уже поел, — негромко протестует юнги, залезая в контейнер прямо пальцами, но тэхён быстро меняет тему:  — ночью нужно уходить, — утверждает он. — недалеко был патруль, они подбираются ближе.  юнги глубоко вздыхает. осознание, что эта иллюзия безопасности и спокойствия скоро закончится и им снова придётся пробираться по заросшему холодному лесу неизвестно куда и для чего, настигает его резко и тяжело. он откладывает еду в сторону, сжимая губы, и опускает глаза. неужели они ещё не все друг друга переубивали?  — хён, поешь, — возмущается тэхён, опуская контейнер юнги обратно на его колени, — нужно набраться сил.  юнги уже не думает, что он на это способен. так что он просто говорит:  — я слышал пушку, пока спал. дважды.  и тэхён безразлично пожимает плечами.  — трижды.  юнги кивает. много и мало одновременно. потом всё-таки решается спросить:  — кто?  — двое из седьмого и девочка из твоего дистрикта, — тэхён на секунду сомневается, но затем выдыхает: — мне жаль.  юнги молчит. если честно, сейчас он даже не вспомнит её имени. интересно, расстроился ли сокджин? он ведь на неё ставил, да? почему-то вспоминается день, когда их обоих выбрали. точнее, думает юнги, день когда никого из них не должно было здесь оказаться, по крайней мере, её точно. получается, это он виноват; он умолял выбрать кого-то другого, лишь бы юим оставили дома, из-за него она оказалась здесь и из-за него умерла, вместо того, чтобы спокойно прожить ещё хотя бы один год, наслаждаясь своей юностью.  — я её убил, — холодно говорит он, будто это научно доказанный факт, и тэхён хмурит брови, но ничего не говорит в ответ.  на самом деле, юнги даже не знал её до этого, хотя в двенадцатом дистрикте друг друга знают почти все. он не особо часто выходил из дома после того, как намджуна не стало, да и до этого в основном проводил время только с ним и иногда с некоторыми его знакомыми.  от этих мыслей быстро начинает мутить. юнги, если быть честным, никогда не чувствовал себя рядом с намджуном хёном. он с самого детства был ниже ростом, худее, слабее, боялся сказать что-то, когда их задирали ребята постарше. намджун был тем, кто вступался за них обоих. юнги думает, хватило бы у него смелости вызваться вместо него тогда, если бы всё сложилось иначе? сейчас он пошёл за юим, потому что ему больше нечего было терять. но что если в следующем году они выберут её снова? что если им просто нужно, чтобы кто-то заплатил за всё, что он остался должен? юнги уже не будет рядом, чтобы помочь ей. никого не будет.  — хён, ты дрожишь, — вдруг говорит тэхён и, откладывая еду в сторону, снимает с себя кофту, накидывая её на юнги прямо поверх куртки. снова чувствуются запахи крови, травы и чужого пота, и они кажутся юнги такими живыми, что ему сразу становится легче. тэхён больше не настаивает, чтобы он ел; он встаёт с места, освобождая мягкую поверхность, садится где-то около выхода и берёт в руки лук, начиная внимательно рассматривать его в попытках найти повреждения. — поспи, хорошо? я разбужу, когда нужно будет выходить.  юнги не сопротивляется. даже когда его мозг начинает отчаянно кричать, что тэхён бросит его здесь и уйдёт один.  тэхён не уходит.  юнги дёргается, когда тот аккуратно трясёт его за плечо, и открывает глаза, но ему всё равно продолжает казаться, что они закрыты – с непривычки в пещере настолько темно, что едва ли получается разобрать, где находятся его собственные руки, так что юнги не отказывается, когда тэхён хватается за его запястье, чтобы помочь подняться.  они снова выходят на липкий холод. юнги поздно замечает, что так и не вернул тэхёну кофту, но не собирается напоминать ему о ней, пока он сам не попросит. перед выходом он успел доесть остывшую фасоль, так что чувствует себя совсем немного лучше, поэтому, ступая по тэхёновым следам, юнги не подавляет в себе желания с ним заговорить.  — как ты узнал? — спрашивает он не громче, чем хрустит трава под его ногами, но этого достаточно, чтобы тэхён услышал.  — о чём? — уточняет он, не поворачивая головы.  — ингалятор, — потому что тэхён точно знал, где юнги его прячет и что прячет вообще. — следил за мной?  