Доказательство нужности

      Квартира, что не удивительно, но надежда до последнего теплилась внутри, пуста. Каждая комната, которую он обходит, пуста. Страх мешает нормально думать. Тихий скрип входной двери заставляет замереть. Страх моментально превращается во внимание, позволяя слышать каждый звук. Пистолет сам по себе стекает в руку, он тихо становится сбоку от дверного проема. В ответ слышны такие же осторожные шаги — если не вслушиваться, то и не заметишь. Минуты идут в напряжении. Наконец, дверь в комнату медленно открывается, тихие шаги, наконец силуэт становится виден. Гром даёт ему сделать ещё один шаг вперёд.       К затылку силуэта прижимается ствол.       — Тихо. Оружие на землю.       Голос Кости холодный, твёрдый. Рука силуэта с пистолетом медленно опускается и осторожно скидывает его на пол.       — Интересный способ сказать, что соскучился, — тихий смешок.       Знакомый. Такой… отдающийся в сердце, бьющий наотмашь. Он дрожит, чувствует, как собственный пистолет из ослабевших пальцев выпадает. Глаза распахнуты неверяще, живой? Живой. ЖИВОЙ. Ноги не держат, колени подгибаются — и Гром оседает на пол, под ноги обернувшегося — наконец — силуэта.       — Юр. Юра-Юра-Юра… — почти беззвучно, и по щекам дорожка слёз.       — К-костик, т-ты чего? Кость? — Смирнов не испуган, нет. Он не может бояться плачущего Грома. Вы чего? Он в панике. Руки дёргаются неловко, то ли притянуть трясущееся тело напротив хотят, то ли… Да кого он обманывает? Тихо рядом на корточки опускается, руку протягивает, едва касается пальцами плеча. — Гром, брат, ты чего? Н-ну. Б-будто призрака увидел.       — Живой, — Костя сам срывается. Ближе, ещё ближе! Он должен услышать… Услышать, как бьётся его сердце. Он должен знать наверняка.       Руками обхватывает, приникая ухом к груди напротив. Юра так и застыл с вытянутой рукой. Рёбра сдавило болью, но он не обратил на это внимания. Пугающе. Как же его пугает такой Костя! Ну не может же Гром из-за него в таком состоянии быть. Не может же?.. Он несмело отвечает на объятье. Тёплое.       Секунду.       — К-костик, а ты что т-тут делаешь вообще?       — Заткнись.       Смирнов… принимает стратегическое решение замолчать. Лучше… лучше не трогать Грома в таком состоянии. Обычно за ним следует агрессия, и можно лишь порадоваться мгновениям доступной тишины. «Рубашка намокла» — отстранёно проносится мысль, пока он автоматически поглаживает спину Кости, стараясь успокоить того. «А?.. Он действительно плачет?!» — сосредотачивается на мысль и не желает признавать её реальность. Гром? Плачет? Звучит как комедия. Или хоррор… Юре действительно сложно определиться, но склоняется ближе к второму. Один раз он видел его слёзы — после похорон Ани, когда они втроём остались у Кости дома. И это было страшно. Тот пустой, словно лишённый души взгляд, замораживающий тебя изнутри. Он его не забудет. Никогда.       