Доказательство нужности

      Гром мечется по курилке, на удивление — нет — опустевшей сразу после того как он туда вбежал.       Изнутри поднимается волна паники: Юре он, конечно, доверял, но помнил о его болтливости. Да и пускай статью отменили ещё пару лет назад, подобные отношения порицались, а у него, Кости, есть Игорь и порицание не просто неприятно, оно опасно. И отношение Смирнова к подобному он не знал.       А ещё была вина. Несмотря на прошедшие семь — почти восемь — лет, Аню он всё ещё помнил и любил. И собственный поступок казался для него предательством. Как он может променять свою милую, улыбчивую Анечку на этого шебутного и неправильного Юру?       Он закрывает глаза и тяжело опирается спиной на стену, медленно сползая вниз. На месте сердца — ноющая пустота. Голова, под собственной тяжестью, поворачивается на бок и, приоткрыв глаза, он видит вход в отделение. И практически выбегающего из управления Смирнова. Тот в сторону курилки даже взгляда не бросает, и на распахнутое пальто ему видимо плевать — хотя обычно осенью такое он себе позволяет, только когда никуда не спешит и может идти размеренно, красуясь. Кажется, чтобы заломов не появилось.       Думать о нём не хочется, но, даже когда он уходит, в голове словно застыла его фотография: растерянного, спешащего и — Гром не верит — покрасневшего.       Он выглядел таким трогательным, и в душе поднимается волна тепла. Как же хочется его обнять-прижать-не отпускать. Под ладонями словно вновь ощущается ткань дорогущего пальто.       Фантомное касание к голове заставляет встрепенуться оглядываясь. Рука была до боли знакомой, тонкой. Аниной.

***

      В управлении оказывается… пусто? Слишком тихо.       А Костя и не замечал, насколько все оживает, когда в здании есть вечно двигающийся, улыбающийся Юра, бесконечно крутящий на пальцах свои беретты. Сейчас же все… посерело? На душе было тяжело.       Доводы мозга, что Смирнов в любом случае в участке надолго не задерживается, успокоиться не помогают. Федя показательно его игнорирует, но Грому, в какой-то мере, все равно. Его мысли заняты Юрой, и все валится из рук.       За оставшийся день он практически разбивает кружку с кофе, врезается в четырех людей, трижды роняет документы и собирает их минут по десять.       Прокопенко уже не злится, лишь смотрит удивленно на несвойственную Косте рассеянность. А под вечер идет к Хмуровой — Костя не видел — и просит Грому добровольно-принудительно устроить выходной. Елена Александровна не против, и уже через пять минут Костя стоит на ковре, получая ценное указание — сидеть дома и отдыхать. Он не возражает, спокойно кивая и явно мысленно отсутствуя здесь. Так выходных становится два — Хмуровой тоже не нравится такое состояние Грома. Костя забирает куртку и покидает управление на автопилоте, оставляя позади только удивленные шепотки.       Дорога пустая, он голову склоняет, под ногами медленно плывет асфальт, а мысли далеко. Перед глазами вновь ошарашенный — потерянный — Юра. Сердце ускоряет ритм. Как же хорошо ощущать его рядом, хотя бы так. Жмурится, головой трясёт.       Неправильно это. Нельзя.       Но на губах фантомное тепло и улыбка лицо расчерчивает. И выдох позади удивительно знакомый. Нервно вздрагивает оборачиваясь.       Пусто. Жаль…       И как-то тоскливо становится. Мысли текут вяло и сбивчиво, путаются, и сосредоточится нет возможности. Голова тяжелеет. «Только бы не заболеть» — мелькает мысль. Игорю только больного отца для полного счастья не хватает.       А ещё Юра тогда будет где-то далеко.       Тяжкий вздох вырывается из груди. Надо бы в магазин зайти, еда уже заканчивается. На завтрак может ещё хватит, но не больше. Кормить ребёнка, как ты кормишь себя — нельзя, Федя это ему года три в голову вбивал, так что Гром запомнил. Переключившись на насущные проблемы, мозг, наконец, начинает считывать и поступающую от окружения информацию. Костя замечает, что улица не так уж пуста, слышит шорохи и недовольное мяуканье из подворотни. Мимо пробегают, едва не сбив его с ног, мальчишки. И вечерний воздух наполнен свежестью.       Тепло.

