Крестник

Шастун раскинулся на кровати, пролистывая список вызовов, среди которых ничтожно мало его звонков по номеру матери. Не её ему, не пропущенных, а именно его звонков ей. Осознание того, что больше звонить некуда, встало тяжёлым ботинком с толстой тракторной подошвой поперёк горла, лишая способности дышать и мыслить. Остаётся только вспоминать, перечитывая короткую историю сообщений в месенджерах, состоящую из бытовых сообщений и волнений, куда рассосался сын на ночь глядя, милого беспокойства и списка продуктов. Арсений – сука. Арсений соврал, что мать летит лечиться. Арсений врал, что мать жива. Теперь весь образ честного дяденьки Арсения насквозь пропитан гадким смрадом лжи. Антон не разговаривает с ним. Принципиально. Из комнаты выходит только до туалета и на кухню, чтобы под монологи, которые Попов усердно пытался обернуть диалогами, молча взять из холодильника пачку крабовых палочек и скрыться снова у себя в комнате, обязательно погромче щёлкнув шпингалетом на двери, чтобы этот наглый пиздабол знал – он очень обижен и ровно настолько же зол. — Антон, — Арсений постукивает сгибом указательного пальца по дверному косяку, — сколько ты ещё планируешь обижаться? — Ты думаешь, я обижаюсь? — Шастун рывком раскрывает дверь, оказываясь лицом к лицу с Арсом, сжимает зубы и цедит, едва шевеля напряжёнными губами совсем рядом с ним, — Да я тебя ненавижу, Попов. Перед носом Арсения снова оказывается изящнейшая межкомнатная ДВПха, и он выдыхает, сыграв желваками, делает шаг назад. — Антон, это было единственным правильным решением, — он потирает переносицу, хмурит брови, — Что бы изменилось, если бы ты знал? — Я бы был с ней это время, а не с тобой трахался! — Она умерла до того, как ты вынудил меня тебя трахнуть, — Арсений нарочно интонационно выделяет инициативу Антона. Ну серьёзно, ему самому этот секс был нужен меньше всего. Он устал от бесконечного обвинения во всех грехах. Он потратил две недели своей жизни на сосуществование с осточертелым ребёнком, потратил уйму нервных клеток, пока его искал, ещё и привязался к нему, что тоже ничего хорошего, по умолчанию, не сулит, а Шастун то и дело его хуесосит. По-другому это просто не называется. — То есть я ещё и хуйло теперь? — снова выныривает из щели между дверью и косяком  Антон, в негодовании подняв брови. — Судя по твоему поведению – да, — утомленно кивает Арсений, вынимая из кармана жужжащий телефон, заглядывает в экран: Матвиенко напоминает, что пора бы начать работать. После вторжения южных подсосов, и без того не кишащие жизнью Развалины стали полностью бездыханным кладбищем, разрушающимся над окоченевшими трупами, которые даже убрать толком некому – мертвы почти все. Антон об этом не думает, он занят своими душевными траблами, обидой на Арсения и бронхитом, который он отказывается лечить, а потому закашливается ежеминутно. Арсений почти месяц не может курить дома. Раздражение и желание избавиться от вредного мальчишки возрастает вместе с сильнейшей к нему же привязанностью. Он устал от него, но бросить не может – Майе обещал, что будет его держать при себе в целости, сухости и тепле. — Попов! Арсений оборачивается, вопросительно выгибает правую бровь и приподнимает подбородок, обозначая этим, что слушает Шастуна. — Я хочу к маме. — Арс округляет глаза. После всех манипуляций, проделанных Арсением ради его спасения во имя продолжения его же никому не упёршейся жизни, он ещё собирается сдохнуть? — На кладбище, в смысле. Арс потирает лоб, неслышно выдыхая. Антон кашляет, сгибаясь в три погибели над порогом, в кулак. — Посмотрим, — Арсений закручивает на шее шарф и протягивает Шастуну пластину таблеток, вынутую из кармана пальто – носил с собой, — когда вылечишься. Ингаляции сделать не забудь. — Не буду я ничего ингалировать, — шипит Антон. — Будешь в квартире сидеть, пока лаять не перестанешь. Это даже не колкость. То, что вылетает из Антона – не кашель. Он буквально лает, отхаркиваясь от мокроты. — Температуру измеришь – мне фото градусника пришлёшь. — продолжает, предвещая возражения, — Если не пришлёшь, приеду и буду как кошке мерить – через жопу. — Да вся жизнь через жопу. Думаешь, напугал? — Антон хмурится, опираясь плечом на стену. — Я предупредил, Антон, — разворачивается Арсений, обувается у двери и уходит, щёлкнув со стороны парадной ключами, болтающимися на железном кольце.

