Один на один

      Бинцзэ нравится её грация, серьёзность и безукоризненность в каждом движении. Цзю держится, словно императрица или по меньшей мере герцогиня. У неё правильные, острые черты лица, мелодичный голос и.. ни капли благосклонности в сторону своей младшей шимэй.       Цзю остра на язык, и её издевки больше похожи на попытку прокусить зубами кожу, чем на шутливое подтрунивание. Впрочем, Бинхэ и сама не лезет за словами в карман, сторицей возвращая шицзэ её яд. Не будь у Шэнь Цинцю этих мерзких подпевал по оба плеча, Бинцзэ давно поставила бы её на место.       Но пока она радуется тому, что ей не выдрали клок волос и не мокнули головой в унитаз — кажется, именно эти желания она временами читает в чужих острых зелёных глазах.       Цзю завидовала ей. Что, впрочем, не удивительно.       Спонтанно заявившаяся в пансион сиротка, сместившая её со звания главной умницы класса. Такая безупречная и обласканная вниманием тех девушек, что питали слабость к своему полу. Любимица учителей. Золотая девочка.       Цзю хотелось плюнуть в её красивое лицо и никогда больше не видеть его.       Она не смотрит на Бинцзэ с презрением всего дважды.       И каждый из них лица Шэнь Цзю касается тень румянца, а глаза убегают от встречного взгляда. Бинцзэ не понимает, а Цзю не намерена объяснять.       Впрочем, как она могла бы сколько-нибудь рационально объяснить эротический сон с участием девушки, которую всей душой презирала?       Красотой чужых пухлых губ? Великолепными формами и изгибами, которые та бесстыдно демонстрировала, надевая самые облегающие платья из тех, что были предоставлены пансионом? Блеском роскошных волос или глазами цвета лазурного моря — всегда подчёркнутых безукоризненными чёрными стрелками?       Цзю это было чуждо. Блеск для губ — вот на чем заканчивалась её косметичка. Поразительно, как мерзавка вообще добилась позволения пользоваться косметикой в пансионе для благородных девиц.       Впрочем, какая ей разница. Учителя всегда шли у шавки на поводу. За что Цзю не преминула её с десяток раз поддеть, намекая на вещи — в правдивость которых на деле не верила, — неприличными жестами.       Её почти напугали чужие сжатые в кулаки пальцы. Почти.       У отсутствия личного пространства есть плюс — и у стен есть уши, нарушить внутренний распорядок значит подписать себе приговор и понести наказание. Цзю уже пыталась показывать старшим характер.. последствия ей не понравились. Поэтому она научилась играть в пай-девочку перед учителями и другим персоналом.       Она искала один из редких фолиантов на полке в одном из их классов поздним вечером, когда почувствовала на своей талии чужие руки.       — Спокойно, змейка, это всего лишь я.       Цзю пытается вырваться из чужих рук, ударить, шипит, будто кошка — но Бинцзэ сильнее. Выше. Крупнее. Пускай и младше.       — Тихо, котёнок, я сегодня дежурная на этаже, так что будешь плохо себя вести, и я сдам тебя госпоже Цинци.       — Отпусти.       — Что ты делала здесь так поздно? — Ло разворачивает её в своих руках и вжимает своим телом в шкаф, вдыхая полные лёгкие чужого запаха. Её ведёт от полумрака в кабинете, от чужой миниатюрности и беспомощности в её руках. Пробуждается то бесконтрольно накатывающее желание, что она испытывает, видя, как Цзю облизывает губы, обтягивает пышную грудь тугим платьем или обнажает худые запястья с длинными пальцами. Как церемонно поправляет волосы или завязывает их в высокий хвост, зажав светло-зелёную ленту между тонких губ, прикрыв веки.       Цзю не смотрит в глаза, и Бинцзэ непонимающе изгибает бровь, борясь с желанием повернуть к себе за подбородок чужое лицо.       Куда делись чужие привычные надменность и презрение?       — Отпусти, — задушено вторит Цзю, чувствуя, как кровь приливает к щекам и внизу живота скручивает узел. Ситуация в её сне была схожей.       Только они обе были обнажены, и Бинхэ вжимала её в постель, играясь одновременно своими длинными, тонкими пальцами с её волосами и киской. Вводила пальцы один за другим и заставляла скулить, насаживаться, просить и сгорать от желания изнутри.       Цзю расцарапала своими не длинными, но всегда безупречно ухоженными ноготками ей спину, плечи и грудь. Но шавка только сладко постанывала в её губы, насмешливо протягивая «ещё» и «ещё..».       Однако это был сон. А сейчас Бинцзэ, живая, из кожи и плоти, — горячая, сильная, с этой её подавляющей аурой и шкатулкой обид за сердцем — оказалась так близко, что даже не оттолкнуть. Цзю пытается, но вместо этого кажется только бесстыже лапает чужую объемную грудь.       — Я не то чтобы против порции петтинга перед сном, но может всё же ответишь на вопрос?       — Искала справочник по истории, довольна? — плюётся словами Цзю ей в лицо, выбираю тактику «лучшая оборона — нападение».       — Пока нет, — бесцветным голосом отвечает ей Бинцзэ и спускается пальцами к бёдрам, терзая пронзительным взглядом в глаза. — Что, не такая смелая один на один?       — Не надо.       Бинцзэ вжимается грудью в её грудь и приподнимает ткань чужого платья, ведя вверх по ткани чулка, крепко охватывающего округлое бедро. Пальцами второй ладони она придерживает её подбородок.       — Если ты не успела намокнуть, я остановлюсь, — мурлычет Бинцзэ почти в её чубы и опускает вторую руку, чтобы провести пальцами по внутренней стороне чужих бёдер, оттягивая и отпуская до характерного звука резинку на чужих чулках.       Тело Цзю такое гладкое, мягкое, изящное, хрупкое. Бинцзэ опускает голову, чтобы поцеловать девушку в шею, пока медленно приспускает её трусики до середины бедра.       Ведёт большими пальцами по тазовым косточкам, дальше скользит пальцами одной из ладоней по лобку и наконец плавно проезжается по чужим сжатым между собой из-за плотно сомкнутых бёдер складкам.       Влажных, слега пульсирующих и припухших от возбуждения.       — Мммм, — довольно тянет Бинхэ и позабавлено фыркает на удары кулачками по своим плечам. — Очаровательная.       Она проникает пальцами в неё глубже, наслаждается возможностью прикоснуться к запретному и настойчиво ласкает, продолжая целовать в шею.       — Ты делаешь это наедине с собой, малышка? Спорим, нет? Ты ведь вся такая величественная и неприкосновенная снежная королева с ледяным сердцем. Вряд ли кому-то доводилось прикасаться к твоему драгоценному цветку прежде.       Цзю скулит сквозь плотно сжатые губы и ведёт головой из стороны в сторону, потому что ей жарко, душно и слишком хорошо, чтобы продолжать сопротивляться. Её хватает ровно на десять минут стимуляции с периодическим переключением чужих пальцев целиком и полностью на чувствительный клитор — и она, не помня себя от пронизывающих тело волн наслаждения, обхватывает пальцами чужие плечи, мстительно впиваясь в кожу ногтями через одежды, и слегка расставляет ноги, потому что сжимая бёдра она чувствует стимуляцию ещё острее. А Цинцю.. не продержится долго, если девчонка продолжит в том же духе.       Шэнь Цзю не могла точно сказать, нравились ей больше мужчины или женщины. Нравится ли ей кто-либо вообще. Но чужой образ мелькал в её снах и от особенно близкого присутствия Ло — или в моменты чужой неприкрытой ярости, — она мокла — и это говорило за девушку куда лучше доводов сердца и разума.       Одна проблема — Цзю не умела доверять. И удовольствие, в пучине которого она теряла себя сейчас — было для неё скорее неожиданностью, чем предсказуемым исходом событий.       Бинцзэ приподнимает её бедро вверх и скользит по складкам то игриво, то быстро, настойчиво, почти безжалостно, наконец позволяя себе вольность впиться в чужие великолепные, тонкие губы, о которых могла лишь мечтать особенно постыдными ночами в своей постели с ладонью под пижамой.       И мягкость этих губ сторицей компенсирует каждый укус, что она неминуемо получает в ответ.       Бинцзэ крепко сжимает между собой бёдра, давая себе хотя бы подобие стимуляции, потому что до чертиков возбуждена и откровенно течёт. На ней нет трусиков — она носит их лишь когда того требуют особенности женского организма, — и от этого все чувства обостряются, в том числе возбуждение.       Но Цзю не приласкает её в ответ.        И хотя от этого кошки скребут в груди, девушка ищет наслаждение в каждом из стонов, что вырывает из груди Цзю, вводя в неё до упора три пальца — та достаточно мокрая, чтобы поместилось бы и все четыре. Но Бинцзэ жалеет её. Целует в ответ с нежностью, трётся грудью о грудь и услужливо массирует подушечкой большого пальца её чувствительный клитор.       Цзю кончает со стоном ей на ухо и обмякает в чужих руках. Этот стон на несколько мгновений оглушает их обоих. Цзю прижимает ко рту ладонь, наконец смотря ненавистной шимэй в глаза обеспокоено, цепляясь пальцами за её плечо.       — Чшшшш, всё хорошо. На этаже никого нет, а стены здания достаточно плотные, чтобы никто ничего не услышал. Бинцзэ гладит её щёку, поддерживает за талию и позволяет прийти в себя, ничуть не удивляясь тому, что её дикая кошечка вырывается из объятий, как только часть сил возвращается к ней.       — Себе поможешь сама, — из последних сил — голова почти пустая после оргазма, — находит в себе силы выплюнуть Цзю.       — Не переживай, помогу, — голос Бинцзэ заучит мягко, она вальяжно опирается о шкаф спиной и обнимает одной из ладоней свою пышную грудь, — буду думать о твоём остром язычке между своих губ. И я не о тех, что целовали тебя сегодня, крошка, — девушка приподнимает подол своего платья, демонстрируя вид на голые, длинные, смуглые ноги и блестящую в свете луны от смазки промежность. Влага виднеется и на внутренней стороне её бёдер.       Щёки Цзю вновь заливает душный румянец и она сбегает — от Бинхэ, от желания остаться, от себя.