тэхён шипит, потирая шею.  — наблюдал.  — зачем?  тэхён не отвечает. вместо этого он на секунду замирает, а затем быстро приседает, прячась в высокой траве, и юнги незамедлительно опускается за ним следом. где-то вдалеке шелестят листья, но звук прекращается как только утихает порыв слабого ветра. тэхён тянется за стрелой, но в моменте передумывает: поправляет лук, медленно поднимается и продолжает идти дальше. юнги повторяет за ним. на мгновение он забывает, о чём они говорили до этого, неосознанно тянется к оружию на тэхёновом плече и аккуратно проводит по нему пальцами – то кажется тяжёлым даже просто наощупь.  — как ты его всё время таскаешь? — негромко спрашивает он больше риторически, но тэхён, позволяя себе немного расслабиться, усмехается:  — я могу понести даже тебя, хён, — но юнги не находит его ответ забавным.  он складывает руки на груди, пытаясь глубже закопаться в одежду, и пару минут молчит. потом, прочистив горло, опять спрашивает:  — так куда мы идём?  тэхён не оборачивается; плавно движется впереди очередной тенью, и юнги не смотрит никуда, кроме его спины – не хочет ни спорить, ни перепроверять, ни сомневаться в том, что у тэхёна всё под контролем.  — куда мы идём? — повторяет чуть громче.  — к старой плотине за оврагом. переждём там, если никто не занял.  юнги хмурится.  — откуда ты про неё узнал?  — хён, я замечаю вещи, — ответ звучит почти нетерпеливо. — и тебя тоже заметил. как ты дышишь.  юнги радуется, что не видит лица. слышать подобное от тёмного силуэта легко, не хочется опустить глаза или зажмурить их вовсе, так что он не перебивает. тэхён, будто вспоминая каждую незначительную деталь, продолжает:  — иногда тяжело; иногда, наоборот, слишком часто. подумал, что что-то не так. с лёгкими или сердцем.  — и что, жалко стало? — вырывается неосознанно, поэтому за ним следует торопливое: — не отвечай. просто… зачем?  тэхён некоторое время молчит, высматривая дорогу, а потом кладёт лук и усаживается прямо на влажную землю, жестом указывая юнги сделать то же самое. юнги не хотелось бы продолжать этот разговор с ним лицом к лицу, но он слушается – садится чуть-чуть поодаль, прижимая колени к груди, и видит тэхёна размытым пятном на самой границе бокового зрения.  — люди не выживают поодиночке, хён, разве ты не знаешь? — юнги осмеливается немного повернуться к нему, но тэхён, к счастью, на него не смотрит. — это не про силу и не про хитрость, а про то, чтобы кому-то было дело до того, как ты дышишь.  юнги не находит ничего лучше, кроме как сказать:  — но отсюда живым уйдёт только один.  — с этой проблемой разберёмся позже, — отмахивается тэхён так, будто не в этом весь смысл. — мне есть дело. и мне всё равно, что это глупо, и что это самое худшее место в мире для того, чтобы думать о других. я просто хочу хотя бы немного оставаться собой, даже когда кажется, что это невозможно.  юнги, если честно, считает это сентиментальной глупостью, однако не решается ему возразить, а ещё ему вдруг начинает казаться, что тэхён смотрит на него и правда видит в нём не расходный материал и не временного союзника (для этого он всё равно слишком бесполезен),  а человека. потому что он и сам тоже просто человек; быстрый, ловкий, опасный, но в конечном итоге такой же, как и все остальные.  когда пальцы на руках начинает сводить от холода, юнги поднимается первым.  — далеко ещё? — спрашивает он, и тэхён мотает головой, отряхивая штаны от росы и грязи.  — почти при…  начинает он, но слова перебиваются грузным топотом. не зная, чего ожидать, они одновременно решают бежать – вниз по склону, на вершине которого сидели, прямо по скользкой, мёрзлой траве, перемешанной с гнилыми листьями.  юнги спотыкается, несколько раз поскальзывается и почти летит кубарем вниз, но каждый раз чья-то рука сильно сжимает его локоть, помогая устоять и не расшибиться.  — сюда, — хрипит тэхён, резко сворачивая влево к большим валунам.  