* * *

В Развалинах холодно. Арсений идёт вглубь территории, сжимая руки в карманах своего пальто. Он ощущает себя патологоанатомом, продвигающимся на ночную смену в морг, к холодным трупам. Никто не выглядывает сотнями хищных глаз из-за деревьев и кирпичных разрушенных стен, дорожки к воротам гаражей засыпаны сухим, колючим снегом. Непривычно. Никогда ещё здесь не было настолько тихо. Конец, получается? Нет, ещё есть северяне. Все зализывают раны. Без Клейман никто из полярников не полезет, но есть ещё восток и запад, которые не упустят шанса подмять под себя влиятельный участок залива. — Ненавижу понедельники, — рычит Матвиенко, выкидывая труп южанина из окна. — Солидарен, — Арсений отшагивает в сторону от летящего тела, тут же ударяющегося о корочку настывшего льда, — Мерзость. — О, Сергеич, — Хач радуется, поправляя на побритой черепушке шапку – отпластнули на недавней потасовке хвост. Арсений вспоминает Майю, плотнее сжимает зубы. Он понимает Антона, однако эгоист внутри него кричит, что его боль сильнее. Он знал её дольше, он больше с ней общался, он встречал её с сыном из роддома, он был рядом всю жизнь: от интерната до смерти. Всё кончилось слишком неожиданно, хоть и ожидаемо. Арсений ничего не мог сделать. Не мог, но кормит себя обвинениями. Он считал, что может всё. Он был сильнее любого человека, мог совершить что угодно, но столкнувшись лицом к лицу со смертью, оказался ничтожно жалок, как и любой другой. Убить – одно, и было не раз и даже не десять, но видеть, как умирает его Май – другое. Ничем он от простых смертных не отличается. Такой же никчёмный, как снующие вокруг людишки. Он не способен нарушить ход времени, изменить последовательность событий – не способен изменить чью-то судьбу. Антон присылает фотографию градусника, где серебристая ртуть в стеклянном столбике застыла на отметке 38.2. Арсений кивает сам себе, заглядывая в экран. — Бережёную жопу бог бережёт. — Чё бубнишь, начальник-а? — переспрашивает Матвиенко, скидывая последнюю тушу на гору разбитого тухнущего мяса. — Не важно, — Арс прячет телефон в карман, — Помощь нужна? — Да с этими всё уже, — Борисович стёр со лба испарину, — наших сложнее будет. — Не будет. Все жмуры одинаковые, — Арсений зашагал внутрь Царь-здания, тут же натыкаясь на кучку аккуратно уложенных штабелем тел – «свои», — Гробы заказал? — Обижаешь, — ухает Мативенко, подтаскивая к «поленнице» тело, — Нет, ну ты подумай только, я в порт ушёл, чтобы не заниматься этой всей дохленосительностью, так вы мне снова веселуху организовали. Упёрся же тебе этот мальчишка, а! Действительно. Зачем он Арсению? Просто так, чтобы был. Глупая привычка – выполнять все обещания по мере и даже сверх своих возможностей. Правильная, конечно, может даже единственная в своём роде, но глупая. В конце концов, обещал он что-то только Майе. — Мой мальчишка – мои проблемы, — безучастно бубнит Попов, и, натягивая перчатки, оставляет пальто на почти не забрызганном кровью подоконнике. Единственном, к слову, из пары