***

      Игорь удивлен его приходу, и это неприятно царапает изнутри. Гром давно не задумывался о верности своих поступков, но сегодня всё вокруг воспринимается как-то… иначе. И недоверие в глазах сына, когда Костя говорит о двух свободных днях, которые они могут провести вместе — «Ты же у меня парень умный, пара дней без школы не повредит.» вызывает стыд. Игорь соглашается на предложение сходить в кино с почти незаметной надеждой: «А вдруг опять соврал?..» — так и читается во взгляде.

***

      Привычная улыбающаяся яичница на завтрак. Костя фырчит на неловко замершего после еды сына и шлет его одеваться. Игорь несмело улыбается.       Звонок.       Ребёнок моментально мрачнеет сникая.       — Собирайся, Горь, — подталкивает в спину. — Давай.       Игорь послушно, но очень медленно, идет в сторону своей кровати, то и дело оглядываясь на подошедшего к телефону Костю.       — Да? — на том конце чем-то шуршат. Стук.       — Здорово, Кость, — Клубникин звучит бодро и немного заискивающе. — Ты как, сильно занят? Там вроде подходящий к твоему последнему делу трупак нашли, может съездишь, оформишь?       — Я, — Гром бросает взгляд на напряженно застывшего сына. Вот ведь. Подслушивает, мелочь. — Занят. Сгоняй сам.       И трубку вешает, пока передумать не успел. Оборачивается. Игорь так и не шевельнулся, только рот приоткрыт, да в глазах шок светится. Косте под этим взглядом неуютно, горло пересыхает. Он откашливается.       — Чего замер? Сеанс так пропустим, давай, в темпе вальса, — и сам к шкафу идёт, не в алкоголичке же в кино идти?       Игорь вздрагивает и, словно очнувшись, молниеносно натягивает на себя одежду. Искренний восторг и неверие Гром буквально физически спиной ощущает. Неловко. Насколько же часто он так срывается? Костя никогда даже не задумывался об этом. Стыд снова обжигает. Чёрт. На секунду зажмурился, выдохнул. Надо собираться, а то действительно опоздают.

***

      Что же. Фильм оказался неплохим, и Костя даже получил удовольствие от просмотра. Рядом практически прыгал от восторга Игорь, фонтанируя эмоциями. На душе было тепло.       — Па-ап.       Тихо протянул Игорь, осторожно обхватив его руку.       — Чего ты хочешь, чудовище?       — Может по шаве? — и хлопает глазами.       Костя прищурился, чуть приподняв голову и сканируя взглядом сына с головы до ног.       — Уговорил.       Игорь всё-таки подпрыгнул, тут же потянув Грома за собой в знакомую сторону. Очередь оказалась небольшой, и всего через пятнадцать минут они уже жевали шаверму. Игорь буквально урчит от удовольствия, чем сначала даже пугает Костю, что тот давится. Ребёнок тихо хихикает и жмурится. Гром улыбается, такой котёнок.

***

      — Итак. Куда ещё хочешь? — вновь обращается к сыну Костя.       — Что? — Игорь удивленно наклоняет голову.       — Что? — выгибает бровь. — Сегодня полностью твой день, выбирай.       — А что по деньгам? — щурится.       — Мм. Думаю наши накопления позволят потратить где-то рублей пятьсот.       — Тогда в музей аномалий тела.       — Вот и хочется тебе на всё это смотреть, — Гром закатывает глаза. — Ладно, пошли, мелочь.       — Хватит меня так называть!