Гром наконец затихает. Отстраняется неловко, глаза чуть отводит. Юре чудятся покрасневшие кончики ушей. Ведь этого тоже не может быть. Просто в комнате темно и ему показалось.       — Кость?       — Почему?       — Что?..       — Почему ты не вышел на связь? — голос не срывается криком, как это обычно бывало. Костя вообще кажется спокойным.       Или пустым.       Смирнов сглатывает тяжело. Не снова, пожалуйста.       — А-а… Т-ты ж не в-видишь. С-сейчас, — он подскакивает резко, слишком быстро, суетится опять, как всегда, когда нервничает.       Щелчок.       Тусклая лампочка освещает комнату. Гром взгляда не отрывает — дикого, напуганного. На Юре места живого нет. Лицо, знакомое, родное, всё в порезах. Уголок губ разорван, на шее синяки видны, словно душили. Хотя почему словно? Пальцы свои мнёт неловко под этим взглядом. Местами посиневшие, тоже в ранках и крови. Костя не хочет знать, что с остальным телом.       Костя должен это знать.       — П-прости, — Смирнов мнётся стыдливо. — М-меня т-только сегодня отпустили… Я… Кхм.       — Задание окончено.       — Что? Не. Неа. Т-ты не м-можешь решать это! — он вскидывается моментально. Нет-нет-нет. Он должен выполнить это задание. Дети могут пострадать и!.. И… не может же он сдаться?       — Юр…       — Пошёл ты. Не вернусь. Пока этих в угол не загоню — не вернусь! — неужели они считают его настолько слабым? — Зачем ты вообще приехал?!       — Тише! — Гром рукой накрывает покрасневшие от крови на них губы Юры, другой обхватывая его запястья. Тот вырываться пытается, ногами сучит, едва не пиная Костю, но в стальной хватке постепенно затихает. — Тише… вот так, — он осторожно ладонь со рта напротив убирает. — Хорошо. Тогда я с тобой пойду.       — Ты идиот? Если… я новичка приведу, думаешь они подвоха не заметят? — Смирнов напрягается, глаза по комнате скачут, он слегка запинается и дёргает головой. Грому страшно узнать, что произошло. Ему это необходимо. — Ни за что!       — Хорошо… Я могу следить со стороны.       — Заметят. Их паранойя похлеще чем у Еленсанновны, когда её только назначали.       — Хотя бы тут тебя ждать можно?       — А если…       — Смирнов, — Костя запястья сильней сжимает, и Юра шипит сквозь зубы. Пальцы Грома дрожат, когда он поднимает рукава. Чёрт. Блять! Синяки круговые, от наручников — если не кандалов. — Юр. Я не смогу тебя одного тут оставить. Юр. Я сдохну, если сделаю это. Не заставляй меня, Юр, — и взгляд от синяков не отрывает, лишь чувствует, как опять заслезились глаза.       Он действительно не идиот. Он может сложить два и два. Он не хочет этого делать. Но он делает это. Тошнота стоит комом в горле, в мыслях маты со сценами убийства вперемешку идут. Он уничтожит их. За то, что посмели тронуть его Юру. Эта мысль отрезвляет. Он машет головой. Не его. Это… Ещё предстоит обсудить. Потом. После возвращения. Возможно…       — Я… — Смирнов сглатывает противную панику, осевшую во рту, расползающуюся в груди. — Ладно. Ты… можешь ждать меня тут. Я… буду возвращаться.       — Спасибо.