десятков на всех этажах. — А мясо потом дядя Серёжа разгребай, да? — Ну заткнёшься ты? Не бесплатно пашешь, — Арсений взваливает два трупа на плечи и несёт к уже второму образовывющемуся «колодцу», — Кто-то за год столько не получает, сколько тебе отдаю за сутки. — А-и! — морщится Матвиенко, прикрывая ноздри ладонью от запаха трупятины, завалившей замерзшую тушку мальчишки, — Ты смотри, совсем маленький, а с ножиком драться пошёл. За твоего кучерявого, между прочим. — Мало ли, кто куда пошёл, — Попов закатал рукава выше, — Всё равно больше не сможет. — Ой, вот Пашка бы увидел.. — причитает Сергей. — Он ничего уже не увидит! — наконец срывается Арс, скидывая попёрек других чью-то тушу, — Сдох Пашка. И если бы не я — вы бы все девятый хер без соли доедали и по помойкам шлялись. Там бы и подохли, — пинает отрубленную кисть, — Я дал вам крышу, деньги и работу. Я никого не вынуждал оставаться, когда припёрлись полярные. Это был ваш осознанный выбор, — с каждым словом он подходит к Хачу все ближе, пока не прижимает его к стене, дыша разъярённо в лицо, упираясь лбом в лоб, — прекратите, суки, винить во всем меня! Это только его привилегия. Он может обвинять себя во всём, но Другие – нет. Не слабо же Антон вывел его. И Антон, и обилие мертвецов за последний месяц, и отсутствие курева. Врач сказал, что постоянное курение Арсения может вызвать осложнения с этим ёбаным бронхитом Шастуна. Теперь всё свелось к тому, что придётся вообще бросить. А куда девать годовой запас? Сжечь и надышаться напоследок, как заядлый нарк? Да нет, глупость. Ему ещё жить и жить, поэтому придётся растягивать удовольствие и курить тайком, спасаясь запахом ненавистной мятной жвачки и часовым душем, бесконечной стиркой одежды, чтобы запах не оседал, а несчастный Антошка не дышал им. Трупы сложились в аккуратные штабеля, и Арсений наконец сел на освобождённый от кишок стул, уже не боясь изваляться в грязи. Он по локоть в говне и мясе. Буквально. Почему он не отправил заниматься этим кого-то из подчинённых? Каждый ранен, каждый измотан, у каждого отпуск, да и он хотел разобраться с этим самостоятельно. Очистить голову от ванили, привитой Шастуном, запахом затхлой крови и выпотрошенными внутренностями. Надо уработаться и вернуть себе состояние безразличной глыбы. Намного легче жить, чередуя похуизм с похуизмом. — Сергеич, гробы привезли, — выглянул из тени лестничного проёма Матвиенко. — Слышу, — отпыхивается Арсений, вытирая руки платком, — Вызывай машины. — Какие? — Три белаза, — прикинул Попов, — сделаем три ходки. — Я где их должен взять в одиннадцать вечера? — Матвиенко вскинул руки, сложив пальцы друг к другу на итальянский манер. — Не знаю, — отмахнулся Арс и вытер шею от пота бордовым носовым платком. С самого начала он такой или пропитался тухлой кровью – вряд ли кто-то узнает, — Если не будет, то понесём вручную. — Их больше двух тысяч, Сергеич! — страдает Хач, — Как мы их попрём? — Руками. Матвиенко берет телефон, залазит в гугл и ищет номера станций белазистов.