***

      Экспонаты… не впечатляли. На работе Костя видел многое, и двойные головы или сросшиеся грудиной младенцы не казались чем-то пугающим или интересным. Но Игорь восторженно бегал, рассматривая «прикольные штуки», так что Грома всё устраивало.       Мысли медленно утекли в сторону Юры. Как он там? Растрезвонил-таки на весь участок или вообще не пришел? Может он уже из головы выкинул этот момент, как ничего для него не значащий. Ведь мало ли, что там на внедрениях происходит, может вообще привык.       Захотелось тут же дать себе затрещину, какого чёрта он думает о Смирнове так? Костя повел плечом, самому от себя мерзко. Он же Юру чуть ли не шлюхой назвал…       — Пап, пап, смотри! — хватает его за рукав Игорь и тянет, привлекая внимание и выдергивая из мыслей.       В направлении пальца ребенка виден очередной скелетик с непропорционально большой головой.       — Круто, — он дергает уголком губ вверх, и Игорь счастливо улыбается, вновь отбегая в сторону.       Хах. Кажется, этот день оказался лучше, чем он думал. Надо бы почаще нормально отдыхать.

***

      За окном тихо: любители ночных тусовок редко забредали в их двор, поэтому разговоры и смех доносились отголосками, незаметными даже в слабом ветерке.       Костя делает затяжку. Позади, на кровати, посапывает вымотанный за день Игорь, Гром прислушивается. На душе удивительно спокойно: он больше не переживает о возможном раскрытии — если до сих пор тишина, значит Юрка промолчал. От этого тепло. На задворках сознания даже мелькает надежда — а вдруг всё это взаимно? — но он быстро выкидывает эту мысль из головы. Не рассказал — хорошо, но вероятнее, что это просто дань их, возможно уже бывшей, дружбе, не более.       Костя тушит бычок о край блюдца и потягивается, спина хрустит и напряжение в мышцах ослабевает. Хорошо.       В форточку задувает прохладный ветер, сдувая со стола бумаги. Гром чертыхается и тихонько крадется к ним. Тихое шуршание. На глаза попадается отчет об одном из последних дел, в конце приписка: «Требуется внедрение»       Костя хмурится. На душе становится неспокойно, какая-то мысль вертится на краю сознания, но он не может за неё ухватиться. Раздраженно цыкает и трясёт головой. Неважно. Стоит лечь спать, а не забивать голову всякой ерундой. Ему ещё завтра Игорька в парк везти, там уж точно силы понадобятся — в последний раз его затащили на десяток аттракционов, что оказалось довольно выматывающим, хотя не опасным и даже не страшным.       Вздыхает и возвращает на место бумаги, закрывает форточку и, наконец, падает на диван. Спать.

***

      Проснуться от запаха гари явно не входило в план. Поэтому Гром едва не падает, выпутываясь из пледа, и практически вбегает в кухню. Где обнаруживается Игорёк жарящий яичницу, прикусив кончик языка от усердия.       Костя приваливается плечом к дверному проёму: огня не было видно, так что он решил не вмешиваться в процесс, тем более, что прерывать так старающегося Игоря не хотелось.       Вот он перекладывает получившееся творение на тарелку и разворачивается, едва не роняя её от неожиданности.       — Д-доброе утро, пап, — наконец успокоившись, выдыхает Игорь и ставит тарелку на стол.       — Утро. Че эт ты с утра пораньше подскочил? — Гром присаживается на табурет.       — Ну… — Игорь неловко отводит взгляд. — Просто ты не так часто проводишь дни дома, со мной, что, — он замялся, а Костю вновь кольнуло виной. — Я подумал, что… ну… мог бы сделать тебе сюрприз?..       Ребёнок неловко мнётся, заламывая пальцы и не поднимая взгляд. Гром выдохнул, опустив напрягшиеся плечи, и притянул сына ближе, заключая в объятья.       — Спасибо, Горь, — он прикрывает глаза, уткнувшись носом сыну в макушку и оставляя невесомый поцелуй на волосах. Костя немного отстраняет нешевелящегося Игоря от себя, обхватывает его лицо ладонями, приподнимая голову. Ребёнок всё же отрывает взгляд от пола и переводит его на отца. — Ты самое ценное, что у меня есть, Горь. Не забывай об этом. Я тебя люблю.       Игорь всхлипывает и дергается в держащих его руках, пытается сдержать слёзы, но солёные капли всё равно катятся по лицу. Гром вновь притягивает сына в объятья, чувствуя в этот раз, как его обхватывают в ответ, сжимая пальцами ткань майки, и гладит Игоря по спине, успокаивая.       Ребёнок медленно затихает, тихонько всхлипывая. Костя осторожно отпускает его ещё пару минут спустя.       — Успокоился? — аккуратно стирает пальцами остатки слёз. — Давай поедим, а потом кое-куда пойдем. Хорошо?       — Х-хорошо, — неровно кивает Игорь и садится на соседний табурет.