***

      Следующие дни идут медленно. Он обрабатывает Юрины травмы. Под подранным свитером и майкой оказываются несколько рваных ран и много темнеющих полос. Смирнов не говорит ничего. Лишь глаза отводит, да сжимается сильнее, руками плечи обхватывая. Тихое: «Извини» — не особо помогает. Косте тошно. Он действительно ненавидит это. Он ненавидит смотреть на эту залитую засохшей кровью спину. Он ненавидит слышать прорывающиеся иногда стоны боли и шипение. Он ненавидит, что не смог это предотвратить. Ноги Юра уходит обрабатывать сам в ванной.       А утром он уходит. Часы тошнотворного, давящего ожидания. День. Второй. Грому кажется, что он сходит с ума. Единственное развлечение — готовка. В холодильнике лишь пять яиц, да булка хлеба, размякшая, но ещё не пошедшая плесенью. Выходить за продуктами не хочется, да и нельзя.       На третий вечер в квартиру всё же входят уже знакомыми шагами. Костя подрывается, в коридор вылетает, едва не падая, в стену врезается больно. Но ему так плевать. Юра. Живой, тут, рядом. Смирнов даже шугается, когда в него влетают с объятьями. Такой родной, такой напуганный, как кот, готовый отбиваться ощерился. Гром облегченно, надрывно смеётся.       О, как он корит себя за такое поведение позже. Мучительно стыдно, но так хочется показать свои настоящие чувства человеку, которому доверяешь больше, чем себе. Сначала эта мысль пугает. Он привык скрываться, прятать чувства за маской злобной псины. Но мысль, что он потерял Юру… сорвала тормоза. Что-то хрустнуло внутри — и слёзы льются по щекам, когда не надо. Что-то хрустнуло — и при каждой встрече он вцепляется в Смирнова с одним желанием — не отпускать.       Что-то хрустнуло — и его жизнь снова обрела смысл.       — Кость, да чего с тобой произошло? — шипит недовольно Юра, но не спешит вырываться, лишь пакет из пальцев выпускает, давая тому упасть. Сам в ответ обнимает, жмётся ближе, давя облегченный выдох.       Здесь тепло, здесь его ждут, здесь его не тронут. По телу дрожь проходит, он вжимается, воздух втягивает — сигареты и пистолетная смазка смешиваются с лёгким запахом грозы. Пахнет Костей. Пахнет безопасностью. Хочется просто простоять так ближайшую вечность, забыв про банду, про Хмурову, Прокопенко и всех остальных, забыв про мир вокруг.       Но так нельзя.       Он отстраняется, с явным нежеланием выбирается из объятий и бредёт на кухню, легонько потянув за предплечье, сразу отпуская. Костя пакет поднимает, идёт следом.       Внутри сладко. Внутри мёдом растекается ответное объятье, касания, почти незаметные, лёгкие. И взгляды украдкой, пока он не видит. Смотреть-смотреть-смотреть. Хочется не отрывать взгляда от Смирнова, от его рук, разбирающих пакет; от его губ, рассказывающих что-то, чего Костя не слышит; от его вытянувшейся фигуры, когда он пытается достать кастрюлю с верхней полки.       Юра морщится смешно, когда внутри посуды обнаруживается мёртвый таракан. Гром в восторге. Видеть его эмоции, слышать каждый вдох.       Смирнов напуган. Костя ведёт себя совершенно непонятно. Много эмоций, и взгляд его прожигающий, словно не отрывается. Он пытается завести разговор, но в ответ слышит лишь прерывистый выдох. Но… незримое спокойствие всё равно пытается окутать всё его существо. Ведь. Ну. Это ж Гром. Они вместе огонь, лёд и медные трубы. Да и кроме взгляда, ничего подозрительного нет. Вспышкой в мыслях проносится желание свернуться в клубок под боком Костика. В тепле, в защите, в безопасности. И он знает, что касания от Грома не несут вреда, только поддержку.       — Юр, — тихо, на грани слышимости. Взгляд в сторону отводит, смущенный.       — Ммм?       — А ты можешь… лечь со мной сегодня? — жмурится, ожидая удара, как минимум словесного.       — Я… — кашляет неловко, не поворачиваясь от плиты. — Зачем? — он не ждёт ответа, только головой трясет и быстро продолжает. — Н-нет, я не против, только не понимаю, что п-произошло?       — Ничего. Просто… я… Ну, надо короче! — тушуется Костя по началу, но в результате просто злится, что ответить нормально ничего не может. — Я… позже расскажу, ладно?       — Угу.       Ужин проходит смазано, в напряженной тишине каждый думает о своём. Позже Гром расправляет диван, и они неловко ложатся рядом. На значительном расстоянии друг от друга, но всё же попыток создать ещё дополнительную преграду между ними нет. Смирнов уснуть не может, пальцем по простыне возит, пытаясь отвлечься от взгляда, прожигающего его спину. В какой-то момент он настолько затихает, что Косте кажется, что тот спит, иначе Юра его действия понять не может. Гром руку в его волосах путает, неосторожно дёргает пару прядей, но просто гладит. И Смирнов застывает камнем, даже дышать перестаёт, только чувствует касания. Как осторожно, медленно, пальцы из волос выскальзывают и ниже спускаются, ведут по спине, плечу, как тело сзади прижимается. Тепло. В груди сердце колотится бешено, он воздух с трудом втягивает. Тело позади застывает, прислушиваясь и Юра старается дышать ровно. Видимо, ему всё же удаётся обмануть Костю, и тот руку дальше тянет, обнимая его. В шею щекотно дышит.       — Красивый… — едва различимый шёпот, почти выдох.       Смирнов чувствует как лицо заливает жаром. Что… Почему… Даже головой помотать хочет, но в последнюю секунду сдерживается. Шёпотом себя уговаривает, что ему показалось, что Гром не то имел в виду. Но где-то в глубине теплится безумная, отчаянная надежда. «У него Аня, он до сих пор забыть её не может. Хватит!» — сам на себя кричит мысленно, пытаясь потушить зародившийся в душе огонёк. Слёзы в глазах собираются, ему так и остаётся лежать беззвучно, чувствуя мокрые дорожки стекающие по виску и уснувшего позади Костю.

