Не все потеряны...

Агнес посадила Пика в нижней гостиной на диван, дала ему обезболивающее, чтобы мальчик хотя бы не так сильно мучился, и, сбегав за аптечкой, принялась обрабатывать порезы. Таблетка облегчала боль, но та была настолько сильной, что всё же Пик иногда вскрикивал и утыкался в плечо Агнес, стараясь не расплакаться. Девушка каждый раз целовала его в лобик, гладила его маленькие ладони, успокаивая бедняжку, и Пик снова затихал. Вскоре руки мальчика, уже обработанные, были покрыты бинтом, а сам омега лежал, уткнувшись лицом в колени Агнес и давясь слезами. Он рассказывал девушке свою историю: как жил с родителями, как заболела, а затем умерла мама… Как его, ослабленного горем, поймали по дороге в библиотеку, куда он нёс сдавать взятые мамой книги… Как он попал на чёрный рынок… Рассказывал о годах рабства, хозяевах: Берте, Иветте, Лоренсе… На том моменте, где маг скрутил его, Пик разрыдался — слишком страшными были воспоминания. Впрочем, ещё сильнее он плакал, когда говорил о смерти матери. Агнес слушала Пика внимательно и, замечая любые перемены в его голосе, почти физически чувствовала, насколько ему больно. Она старалась облегчить его страдания лаской, и мальчик с благодарностью прижимался к ней в ответ на бережные поглаживания, но с каждым словом всхлипывал всё жалобнее, дрожа от всплывающих в голове кошмарных сцен. — … А дальше я почти ничего не помню… — прошептал Пик, рассказав о страшной ночи, устроенной ему Лоренсом, и уткнувшись в шею Агнес. — Только было очень больно и так противно… Альфа мысленно поклялась угробить всех, кто довёли несчастного мальчика до такого состояния, унижали и гнобили его. И всё же можно лишь удивляться, как в таком кошмаре Пик не озлобился, не зачерствел, остался невинным и, несмотря на замкнутость, очень чутким. Лишённый психологической защиты, омега был очень чувствительным, болезненно реагировал на пренебрежение и грубость. Надо залечить его израненную душу, бедняжка нуждается в заботе и тепле… А Пик рассказывал дальше. Как Лоренс выкинул его, изнасилованного и избитого, обратно в ледяную клетку… Как его купила Шарланоз, безодноместная, но очень жестокая альфа, которой нужен был мальчик для битья… Как над ним издевались её племянники, которым она позволяла мучить живую боксёрскую грушу… Как его, совсем истерзанного, продали престарелой сумасшедшей омеге, госпоже Маргарите, во «внучки́» взамен умершего предыдущего мальчика… Как он плакал, узнав об участи своего предшественника, и госпожа Маргарита избила его клюкой… Как при нём эта психованная бабка вышвырнула из окна кошку и пригрозила, что отправит мальчика следом… Как он снова оказался на чёрном рынке, и опять бесконечные мотания по бездушным хозяевам… Кому слуга нужен был, кому игрушка, кому живое украшение или собачонка в лице человека, кому-то просто прислужник-компаньон подай-принеси-поддакни-подскажи… Но у всех было ужасно. — … Последняя, Римма, купила меня два месяца назад… — бормотал омега. — Заставляла готовить и мыть посуду, а вечером укладывать её детей. Они орали, а если мне не удавалось их успокоить, то… она лупила меня плёткой… иногда сапогом… Пик сжался в комочек, закрыв лицо руками. Его хрупкие плечи дрожали от рыданий, сквозь пальцы просачивалась слёзы. В который раз Агнес захотелось покрошить его мучителей в тонкую лапшу… Она прижала мальчика к себе, целуя его в лобик и между рожек, и Пик обхватил девушку за шею, прижавшись. Нежный и беззащитный, сколько издевательств и боли он пережил… Сейчас, присмотревшись как следует, альфа заметила, что все видимые участки тела бедняжки покрыты шрамами: от ожогов и порезов — из-за работы на кухне, от человеческих укусов — видимо, изверги-дети постарались, от ударов крутом, ремнём, плёткой — торговцы и хозяева били… И что странно, никто из них не задумались о том, как больно чувствительному слабому мальчику от этих ударов! Ни одна сволочь не думала, насколько ему тяжело ежедневно работать с утра до ночи, как он устаёт, как ему обидно видеть пренебрежение к себе… Ни у кого не хватило совести облегчить Пику жизнь, никто не позаботился о нём, не пожалел… Внезапно Агнес осознала, что могла и не купить его, пойти в другую сторону, заметить кого-то ещё, и тогда Пик до сих пор мучился бы в рабстве… Но тогда его отец бы не погиб, и не плакал бы Пикуша у неё на плече, не были бы у него изрезаны все руки, не рыдал бы он на крыше от того, что лишился последнего родителя и не видит смысла жить… Однако сам он мог быть давно мёртв или мёрз бы в ледяной клетке, в сырой каморке, в углу у остывшей плиты — одинокий, запуганный, наверняка избитый… От этих мыслей Агнес беззвучно разрыдалась, зарывшись в мягкие волосы Пика и прижав его к себе. Мальчик понял, что она плачет, ещё до того, как почувствовал, что его волосы промокли, и расплакался сильнее от осознания того, что ещё и Агнес расстроил своим рассказом. — Прости, пожалуйста… — он уткнулся в шею девушки. — Я… я не хотел тебя огорчать… — За что ты извиняешься? — тихо спросила Агнес. — За то, что тебе сломали жизнь? Ты не виноват, солнышко, в том, что тебя мучили все, кому не лень. Да и выговориться всем нужно. Она поцеловала Пика в макушку и осторожно погладила его узкие плечи. Омега долго не мог успокоиться. Агнес не винила его в этом — намучился котёнок, ему ласка нужна, а не осуждение. Мало кто вынес бы такое — сначала смерть матери, потом шесть с половиной лет в рабстве, затем гибель отца, — тем более хрупкий Пик. Он рос с хорошими родителями, в заботе и доброте, естественно, что всё это в сумме доломало его — мальчик просто не привык к такому, не выдержал тяжести. Вскоре обессилевший от слёз Пик задремал, положив голову на плечо Агнес. Он дрожал во сне — замёрз, погода не тропическая — и плотнее прижимался к альфе. Та посадила мальчика к себе на колени, крепче обняв его, и Пик тихо замурлыкал во сне. — Котёныш мой… — прошептала Агнес, глядя на заплаканное лицо омеги. Она знала, что никогда не бросит его на произвол Судьбы. Пик больше не должен мучиться.