***

      — Готов?       — Угу, — ведет плечом Горь. — Так куда мы?       — Сюрприз. Хотя, я уверен, ты уже минут через десять и сам догадаешься.       Игорь тихо хихикает и первым вылетает из парадной, Гром закатывает глаза и с улыбкой срывается за сыном.       Минут через пять они тормозят около здания школы, чтобы немного отдышаться. Людей немного, и никто не обращает на них внимание, только какие-то мальчишки шугаются. Один из них кажется смутно знакомым, но Горь перетягивает внимание на себя до того, как Костя успевает задуматься.       Им приходится пройтись пешком ещё минут десять, прежде чем оказаться у входа в парк аттракционов. Игорь восторженно блестит глазами, оглядываясь по сторонам — последний раз он был тут года три назад, и на удивление много успело поменяться. И пусть это не Диснейленд, радости от этого не меньше.       Гром довольно следит за сыном, стараясь не потерять его из поля зрения. Пусть тому и было двенадцать, пусть большую часть времени он один шатается по району — с Шпунько он шатается, и пусть Костя не признается, но от этого ему спокойнее — но легкой тревоги это не заглушало.       Внутри Гром чувствует лёгкость, которой не было наверное со времен когда Аня ещё была жива. Рядом мелькает рука со знакомым кольцом, он резко оборачивается, но вместо жены или другой девушки видит только мелькнувший в отдалении край пальто. «И не жарко?» — мелькает на задворках сознания, но тут его тянет за руку Игорь, и всё остальное становится неважно.

***

      Прохладный вечерний ветерок обдувал спешащих по домам людей. В этом быстром потоке выделялись островком спокойствия Громы. Костя задумчиво крутит в руке сигарету, а Игорь устало плетется чуть позади, то и дело клюя носом и зевая.       — Горь, ты как, силы есть?       — Конечно! — тут же вскидывается ребенок, сонно моргая и слегка заплетаясь.       — Тогда пошли, — тихо усмехнулся Гром и приобнял сына за плечи.       Крыша многоэтажки встречает их тишиной. Костя втягивает воздух, а в голове проносятся воспоминания, как когда-то они с Аней так же сидели тут, наслаждаясь видом. Они так и сидят в тишине, пока закат не окрашивает всё золотом.       — Знаешь, — тихо начинает Гром, заставляя Игорька встрепенуться. — Мама бы тобой гордилась.       — Что? — хмурится ребёнок. Тема мамы была не то что бы запретной, но вопросы о ней всегда заканчивались мрачнеющим отцом, так что он не задавал их.       — Ты же у нас такой молодец, в олимпиадах побеждаешь, шахматами занимаешься, учишься на четверки-пятёрки. Не лезешь никуда, учителя только хорошее о тебе говорят. Что? — он переводит взгляд на недоверчиво прищурившегося сына. — Даже когда Федя на собрания ходит, он мне передает что там было. Так что ты у нас с мамой действительно пример для подражания. Она была бы счастлива.       — …пап, — осторожно, на пробу, начинает Игорь. — А мама… какая она была?       — …чудесная. Она была светлой, открытой и веселой. Помогала всем без разбору, — он грустно усмехается. — Ты весь в неё характером пошёл. Такой же деятельный, за справедливость готовый бороться до конца. Кудряшки твои, — он ласково трепет сына по голове. — Такой же одуванчик, как мама была, — он поджимает губы. — Горь. Пообещай мне, что не потеряешь это, ладно?       — Ладно. Обещаю, — кивает Игорь серьёзно, хотя не до конца понимает, что имел в виду отец. — Пап, я тебя люблю, ты знаешь?       — Конечно, Горь…