* * *

— Антон, ты спишь? — Арсений заглядывает в темную комнату, чтобы убедиться, что сопящее тело раскинулось на кровати, — Шастун? Тишина: характерного для этого времени суток пошмыгивания забитым носом нет, как и ночного бубнежа. Арс нажимает кнопку выключателя. Квартиру глушит громкое «сука, Антон!» и Арсений бросается искать его по комнатам. Наверняка упёрся на кладбище, как хотел днем. Тогда какого хуя его куртка и зимние ботинки на месте? Он учесал в чем был? Арсений бежит по лестницам, едва не скользя мимо ступеней, садится в машину и, так и не переодевшись после мясного клининга, едет искать мальчишку, которого сейчас готов расчленить всухую.

* * *

Антон бредет по Новодевичьему, покачиваясь из стороны в сторону и стуча зубами. Он ушёл в толстовке, наивно надеясь, что Арсений не заметит пропажу куртки, а значит и его самого. Замёрз. Очень замёрз. Настолько, что сопли, буквально висящие из ноздрей, стали сосульками. Он уже третий час пытается найти в потёмках могилу матери. Широкая ладонь опускается на затылок, сжимает волосы и до боли тянет наверх, вынуждая подняться на ноги с колен. — Щенок, — грудной рык раздаётся прямо над ухом взвизгнувшего и тут же застывшего Антона. Ещё бы немного, и застыл бы он натурально, — да я с тебя кожу сниму, сука, живьём! — Арсений тянет в сторону, вынуждая выйти из-за оградки, швыряет в образовавшийся на днях сугроб, — ты не человек, Шастун, ты идиот! Отдельная раса! Антон пищит, закрывая лицо руками. Снег обжигает голую шею и уши. Он пытается встать, но Арсений пихает обратно, закидывает сверху порошью, скинутой с корки льда, прижимает ногой, давя на грудь. — Как думаешь, говоря о том, что ты должен сидеть дома до полного выздоровления, — Арс понижает тон, говорит спокойно, постукивая подошвой по грудине, — я имел в виду, что тебе ночью нужно голышом уйти на кладбище, блять?! — под конец он снова срывается, хватает Антона за грудки и поднимает над сугробом, стряхивая с него рывком снег. Шастун плачет, закрываясь растопыренными красными пальцами и от стыда, и от страха, и от Арсения, стоящего над ним, чтобы не ударил, а если и ударил, то не по лицу. — Нет, нет, нет, — тараторит Антон, всхлипывая за ладонями, — Ты не понял! Ты не понял, Арс! Прости! Прости, пожалуйста, я больше никуда никогда не побегу, я буду дома, возле тебя, буду лечиться. Пожалуйста, — он вцепляется тонкими пальцами в запястья Арсения, чтобы разжать руки, почти сомкнутые на своей шее. Попов не собирается его душить. Он просто очень зол. — Пошёл в машину, — Арсений практически швыряет его на землю, но не сбивает с ног. Антон унимает дрожь в коленях. — Быстро! — Да почему ты все время орёшь на меня?! — по-детски истерично вопит Антон, сгибаясь пополам от кашля. — Закрыл рот и быстро сел в машину, — шипит Арс, сжав в пальцах его щёки до боли в челюсти, — включил кондёр на максимум и заткнулся, чтобы я тебя не убил. — Мама бы не сделала так, — хнычет Шастун и тут же жмурится, кусая губы. Арсений заносит над Антоном руку, но с выдохом только опускает на его шею, хватает за шкирку и кидает в салон, нажав на нужные кнопки, чтобы включилась печка. — Сиди грейся. Через семь минут вернусь, — бросил Арс, накрыв его своим пальто, чтобы процесс разморозки шёл быстрее. Антон много раз мелко кивает, поджимает под себя ноги, скинув мокрые кроссовки на прорезиненный коврик. Попов выходит, хлопнув дверью, уходит вглубь кладбища, где быстро находит могилу Майи. Шастун не дошёл всего несколько шагов, но он не поведёт его туда принципиально. Ровно до тех пор, пока он не прекратит выкидывать глупости, опасные для него же самого. — Твой сын – безнадёжный идиот, — выдыхает Арсений, смахивая с надгробия горку снега, — мало того, что творит хуйню, мне ещё и курить из-за него придётся бросить. И чем мне руки занимать? — он опускается на согнутых ногах, стряхивает снежинки, застрявшие в контурах гравировок, — В кого он такой баран, а? Свалились вы на мою голову. Ровно к концу седьмой минуты Арс снова оказывается в машине, молча поворачивает ключ. Антон тоже не горит желанием разговаривать и только тихо всхлипывает, скинув с себя пальто. — Надень. — Оно кровью пахнет, — сипло шмыгает Антон, тут же закашливаясь. — Это не просьба, Шастун. — Я не буду сидеть в протухшем мясе. — Я не буду жить с непослушной псиной, — рычит Попов, поджигая сигарету, тут же снова выходит на улицу, поправляя пуговицы на окровавленной рубашке. — Ты же замёрзнешь, — стучит Антон зубами, потянувшись к окну у водительского сидения через коробку передач. — Завали, — сплёвывает Арс, выпуская после плотной затяжки дым через нос. Шастун обнимает колени, пристыженно пряча за ними лицо. Да, он поступил глупо, но не настолько, чтобы его швырять в сугроб и угрожать снятием кожи, когда это действительно может произойти. Арсений, конечно, теперь носит статус пиздабола, но обещания выполняет всегда. Антон, уже укутавшийся в пальто, боится дышать, когда Арсений, скурив три сигареты до бычков, снова садится за руль. — Арс, — тихо зовёт Шастун, кладя руку поверх пальцев Попова на рычаге, — а я люблю тебя. — Не подлизывайся, — Арсений скидывает кисть со своей и выворачивает с кладбища на проезжую часть, убедившись, что никто ни слева, ни справа не врежется в бочину.