юнги поворачивает за ним ровно в тот момент, когда где-то сзади раздаётся треск. тэхён реагирует мгновенно: он разворачивается, приседает, и стрела срывается с тетивы с коротким и резким свистом, к которому юнги уже успел привыкнуть. слышится болезненный крик, а затем снова становится тихо.  — всё? — спрашивает юнги, но тэхён не торопится отвечать.  он внимательно всматривается в темноту, в которой сам юнги не видит ничего, кроме ряби собственных глаз, а потом, не разворачиваясь, почти приказывает:  — иди. — юнги медлит, поэтому тэхён повторяет: — иди, хён. вниз.   юнги делает несколько несмелых шагов назад, разворачивается, и спускается вниз, как ему и было велено. тэхён не идёт за ним. выжидает непонятно чего, хотя рядом с ними уже давно не происходит ничего, кроме завывания ветра.  второй человек появляется неожиданно.  он высокий и сильный, выпрыгивает откуда-то из-за валунов без оружия – так уверенно и бесшумно, что юнги замечает его только когда слышит сдавленные хрипы тэхёна.   он не думает слишком долго: бежит обратно наверх и видит тэхёна на земле, придавленного мужчиной, лица которого юнги не видит и вряд ли помнит, и пытающегося оттолкнуть его от себя. лук и стрелы валяются на земле, слишком далеко, чтобы дотянуться, и юнги правда не знает, что заставляет его это сделать, но он достаёт нож.  юнги подходит ближе. в порыве ему самому непонятной злости и почти животного страха хватает мужчину за волосы; тот от неожиданности отпускает тэхёна и откидывается назад, когда лезвие проходит где-то между его рёбер. юнги не смотрит, когда он с тяжёлыми хрипами заваливается на бок; вместо этого падает на землю рядом с тэхёном, пока тот пытается отдышаться. юнги берёт его за предплечье, чтобы помочь подняться, и только тогда замечает, что рукав его куртки мокрый – юнги неосознанно потирает пальцы друг о друга, и жидкость на них тёплая, почти липкая, как сладкое варенье, только пахнет железом, и, когда юнги подносит ладонь к лицу, пытаясь разглядеть в темноте, тонкие красные нити тянутся прямо за ней, спустя пару мгновений лопаясь посередине.  — хён, всё хорошо, — шепчет тэхён, хватая его грязную, мокрую ладонь в свою. — ты молодец. спасибо.  кровь в ушах юнги стучит так сильно, что он не слышит ни его слов, ни последних болезненных всхлипов игрока рядом с ними. он часто моргает, и несколько секунд смотрит на обломанную стрелу в плече тэхёна, прежде чем к ней потянуться.  — не трогай! — выкрикивает тэхён, и юнги дёргается, немного приходя в себя. — потом. — а затем медленно привстаёт, до боли сжимая губы.  юнги кивает. тэхён прав, сейчас нужно идти. что если за ними был кто-то ещё?  он помогает тэхёну встать на ноги, собирает рассыпанные стрелы в колчан, вешает на плечо их рюкзак и поднимает лук, но тэхён настаивает, что понесёт его сам.  юнги изо всех сил старается не смотреть на уже почти мёртвое тело рядом с ними, но, когда он начинает спускаться вниз, к чёртовой плотине, тэхён говорит, слишком твёрдо для раненного человека:  — забери нож.  к глотке вдруг подступают чувство тошноты и желание содрать с рук собственную кожу. юнги проглатывает их и сквозь сжатые зубы отвечает:  — у меня есть ещё один.  когда они наконец доходят до нужного места и прячутся в пустом отсеке водосброса, у них обоих почти не остаётся сил. вся тяжесть последних нескольких часов опускается на юнги неподъёмным грузом, и всё, чего ему хочется – это просто отключиться на несколько часов и забыть обо всём, что произошло сегодня. однако он не может позволить себе этого, пока не поможет тэхёну.  тот сидит, прислонившись спиной к гнилой бетонной стене, и выглядит, если быть честным, настолько умиротворённым, что кажется, будто он готовится ко сну дома, в своей собственной мягкой кровати.  юнги подползает к нему, пачкая штаны глинистой грязью.  — не спи, — говорит он тихо.  тэхён нехотя открывает глаза.  — я просто посижу, — уверяет он, закрывая их снова, и юнги садится почти вплотную.  — ты замёрзнешь. — затем, помолчав: — и… надо вытащить.  тэхён не реагирует.  — слышишь? посмотри на меня, — повторяет юнги, не решаясь его коснуться, — надо вытащить.  — я знаю, — наконец отвечает тэхён и всё-таки упирается взглядом прямо в глаза юнги.  