***

      Рассвет за окном больно бьёт по глазам. Уснуть так и не получилось, Юра чувствует себя разбитым, ведь руки за ночь так его и не отпустили, не дали успокоится. Не дали убить этот глупый голосок внутри.       Хочется курить.       Хочется напиться.       Хочется кричать во всю глотку, от эмоций сжирающих изнутри.       Но он только лежит, смотря пустым взглядом в стену. Где-то на краю сознания лениво текут мысли о предстоящем дне. Вообще, осталось ещё немного, чтобы прижать их, всего дня два. А что дальше? Как он сможет смотреть Грому в глаза, помня о сегодняшней ночи? Это надо обсудить, но как? Когда? Это вообще уместно? А что говорить? Почему это так тяжело?!       Выдох неровный, чуть прерывается, когда сзади раздаётся недовольный тихий стон, он кроликом испуганным застывает, но рука лишь ближе притягивает, вжимает. Костя лицом потирается об его затылок и лишь после этого отпускает. Встаёт наконец, уходит в ванну, Смирнов слышит, как льётся вода. Задумавшись, что он будет делать после возвращения, он упустил из виду, что общаться придётся и сегодня. Мысль скачут в голове, сердце колотится загнанно, он чувствует, как его охватывает паника. Щеку изнутри прикусывает, чувствует вкус крови, боль. Но стоящих идей в голове не прибавляется. А сил сделать вид, что ничего не произошло — нет. Он вымотан. Три дня с бандой, да ещё и после их… посвящения. Дрожь по телу проходит, он жмурится сдерживаясь, вдыхает с усилием.       Касания из воспоминаний обжигают, кожа в этих местах чешется, словно от слоя грязи.       Это ощущение прерывает рука на его плече. Знакомая. Бережная. Которая не сделает настолько больно. Так, мягко потреплет.       — Юр, — Гром трясёт его легонько. — Вставай, тебе через час уходить. Юр.       И Смирнов сдаётся новому ощущению, возвращая контроль над собой. Делает вид, что только проснулся, мычит недовольно, рукой дёргает в попытке скинуть причину пробуждения. Зевает протяжно — даже имитировать не надо, недосып прекрасно с этим помогает.       — Утро, — Юра садится, тянется, разминая руки. — Сколько щас?       — Половина седьмого. У вас вроде собрание в восемь?       — А ты откуда?.. — он хмурится.       — Ты пока готовил, бормотал… — чуть отводит взгляд, но лжи в нем не видно.       — А… Ладно. Я сейчас завтрак сд… — Смирнов тяжело встаёт, голова немного кружится, и приходится ей пару раз тряхнуть, чтобы сфокусироваться на задачах.       — Я сделал. Умывайся и ешь, — Костя пальцами по его спине проводит, заставляя кожу покрыться мурашками, и уходит из комнаты.

***

      Совместное утро заканчивается быстрым завтраком и скомканным прощанием. Юра вылетает из квартиры быстрее, чем Гром может ответить ему. Неприятный осадок в груди давит. Что-то случилось? Он что-то сделал не так? Мысли проносятся одна за другой, не задерживаясь. «Он… слышал?» — вдруг мелькает в голове. Руки пробивает дрожь. Тарелка из рук выпадает — хорошо, что хотя бы в раковину. Он по стене вниз сползает, загнанный взгляд застывает на тумбочке перед ним. Бред… Бред! Не может… он спал. Точно спал. Но… Дыхание учащается. Неужели… ему было настолько противно спать рядом с ним?..       Нет. Нельзя поддаваться эмоциям. Может он просто смог нормально отдохнуть за ночь, вот и убежал так быстро. Ничего не случилось. Они просто поговорят при следующей встрече и всё решат.       В памяти всплывает их поцелуй. Краска быстро наползает на лицо. Точно. Об этом тоже стоит поговорить. Игнорировать его вечность точно не выйдет. «Вдох-выдох. Приди в норму» — говорит сам себе, головой трясёт и пару раз ладонями по щекам ударяет. Вода, так и продолжающая течь, наконец привлекает внимание, и он возвращается к мытью посуды.