***

      Костя тихо выскользнул из квартиры — час ночи, а Игорьку завтра в школу, не хотелось бы его разбудить. Гром ёжится, на улице прохладно, а он даже куртку не накинул. Он поднимает взгляд к небу, вдыхает холодный воздух. Руки сами тянутся к пачке сигарет в кармане треников.       Лёгкое прикосновение к спине заставило вздрогнуть, он резко оборачивается замирая.       Знакомые голубые глаза, теплая улыбка. Сердце бешено колотится в груди от узнавания.       Аня.       Его солнечная, чудесная Аннушка.       — Ну, что же ты?       Она слегка склоняет голову на бок и нежно гладит его по щеке. Костя ловит её руку своей, сжимая в неверии.       — Аня… — прижимается к её ладони. — Анечка, прости-прости-прости, — сплошным потоком льётся из уст. — Я так виноват, Анют. Прости…       — Тише, тише, Кось. Что ты говоришь? — она притягивает ближе, обнимая. — Не вини себя. Это…       — Моя вина. Это моя вина, Ань. Я…       — Костя, — он замирает, глядя на девушку побитым псом. — Это не твоя вина. Это все равно бы произошло, — она грустно приподнимает уголок губ.       За годы в посмертии многое произошло и многое было узнано, так что говорила она уверенно. Ведь изменить предрешенное было нельзя.       Живым.       Однако зная будущее мужа, начертанное на страницах книги судеб, не могла ни попытаться ее изменить. И то что Аня была здесь уже доказывало, что сам Судьба не был против ее маленькой вольности. Ведь возможность нарушить порядок вещей без привлечения внимания Богов даже звучала бредово.       — Ань… я не верю, что это возможно, но прости меня.       — Я же только что!..       — Не за это прости, — Гром отводит взгляд. — За предательство прости.       — О чем ты? — вопросительно изогнула бровь девушка.       — Я… мне… — Костя мнется, заламывает пальцы, стараясь немного унять тревожность. — Ты же Юру помнишь? — все такой же не понимающий кивок. — Я… его поцеловал, — на грани слышимости. — Он мне так нравится, Ань, — он не смеет поднять глаз на девушку.       — Кость…       — Я понимаю, что это ужасно, и простить такое невозможно! — тараторит Гром перебивая. — Это даже звучит мерзко, чтоб мужик с мужиком!.. — жмурится. — Но контролировать это нереально я просто… прости.       Тихий смешок заставляет распахнуть глаза, наконец переводя затравленный взгляд на Аню.       — Костя, любимый мой, — она обхватывает его лицо руками. — Я счастлива. Действительно счастлива, милый, — она смеется громче, видя его потерянные глаза. — И за Юрку счастлива. Его взгляд влюбленного щенка до сих пор не изменился?       — …влюбленного щенка? — как-то хрупко переспрашивает Гром.       — Только не говори, что не замечал, — она улыбается, ярко, красиво. — Он же чуть ли не с первого дня знакомства хвостиком за тобой вился, все ближе быть хотел, чуть в рот не заглядывал.       — Но как же?.. Я… ты… нет…       — Коть, я только рада буду, если вы сойдетесь. Ведь, — Аня закусывает губу. Нет. Нельзя про судьбу говорить. А смерть Кости перед глазами стоит от Юркиных рук. Да и Юркина тоже… — Ведь он будет твоим смыслом. Потому что Игоря тебе видимо не хватает, — взгляд знающий, но осуждения в нем нет. Хотя Костю все равно стыд мучительно душит. — В пекло лезешь и за своими погонями про Игорька забываешь.       — Прости…       — Не моё прощение тут просить нужно, — качает головой и вдруг тепло улыбается. — Но его прощение ты уже получил. Не упусти возможность, Кость.