почему он на него так смотрит?  юнги достаёт флягу с остатками воды из рюкзака, нож и вытаскивает из куртки ремень.  — хён сейчас поможет, тэхён-а, не переживай, — его голос дрожит так же, как его руки, и юнги понимает, что плачет, только когда солёная жидкость попадает ему на язык.  — хён, — тэхён слабо смеётся. он поднимает здоровую руку, кладёт её на щёку юнги, большим пальцем стирая липкие пятна, и, будто ругая себя, говорит: — это ведь я должен тебе помогать.  юнги мотает головой.  не должен. не должен был с самого начала, но почему-то решил, что будет. и, возможно, не истекал бы сейчас кровью, если бы бросил его сразу.  юнги шмыгает замёрзшим носом и старается успокоиться. он пальцами обвивает тэхёново запястье и убирает его от своего лица, а затем приступает к делу.  сначала затягивает ремень выше торчащей стрелы, берёт кофту, которую ему отдал тэхён, надрезает ножом и разрывает на несколько тряпок. после юнги распарывает рукав куртки рядом с раной, оттягивает присохшую к коже ткань (тэхён шипит, но не просит его остановиться) и осматривает показавшуюся кожу – бледную, грязную от запёкшейся крови.   — не двигайся.  юнги тянет стрелу резко, коротко, хватаясь двумя руками и надавливая всем весом, и грязное оружие выходит с мокрым, чавкающим звуком, а вместе с ним – что-то тёплое, густое, обжигающее ледяную кожу.  тэхён еле слышно стонет от боли, когда юнги прижимает к ране обрывки одежды, надавливает сильно, чувствуя, как сквозь ткань пульсирует чужая плоть, и ждёт, когда кровь перестанет сочиться сквозь его пальцы, думая, когда в последний раз его руки были чистыми.  юнги не знает, сколько проходит времени, когда кровь останавливается, и он перевязывает руку тэхёна тряпками, затягивая как можно туже.  тэхён успевает задремать, но юнги не решается прикрыть глаза ни на секунду: он внимательно следит, как вздымается чужая грудь и подрагивают длинные ресницы, напрягаясь каждый раз, когда тэхёново тело оставалось неподвижным слишком долго.  — я не умру, хён, — неожиданно раздаётся рассредоточенным шёпотом, заставляя юнги дёрнуться; тэхён выглядит таким сонным и умиротворённым, что единственное, доказывающее, что эти слова юнги не послышались, – это почти незаметно приподнятый уголок его губ. однако через мгновение он опускается обратно; его брови хмурятся, когда слышится едва уловимое: — я не могу умереть, — и юнги чувствует себя так, будто не должен был этого слышать.  тэхён раскрывает пересохшие губы – юнги тянется за остатками воды, вкладывая флягу в его холодные руки, – и с усилием делает глубокий вдох.  (его отец всегда говорил: нож для отчаянных, а лук – для умных, потому что стрела прилетает прежде, чем противник успевает понять, что он уже мёртв. поэтому он стал его первой игрушкой.  — не дёргайся.  было холодно. солнце едва проглядывалось за горизонтом, и мишень перед его глазами расплывалась из-за того, что он слишком сильно старался делать вид, что не хочет спать.  рука отца всегда сжимала его правое плечо так сильно, что несколько маленьких синяков от его пальцев уже давно стали напоминать ему родимое пятно – он больше не мазал их заживляющей мазью и почти не обращал внимания на ноющую боль.  тэхёну тогда было четыре. ну, когда начались тренировки, и его дни были расписаны по секундам. каждый день он вставал в пять утра, тренировался до самой полуночи и редко когда проводил время с друзьями – хотя дружить с ним хотел много кто.  быть сыном победителя престижно. капитолий щедро наградил его отца – ким хёнвон был добровольцем и вернулся домой живым после сорок вторых голодных игр, а его главной целью в жизни стало воспитание наследника. он больше не боялся умереть; не боялся бедности и осуждения, и был намерен сделать всё, чтобы ребёнок повторил его судьбу.  