***

      Два дня проходят в замедленной съемке, крутящихся в голове мыслях и пугающей отчаянной пустоте внутри. А потом возвращается Смирнов. Снова улыбающийся, снова нормально разговаривающий с ним, снова привычный смешной Юра. Говорит, что завтра брать будут, что это последняя ночь здесь.       Но внутренности тисками сжимает беспокойство. Улыбка его натянутая, заикается через слово, руки дрожат, взгляд мечется. Гром пытается игнорировать, заталкивая переживания подальше, ведь завтра последний день, на Смирнова ответственность давит. Нет. Он знает, что это не так. Он знает, что тот просто старается сдерживаться, не выдать свою нервозность.       Разговор. Даже секундная мысль о нём заставляет замирать, погружаясь в панику. Не хватает человека рядом, которому можно вывалить свои переживания. Детей в проблемы взрослых впутывать — ужасно, Федя… Костя ему доверяет, но… закон. Не так давно его отменили. Никому доверить это нельзя. Нет-нет-нет. Он головой трясёт. То, что Юра его не сдал всё ещё может быть ужасающей удачей… А сердце стучит быстрее при одном взгляде.       Болезненное шипение вырывает из мыслей. Смирнов недовольно хмурится, палец во рту держа. Гром рядом за секунду оказывается.       — Ну тебе пять? — бубнит раздраженно подталкивая Юру к раковине, палец его под холодную воду подставляет. — Иди лучше отдохни, завтра тяжёлый день, я сам закончу.       Отходит, вставая перед доской. Ужин на скорую руку, салат настрогать да яичницу пожарить. Задумался и оставил уставшего человека самого готовить, точно дурак. Когда всё готово, Смирнов уже дремлет на диване, укутавшись старым пледом. Будить не хочется, но надо. Он трясёт за плечо осторожно. Этот мутный, сонный взгляд посылает волну тепла по телу. Ужин тихий, но в отличие от прошлого — уютный. Юра носом клюёт, плед он так и не снял, с ногами на стул забрался. Весь такой неловкий, тёплый, красивый. Костя посуду моет быстро, а после на руки подхватывает несопротивляющегося, уснувшего Смирнова. В комнате на кровать укладывает, стягивает джинсы, одеялом укрывает. Сам позади ложится. Коснуться хочется, но помня, что произошло недавно, не решается.

