Всегда.../Аlways...

      Его раны не заживают. Она видела это, как никто другой. Гермиона не могла определить, что испытывает на самом деле. Жалость? Сострадание? Нежность? Исцеляя свои раны день за днём, она стремилась помочь каждому, кто нуждался в исцелении. Её помощь принимали все: сокурсники, друзья, профессора — иногда даже им требовалась помощь. Она словно на уровне интуиции ощущала, кому по-настоящему нужна. От него же всегда веяло холодом.       Профессор Снейп был ослаблен, это было видно по всему: худощавой фигуре, ставшему ещё более выдающимся носу, по синим теням под глазами и сероватому оттенку кожи. Он говорил всё так же чётко и внушительно, от его голоса мурашки пробегали по спине. Профессор по-прежнему был холоден, словно война абсолютно ничего не изменила в его сознании.       Северус Снейп остался собой. Но Гермиона была уверена, что она-то очень изменилась. Она уже не была той «выскочкой и всезнайкой», какой он считал её в детстве. Гермиона повзрослела, стала сдержанной и ещё более благоразумной девушкой.       И всё же его взгляд оставался безразличен, но это лучше, чем то презрение, каким он одаривал её в детстве. Северус Снейп всегда был замкнут. Гермиона и сейчас вспоминала моменты, когда на каждом собрании Ордена, он в большинстве случаев молчал и высказывался лишь по делу или выдавал режущую циничную остроту. Теперь и острот из его уст не услышишь. Он устал. Слишком устал, чтобы тратить последние силы.       Гермиона искала снадобье, заклинание — что угодно, чтобы избавиться от мерзкого слова, располосовавшего её предплечье. Ядовитый кинжал Беллатрисы Лестрейндж, кажется, навсегда оставил клеймо грязнокровка на коже девушки. Но она не хотела сдаваться.       Класс зельеварения стал её домом. В тот день, когда Северус Снейп застал её здесь у бурлящего котелка, вопросительно выгнул бровь и монотонно произнёс:       — С какой целью вы тратите школьные ингредиенты, мисс Грейнджер?       Ей понадобилось приложить некоторые усилия, чтобы её голос звучал достаточно почтительно.       — Эти ингредиенты куплены в Косом переулке, профессор. На собственные средства. Надеюсь, вы не будете возражать, если я воспользуюсь школьным имуществом в виде котла и горелки?       Он помолчал секунду, прошёл мимо, скрываясь в кладовой, и бросил на ходу:       — Извольте.       Гермиона вздохнула, проводив его удручённым взглядом. Со дня битвы прошло полгода, приближалось Рождество, но настроение праздника не трогало сердце. Она знала, каково это — существовать с пережитой болью, ранами и потерями.       Иногда ей казалось, что он потерял больше всех. Намного больше, чем кто-либо в этой войне: любовь, друзей — всё. Осталась лишь тень — мрачная тёмная тень. Когда они нашли его в Визжащей хижине — обескровленного и ледяного — были уверены, что профессор умер. Но обнаружив слабый пульс, Гермиона сделала всё, чтобы спасти ему жизнь.       И он не хотел её простить. Она это чувствовала, лишь слабо надеясь, что ошибалась. Гермионе казалось, что он полностью утратил смысл существования. Казалось, и с этим ничего нельзя было поделать.       — Вы занимаетесь ерундой, мисс Грейнджер, — совершенно безэмоционально произнёс он. — Это не тот путь.       Гермиона вскинула голову, отвлекаясь от котелка.       — Не понимаю, о чём вы, — холодно ответила она.       — Это всего лишь след на теле. Он напоминает…       — О беспомощности, — бросила Гермиона. — Это не был мой выбор.       — Неужели, — чуть приподнял он бровь, медленно шествуя к столу. — Разве кто-то принуждал вас участвовать в войне? Разве кто-то заставлял вас становиться телохранителем мистера Поттера? Вы сами сделали выбор и подвергли себя опасности. Может… вы сожалеете?       Гермиона растерянно смотрела на Снейпа, изумлённая ходом его мыслей.       — Этот шрам, — чуть тише продолжил он, — свидетельство вашей верности. Свидетельство… выбора.       Она молчала не в силах ответить.       — Вы испытываете боль? — спокойно осведомился он.       — Иногда. — Гермиона вдруг ощутила непередаваемое тепло на душе. — Он болит, как любой другой шрам.       — Подумайте, так ли необходимо ещё больше покалечить своё тело? Время сотрёт этот след. Годы скрывают наши шрамы. И на теле, и на душе.       Она молчала, испытывая безграничный трепет. Она будто узнала другого — совершенно другого Северуса, скрытого от мира, но почему-то показавшегося пред ней. Окрылённая своим открытием, Гермиона вдохнула поглубже и спросила:       — А вы пытались?       — Избавиться? — Снейп взирал на неё сверху вниз спокойно и открыто. — Нет. Это мой крест, и я понесу его до конца. Вы задержались. У меня урок через полчаса.       — Да, сэр. — Опомнившись, Гермиона принялась убирать со стола.       Уже подходя к двери, она обернулась. Снейп сидел за своим письменным столом. Он казался всё таким же усталым и больным, но Гермионе почудилось, будто весь его образ стал легче. Надежда осторожно просочилась в душу.       — Профессор, — тихо позвала она, и он поднял голову, взглянув ей в глаза. — Спасибо. Если… вам будет нужна моя помощь…       — Благодарю, — монотонно произнёс он и снова взглянул в свои записи, а потом продолжил: — И вы обращайтесь.       И ей показалось, что между ней и Снейпом рухнула стена, открывающая новый — иной путь, а огромная ель в Большом зале будто заиграла новыми красками.