у тэхёна не было варианта отказаться. рождение в первом дистрикте в семье ким хёнвона накладывало определённые обязательства, так что он не сопротивлялся: делал всё, что говорил отец, и в какой-то момент даже начал нести своё бремя с гордостью, а вся его жизнь строилась на нескольких простых правилах:  никогда не показывать страха. отец учил его, что лицо – это первое оружие. если оно дрогнуло, то ты уже проиграл половину боя, так что тэхён запомнил страх как паралич, сковывающий всё тело: напуганный человек замирает, а следовательно, становится лёгкой жертвой.  превращать боль в энергию. если тебе больно, значит, ты ещё жив. тэхён воспринимал боль как адреналин, заставляющий его бороться сильнее.  победителем становится тот, кто живёт дольше. любой участник на арене мог быть выше, выносливее, быстрее него, но игры – не только о физической силе; они об умении контролировать каждую мышцу в своём теле, каждую мысль, взгляд, вдох и выдох, и о планировании на три шага вперёд.  — и последнее, — говорил отец едва ли громче, чем гудели напряжённые провода под землёй, — на арене умирают только неудачники. я не воспитывал неудачника.  кажется, единственное, что помогало ему не сойти с ума, это те самые короткие мгновения перед сном, когда его мать заходила к нему в комнату, садилась у мягкой кровати и тихо говорила, перебирая его волосы мягкой ладонью:  — твой отец думает, что любовь делает людей уязвимыми, но на самом деле это то, что заставляет тебя бороться, когда кажется, что всё потеряно. — её улыбка в приглушённом свете ночника всегда казалась немного теплее, а голос убаюкивал быстрее, чем усталость от нескончаемых тренировок. — когда у тебя есть кто-то, кто стоит того, чтобы за них бороться, ты становишься сильнее.  а потом появилась она. пак хаын была всего на несколько месяцев младше, но уже тогда казалась тэхёну настолько обозлённой на весь мир, что он правда не понимал, как её сердце такое выдерживает.  отец сказал, что они будут тренироваться вместе, чтобы привыкать к конкуренции. тэхён улыбнулся.  — да она даже стоять не умеет, — усмехнулся он, рассматривая тощую девчонку с острыми плечами.  — я умею всё, что умеешь ты, — вдруг выдала она, — и даже больше.  с тех пор его жизнь превратилась в бесконечное соревнование.)  юнги не решается судить, были ли действия отца тэхёна правильными; в конце концов, они оба были здесь, на арене, а его собственный отец умер, когда юнги было всего семь – даже меньше, чем было юим, когда она потеряла брата, и он почти не помнит его, но точно знает, что, когда он был жив, и он, и его мама были намного счастливее.  он был пекарем, но в тот год был такой сильный голод, что на шахту уходили все без разбора. обвал в третьем тоннеле унёс с собой жизни почти ста пятидесяти человек, и юнги помнит, что имя отца в списке погибших появилось лишь спустя четыре недели после трагедии, но, конечно, он понимал всё и до этого.  мысли об этом утомляют, но не думать почему-то не получается.  когда тэхён снова засыпает, он крепко сжимает ладонь юнги в своей:  — никуда не уходи, хён, ладно?  юнги сидит. смотрит на их переплетённые пальцы и большим аккуратно поглаживает ободранную, пыльную руку тэхёна до тех пор, пока тишина не становится слишком удушающей.  сверху неожиданно гремит пушка.  юнги вздрагивает, пытаясь высчитать, сколько ещё осталось, а потом вдруг вспоминает, что несколько часов назад сам убил человека.  тело начинает лихорадочно потряхивать. юнги аккуратно освобождает свою ладонь из тэхёновой хватки и закрывает руками лицо, чтобы не разбудить тэхёна своими всхлипами.  — прости, — вдруг шепчет он, утыкаясь лбом в острые колени, и не может понять, у кого просит прощения: игрока, в чьём остывшем теле торчит его нож, намджуна или того человека, которым считал себя до этого.  намджун. зачем он вспоминает его снова? зачем каждый день продолжает возвращаться к воспоминаниям, которые больше не имеют никакого отношения к его жизни и только лишь заставляют его чувствовать себя ещё хуже?  когда небо понемногу начинает светлеть, юнги больше не плачет; шмыгает красным носом, смотрит на спящего тэхёна и вдруг понимает – намджун больше не страдает. значит, и юнги должен попытаться тоже. ему только жаль, что он понял это слишком поздно. 