***

      Они возвращаются в участок. Прокопенко смотрит на него действительно недовольно. Может не стоило так резко скидывать на него заботу об Игоре… Мурашки пробегают по спине. Какова же тогда реакция самого Игорька будет? Кажется он снова потерял свой статус нормального отца. Но… он так испугался. Вздох. Отчёт пишет быстро, сам-то он всё время просидел в квартире — внутри от этого брезгливость к себе просыпается, но Юру уговорить было смерти подобно. Он знает. Пытался когда-то.       Федя показательно игнорирует его. Елена Александровна тоже довольной не выглядит, но он знает, что она рада, что они вернулись оба живыми и почти здоровыми. На Смирнове повязки тугие — рёбра фиксируют. Пара трещин, несколько синяков. У Кости, помогающем при задержании, пулевое в плечо, да несколько синяков неприятных. Домой их выгоняют едва ли не в ту же секунду, как они заканчивают отчитываться.       Оба мнутся перед входом неловко, глаза отводят. Юра первым отворачивается, кивая на прощание, сбегает по ступенькам вниз и лишь тогда Гром отмирает.       — Стой! — через ступеньки перепрыгивая, вниз бежит. Смирнов замирает сусликом испуганным, не поворачивается. — Юр. Я… Нам… поговорить надо. Ты… — губу прикусывает, не видя ответной реакции, паника клубится внутри. — Ты сможешь завтра прийти? Пожалуйста? Или я…       — Хорошо, — голос ровный и от этого страшнее становится. — Завтра. В десять пойдёт?       — Д-да, — заикается невольно.       — До завтра.       И уходит стремительно, слишком деревянно, как солдатик игрушечный. Ноги Костю самого не держат. Надо ещё к Прокопенко заскочить, Игорёк как раз должен был вернуться из школы. Сына забрать надо, объясниться ещё и с ним.       Квартира встречает пыхнувшем на встречу теплом, объятьями соскучившегося Игоря и недовольный, но всё ещё приветливый взгляд Лены. Минут через пять Игорёк убегает гулять. А Гром извиняется долго, что так неожиданно уехал, оставив им такую ответственность.       — Прости…       — Кость, хватит уже. Мы всё понимаем. Федя конечно дуется, ты ведь молчишь как партизан о себе, — Лена глаза закатывает, да вазочку с печеньем ближе к нему двигает. — И мыслей твоих мы читать не умеем. Но что-то понять можем. Юра… дорог тебе.       — Как и Феде! Он!.. — Гром дышит через раз, срываясь на высокую громкость, пытается отвлечь от мысли. Нет, они ничего не знают, она точно о другом.       — Кось, — тон успокаивающий, но твёрдый. — Тебя никто осуждать не собирается. Кось, дыши, — и он воздух хватает задушено. — Пойми. После… Аниной смерти ты совсем замкнулся, — она делает глоток чая, руку поверх его предплечья кладёт. — Мы переживали. И зная тебя, зная Юру, понимали, что значат его взгляды. Что значит твоё особое отношение к нему и его поведению.       — Особое?..       — Ты такой кусачий стал, — она улыбается мягко. — Дёргался от каждого его касания, но всегда взглядом искал. Вы оба такие дурные… Лезете в опасность, друг за другом бросаясь каждый раз. Кось, вы так очевидно влюблены, что… Буду честной, даже когда Аня жива была, мы задумывались, что вы могли уже тогда быть… ближе.       — Да я бы никогда!       — Знаю. Но Аня на вас такие же взгляды кидала. Кось, все видели этих влюбленных щенков, что тыкаются слепо, не понимая, что чувствуют.       — Как?.. Я же сам не знал… Я…       — Со стороны бывает виднее. Кость, ты можешь поделиться с нами. Мы не будем осуждать вас. Никого из вас. И Игорёк смышлёный совсем, он тоже не будет.       — Я… — он всхлипывает. Подавить слёзы не получается. — Я так его напугал… он дел со мной иметь не захочет, Лен, — голова на стол падает. — Лен, мне так страшно…       — Ну что ты, Кось, — она чашки отодвигает и гладит его по волосам, по вздрагивающим плечам. — Юра… никогда не испугается тебя действительно. И, — она усмехается. — Если он вообще чего-то боится, так это своих эмоций. Вы оба вообще-то. Так старайтесь быть во всем смелыми, что забывайте о себе самих.       Тихая истерика Кости сходит на нет всего через десяток минут. Они уже успели на диван перебраться, он уткнулся в её плечо, дыша знакомым, успокаивающим запахом. Запахом дома.       — Вам надо поговорить, — тихонько поглаживая его спину, продолжает Лена. — Разговор по душам вас не убьёт.       — Угу… Завтра… Я попросил встретиться завтра, — голос опустошенный, после всплеска эмоции ушли полностью, лишь голова противно ныла.       — Вот, молодец. Можешь же, Кось, — улыбка ласковая.