***

      Утром Игорь убегает в школу несколько раньше чем обычно, явно к Шпунько зайти планирует. Костя закатывает глаза, но ничего не говорит, ведь сердце стучит быстрее в предвкушении скорого возвращения на работу, и мысли только о Юре.       Знакомая дорога приводит к шумящему управлению. Перед дверьми он на секунду замирает в предвкушении.       Толчок.       Он входит в помещение, вокруг суетятся коллеги, даже не заметив его прихода. Хотелось кого-нибудь тормознуть, узнать из-за чего переполох, но Гром отмахивается от этой идеи. В спину таки прилетает пару приветствий, когда он наконец пробирается к своему столу. Рядом Прокопенко что-то пишет, быстрым, неразборчивым почерком. Костя удивлен. Чтоб Федя, да криво писал?       — Утро, — Прокопенко невнятно мычит в ответ и, по ощущениям, ускоряется. — А чего случилось?       — Проверка, — коротко бросает через плечо и тянется за новым документом из стопки.       Стол самого Кости пуст и на удивление очень чист. Он невзначай оглядывается по сторонам: кучки бумаг, подобные Фединой, виднеются на каждом столе, даже пустующем сейчас. Гром напрягается — Хмурова не могла забыть об окончании его «выходных» и не всучить всю эту бумажную волокиту.       — А мои где? — вопросительно наклонив голову интересуется он у Прокопенко.       Тот зависает на минуту, видимо пытаясь понять суть вопроса — под глазами у него виднеются синяки, явственно указывающие на недосып — видимо эти пару дней прошли несколько напряженнее чем он предполагал.       — Да Юрка ещё в первый твой выходной у Еленсанны документы выпросил, — Федя хмурится. — Дурной. Так и не уходил спать до вчерашнего вечера, когда на внедрение отослали, от своей стопки едва четверть сделать успел.       Костя замирает. Внедрение?.. В горле встает неприятны ком, а внутренности сжимаются от плохого предчувствия.       — А чего за внедрение?       — Дак по нашему последнему делу. Ты ж сам в отчете писал о его необходимости, — Прокопенко фыркает, переводя взгляд на Грома и переставая писать. Костик интересующийся Смирновым? Странно. — А зачем тебе?       — Угу… — невнятно мычит Гром уже идя в сторону кабинета Хмуровой.       Федя только глаза закатывает, возвращаясь к документам.

***

      К начальнице он влетает, едва ли не с ноги открывая дверь, с трудом дождавшись разрешения войти. Еленсанновна только тяжело вздыхает, медленно откладывая ручку в сторону и поднимая взгляд на Костю. Гром как-то тушуется сразу, смущенно и осторожно закрывая дверь. Хмурова удивленно приподнимает бровь.       — Доброе утро, Елена Александровна, — кивает Костя.       — Чего тебе? Если ты снова по Анубису!.. — предупреждающе начинает Хмурова.       — Не-не! Я не по нему. Я, — он смущенно отводит глаза. — Можно мне документы Смирнова?       — Что у вас?.. Неважно, — она выдыхает и возвращается к работе. — Они в шкафу, забирай и иди. Чтоб ближайшее время не попадался мне на глаза.       — Вас понял, — Гром быстро забирает стопку бумаг и выходит.

***

      С документами он заканчивает уже к вечеру. Все же удивительно, как Юра успел настолько много сделать всего за два дня. Потому что к концу третьего дня у половины отдела все еще высились горы бумаг. Костя фырчит на уставший стон со стороны Феди и складывает последние документы в папку. Прокопенко половину дня отвлекался и пялился на Грома как на восьмое чудо света и теперь страдал, пытаясь успеть дописать последний десяток отчетов до ночи.       Костя зевнул и глянул на время — девять тридцать. Теоретически, он должен успеть домой к половине одиннадцатого, если поедет прямо сейчас. Наверное так и стоит поступить, расстраивать Игоря возвращением к старым привычкам на следующий же день — даже звучит противно. Тем более, что Гром и сам хотел скорее искоренить в себе это, чем продолжать причинять боль сыну. Поэтому может и не за раз и даже не за неделю, но он разовьет в себе новые привычки. Как самому себе и обещал.       Прохладный вечерний ветер задувал под куртку, в голове мелькают мысли о Юре — Как он там? Что с ним?       Первая неделя внедрения самая опасная — доверия от верхушки ноль, а задания самые неприятные. А вспомнить о некоторых «посвящениях»… Грома передергивает и он поспешно перебегает дорогу, пытаясь отвлечься этим от воспоминаний.       «Юрка на внедрении не впервые, справится, успокойся уже.» — сам себя успокаивает Костя — как мантру повторяет беспрерывно.       А внутри всё равно неспокойно. А внутри комок, мешающий дышать, застрял, тревога. Он пару раз сжимает-разжимает кулаки. Федя сказал, что первая связь будет через четыре дня. Надо просто подождать. Не поднимать панику раньше времени.       Дома тепло. Игорёк на кухне дописывает домашку, а на плите чайник закипает. Уютно. Горь подскакивает, бежит — вернулся! Не за полночь! И на душе так хорошо.