***

утро опускается на арену липкой влажностью и густым туманом. юнги не знает, сколько времени, но знает, что, когда тэхён проснётся, точно захочет пить, и у него наконец-то появляется шанс снова побыть полезным.  юнги подползает чуть ближе к тэхёну. убирает влажные волосы с его лица и про себя несмело думает, какой же он всё-таки красивый. даже весь измазанный грязью, кровью и потом. даже когда ему больно. даже когда он спит и юнги больше не видит в его глазах самонадеянную уверенность в том, что в конечном итоге всё обязательно будет хорошо. хотя бы у кого-то из них.  — я быстро, — негромко говорит он, не получая никакой реакции, и выходит из их укрытия.  вспомнить дорогу оказывается непросто; запомнить путь до плотины, чтобы потом дойти обратно – ещё труднее. юнги торопится. в груди продолжает биться тревога, что тэхён умрёт от жажды быстрее, чем он успеет вернуться.  идти тяжело. дорога под ногами скользкая и вязкая, мягкая трава приглушает топот его шагов, и юнги изо всех сил старается прислушиваться к звукам вокруг него, чтобы услышать, есть ли поблизости хотя бы маленький ручей.  голова пульсирует. он тоже хочет пить и есть, а ещё не знает, смог ли поспать ночью или просто просидел её всю с закрытыми глазами.  вокруг пахнет сыростью. спускаясь с небольшого холма, юнги видит пруд, маленький, почти пересохший и заваленный обломанными ветками. он достаёт поцарапанную флягу, открывает туго затянутую крышку и опускает её под воду, наблюдая за тем, как из горлышка вылетают пузырьки воздуха, когда кто-то вдруг хватает его за волосы.  — наконец-то вылез, — звучит за его спиной неожиданно радостно, и чья-то нога отпихивает почти полную флягу, выпавшую из его рук. — почему один?  юнги одной рукой цепляется за чужое запястье, а второй пытается нащупать припрятанный нож, в попытках вспомнить, взял ли его вообще, но тут же слышит знакомый голос.  — пак хаын, — на секунду хват на его волосах расслабляется, сразу же становясь крепче, — меня ищешь?  девушка рядом с юнги смеётся, за самые корни поднимает его с колен и прижимает к себе, упирая в его шею что-то острое.  — замечательно!  тэхён стоит всего в нескольких метрах от них, раненый и безоружный, хмурится от боли и недовольства, и юнги неожиданно становится стыдно, что он разбудил его и заставил идти за собой.  — хён, я же просил тебя, — тэхёновы глаза на секунду опускаются к нему, будто отчитывая, а затем снова возвращаются к девушке, с которой он провёл почти всё детство и которая пришла сюда вместе с ним.  — тэ… — всхлипывает юнги, когда хаын дёргает его, заставив прикусить язык, и хмурится от металлического вкуса во рту.  — ну хватит! — говорит она, прижимая наточенную кость к коже юнги сильнее – вниз по шее что-то течёт, возможно, пот или капля горячей крови, и он вдруг думает, как она может быть такой сильной? — ты знал, что остались только мы втроём?  тэхён дёргает головой и шипит, сжимая зубы. повязка на его плече снова становится влажной, и юнги прикрывает глаза.  — догадывался.   — и что ты будешь делать, если убьёшь меня? — юнги чувствует, как её рука трясётся от напряжения, когда она везёт самодельное оружие вниз по его коже. — сам умрёшь или его прикончишь?  и юнги, на самом-то деле, ловит себя на мысли, что ему уже всё равно, но если сейчас ему придётся умереть, то пусть это сделает тэхён. юнги будет рад, если это сделает тэхён.  хаын тянет его волосы сильнее. юнги чувствует, как неестественно выгибаются позвонки, не сдерживая болезненный вскрик, и даже не ждёт, каковым будет тэхёнов ответ – он в любом случае не услышит его из-за бьющей в ушах крови.  — это уже моё дело…  — у тебя нет ничего своего, — почти рыча перебивает она, — ни цели, ни желаний, ни чувств. ты просто обученный пёс. как же я мечтала придушить тебя все эти годы… у меня было столько возможностей, тэхён, но я решила сделать это здесь, чтобы твой конченный папаша сдох от стыда сразу после тебя. всё тело сводит. когда дышать становится труднее, юнги вспоминает, что ни разу не был на могиле намджуна.  и, когда чужие руки наконец отпускают его, юнги падает на землю, отчётливо слыша, как где-то недалеко хрустит чья-то шея.