***

      Домой они с Игорем возвращаются уже под вечер. Костю здорово отпускает, он уже спокоен, практически готов к завтрашнему разговору. Ведь не умрет же он, сказав правду? Не умрет. Горь уже раскладывает вещи по местам, и Гром уходит на кухню. Быстрый ужин, после которого Игорёк сразу убегает на диван.       — Игорь, — зовёт тихо.       — Ммм? — не отвлекается от телевизора ребёнок.       — Горь, давай поговорим, — просит спокойно. Игорь кидает на него взгляд и отключает звук. — Мне… жаль, что я так быстро уехал. Прости.       — О… Ну… Я не обижался?.. — ребёнок хмурится удивленно. — Ты иногда уезжаешь, всё нормально, это твоя, ну знаешь, работа.       — И всё же я должен был нормально всё объяснить тебе, а не просто уехать, свалив это на Федю, — качает головой.       — Хм… Так может расскажешь сейчас? А то дядь Федя ничего особо не рассказывал. Сказал лишь, что тебя срочно отправили на внедрение.       — Это… Не совсем правда, — Косте неловко. Он не привык отчитываться перед кем-то, кроме Еленсанновны. — Я скорее сам вызвался. Ты же помнишь Юру?       — Ммм… Тот который пистолеты прикольно крутит? Помню.       — Он не выходил на связь. И… ну. Возможно я был немного встревожен?.. — он отводит взгляд.       — Встревожен?       — Ну… Я думаю мы позже обсудим, почему я был… встревожен.       — Это как-то связанно с вашими переглядками? — наивно хлопает глазами Игорь, чуть склоняя голову.       — Ч-что?! — Гром аж отшатывается от сына, на что тот лишь улыбается довольно. — О чём это ты?       — Пап. Мне не пять лет. А дядь Юра приходил последний раз всего год назад. И столько печальных вздохов я за всю жизнь не слышал, — Костя чувствует как неумолимо краснеет. — Всё хорошо. Просто разберитесь друг с другом, и всё будет в порядке. Ты… пусть и недовольный рядом с ним, но… хотя бы живой. Ни с кем ты не проявляешь так много эмоций и действий. Я помню.       — И в кого ты такой умный? — спрятав лицо в ладонях бормочет Гром.       — В маму, мне так тёть Лена сказала.       — Да. Теть Лена права, весь в маму пошёл, — улыбается уголком губ.       — Ладно, — Игорь зевает протяжно. — У меня там… контрольная завтра. Я спать.       И убежал, не дав даже слова сказать. Костя глаза закрывает, на спинку откидывается. Чем он заслужил таких потрясающих людей рядом? И пусть он считал такую удачу невероятной, но отказываться от них он не собирался. После всех дневных переживаний сон быстро его сморил.