***

      Ночная тишина разбивается тихим дыханием, Гром мягко улыбается, смотря на сына, а внутри страх. Тревога бушующая. Чуйка его редко подводила, к ней стоило прислушаться. И это не успокаивало, только совесть грызла: как Игорьку объяснить срочное внедрение? Что возможно он… бросит его на неделю, если не больше. Хотя… Ребёнок Юру помнит. И скорее всего видел его взгляды. Чёрт. Костя трет лицо, он не должен знать о своем отце… такое. Но Горь умный. Всегда был. По малейшему движению понять может, что он думает.       Может… может он и не против?.. «Идиот.» — дает себе мысленную затрещину Гром. Возможно у Игоря и нет предрассудков по поводу… этого. Но… он ребенок. Он не должен задумываться о проблемах отца. Внутри всё же пылает огонек надежды, что Игорь, его маленький светлячок, не может ненавидеть других из-за глупых предрассудков общества.       Костя вздыхает. Осталось два дня и всё наладится, Смирнов выйдет на связь и чуйка заткнется наконец, поняв свою ошибку. Всё будет в порядке.       Главное помнить об этом.

***

      Юра не вышел на связь. Ни в назначенный день, не через сутки-двое.       Грома ломает от тревоги, сжимающей нутро. Мышцы деревенеют, а сердце стучит бешено, глаза по переговорной метаются, игнорируя обеспокоенный взгляд Прокопенко. Хмурова во главе стола, закуривает нервно — это видно, пальцы чуть дрожат от напряжения.       Кажется, что время замерло. Костя шумно выдыхает, поднимается — резко, движения рваные — заставляет коллег за столом вздрогнуть. Федя тянется его одернуть, осадить, но Гром уже чеканным шагом к Еленсанновне подходит, вытягивается струной натянутой под её мрачным взглядом, голову вскидывает выше, будто вызов бросает. Сжимает кулаки, глубоко вдыхает и на секунду жмурится. Выдох.       — Прошу разрешен…       — Нет, — обрывает.       — Елена Александровна!..       — Мне не нужен второй добровольный суицидник! — бьет по столу ладонью.       — Вы сами понимайте, что ему нужна помощь! — рычит раздраженно. — И то, что я в любом случае туда попрусь тоже понимайте! Прошу вас.       — Гром, тебе на себя плевать, но ребенок твой счастлив будет получив папашу через пару дней мертвым?! — знает, что слишком резко говорит, но так нужно. Он иначе не поймет.       — Я вернусь живым.       — Не веди себя как детсадовец! Тебе не три года! — Хмурова редко голос повышает, но эмоции шкалят. Потерять второго подчиненного сразу же, слишком… слишком.       — Если я не получу официального допуска, я пойду так! — глотает ком в горле и упорно гнёт своё Костя. Игорь… Игорь простит. И справится. Он сильный. — И тогда даже подмогу вызвать не смогу. Как думайте, в каком случае шансов не вернуться больше?       Еленсанна морщится и откидывается в кресле, признавая проигрыш в споре. Где-то сбоку отчаянно вздыхает Прокопенко, шепча проклятия.       Гром не шевелится.       — Чёрт с тобой, — наконец выдыхает Хмурова. Из блокнота своего лист вырывает, черкает быстро. — Снаряжение в зубы и пшёл. Малейшее подозрение на то, что тебя могут прихлопнуть — сразу вызываешь наряд, ноги в зубы и валишь. Без самодеятельности!       — Так точно, — кивает резко Костя и срывается из кабинета.       Туго натянутая струна внутри ослабевает, когда он на мотоцикле мчится по улицам, приближаясь к конспиративной квартире.       Лишь бы успеть.