***

      Лёгкий мандраж не проходил. Время стремительно приближалось к десяти. На плите подогревался чайник, вазочка печенья на столе — такого не было никогда, но сегодня он слишком переживал. Так, словно от исхода разговора зависела его жизнь. Хотя почему «словно»?       Звонок в дверь такой ожидаемый, но совершенно неожиданный. Гром подскакивает, у двери уже через пару секунд оказывается, в зеркало заглядывает, поправляет волосы. Вдыхает-выдыхает и впускает мнущуюся на пороге фигуру. Юра нервный, невыспавшийся — под глазами круги видны — и Костя чувствует за это вину. Они молча идут на кухню, молча наливают и пьют чай. Никто не знает с чего начать разговор.       — Итак, — наконец находит в себе силы Смирнов. — Ты… Хотел о чём-то поговорить. Я слушаю.       — Я… — Гром не знает куда деть взгляд, в результате в свою чашку утыкается. — Пожалуйста. Не уходи сразу. Просто… дослушай, ладно?       — Угу…       — Не знаю, как начать… это сложно. Всегда было сложно. Не могу рассказывать о своих эмоциях, — усмехается, пальцем по краю бокала водит, слова подбирая. — Мне кажется, что я немного умираю каждую нашу встречу. Ведь сердце так быстро колотится, ты знаешь? Так ужасающе быстро… я помню такое. Такое было раньше. Когда… когда я на Аню смотрел. Ты… такой же потрясающий. Нет-нет! — он вскидывается сам, от ударившей мысли. — Я вас не сравниваю! Вы разные! Совсем. Но… вы оба заставляйте моё сердце сводить меня с ума. Ты такой чудесно-потрясающе красивый, умный и честный. Для меня честный. Ты ни разу не скрывал от меня правду. Ты всегда оказывался рядом. А я, — взгляд бездумно по кухне блуждает. — Я всегда гнал тебя. Прости. Мне… не хотелось потерять и тебя. Я ужасный эгоист, знаешь? Такой глупый эгоист, что сам не осознавал этого. Мне не хотелось терять твои прикосновения, твои улыбки, твои шутки. Тебя. Совершенно глупо отталкивал, думая, что так защищу от своего яда, отравившего когда-то Аню. Я не хотел потерять последний луч, заставляющий моё сердце биться. Нет, Игорь конечно тоже, но… не думаю, что справился бы только благодаря ему. Юр, я не хочу тебя потерять, Юр, — он смотрит в глаза напротив. — Юр, я тебя люблю.       Комната в тишину оглушающую погружается, в ушах становится всё громче шум крови. Быстрее и быстрее, вслед за сердцем. Смирнов молчит. Потерянно, пугающе. И взгляд такой хрупкий, больной. Костя руку мять начинает, сжимает, до синяков. Страшно.       Шорох ножек табурета по полу.       Гром не может видеть как уходит Юра. Голову наклоняет, жмурится. Но шаги не удаляются. Наоборот, он всем существом чувствует подошедшего ближе Смирнова. На голову рука опускается, к плечу ведёт, по предплечью. Бум. Он распахивает глаза. Юра перед ним. На коленях. Сердце замирает на мгновенье и взвивается. Паника накрывает с головой, когда он замечает прозрачные капли, скользящие по лицу напротив.       — Юр? Юра! Что?.. — он сам на пол падает, руками за плечи цепляется. — Рёбра болят? Ещё что-то? Не молчи же! — ужас всё тело охватывает, до боли сжимая в своих тисках лёгкие, не давая вздохнуть.       А Смирнов головой мотает, стирает слёзы, но те продолжают литься, из груди вырывается первый звук. Хныканье. Такое тонкое, ломкое.       — Кось, — шёпотом хриплым, срывающимся. — Ты дурак, — и обхватывает его руками, в объятья притягивая. Лицо в сгибе шеи прячет, слёзы об его свитер стирая. — Кость…       — Юр, — по спине его гладит, вслушиваясь во всхлипы. — Тсс, всё хорошо, Юр…       — .! — он головой мотает, хнычет протяжно, навзрыд. — Я тоже, Кось, — почти неразборчиво, выдыхает в шею.       Костя дышит.       — Я тоже… тоже люблю тебя, Кость.

***

      Успокаиваются они только через пару часов. Незаметно они успели упасть на пол, сжимая друг друга в объятьях — таких тёплых, таких надёжных, таких нужных. Все страхи последней пары недель, всё напряжение многих лет непонимания выплеснулись в эту долгую, общую истерику. Сейчас же они просто… лежат. Торопиться некуда. Можно просто дышать вместе, можно слушать сердцебиение друг друга. Можно чувствовать кого-то живого рядом, кого-то нужного, родного.       — Юр, — шёпотом, не нарушая спокойствия, окружившего их.       — М?       — Люблю тебя, — возможность говорить это отдаётся теплом в груди.       — Люблю… — пробует слово на вкус, щурится довольно. — Повтори.       — Люблю тебя. Люблю, люблю, люблю.       — И я тебя.       Хочется провести так следующую вечность.       Гром вздыхает и слегка елозит. Придётся встать — пол холодный, не май месяц всё же. А простужаться не хотелось, а уж допустить простуды Смирнова — тем более.       — Куда? — недовольно сопит Юра, хватаясь за рукав Кости.       — Надо ещё раз чайник поставить, простыть ещё не хватало, — он зевает. Истерика вымотала и не его одного. Смирнов отвечает зеркальным зевком, с трудом, но всё же поднимаясь. Кряхтит недовольно на затёкшую спину.       Мило.       Чуть позже придёт Игорь, заставший их тихо посапывающих в обнимку на диване, закинет сумку на свою кровать и убежит гулять с Игнатом. В участке Федя будет подшучивать следующую вечность, но по-доброму. Чаепитие, собравшее всех близких и их более официальное объявление о том, что они стали парой. Дни наполненные друг другом.       Но это позже. А сейчас надо заварить чай.