* * *

Шастун, до подбородка опустившись в пышную пену из бананового геля для душа тихо бормочет что-то под нос, хнычет, потому что собирался вернуться раньше, чем приедет Арсений, который сейчас натирает ему спину горчицей, и уже заказал «внутрижопные», как он говорит, лекарства, чтобы потом поставить Антону уколами. Пусть походит с синяками на заднице, чтоб неповадно было. Пена, как можно догадаться, только для того, чтобы он меньше ныл. — А-арс, жжёт, — подвывает Антон, пытаясь смыть с тела жгучий порошок водой, набранной в сложенную лодочкой ладонь, — жжёт! — Сиди молча, — цедит Арсений, не отвлекаясь от процесса, — у меня есть все шансы тебя утопить. Антон шипит и шмыгает, подбирая текущие сопли. — Да высморкайся ты, — Арс щипает Антона под лопаткой, и он, естественно, взвизгивает. — Да куда? — Куда хочешь. Хватит питаться соплями, — Арсений всовывает ему в руки туалетную бумагу, — Ты ел сегодня? — Да. — Что ты ел? — поднимая бровь спрашивает Арсений, зная, что Антон ничего не заказывал, ибо уведомлений о списаниях с карты нет, а в холодильнике стабильно висит мышь. — Ну-у.. Воду, — Антон понял, что Арс раскусил его ложь. — Я тебя утоплю. Хочешь? — Арсений опускает руку на его голову, и Антон тут же сжимает булки, но вместо того, чтобы вцепиться в мокрые кудри, Попов как-то даже ласково их треплет, — Тогда есть точно будет не нужно. Шастун выдыхает. — Я поем. Честное пионерское. — Честный, ага, — хмыкнул Попов, прилепляя к его спине плотный слой полиэтиленовой плёнки, ототкнул пробку на дне ванной и чмокнул Антона в не намазанное ещё плечо, — как вода уйдёт – новой нальёшь. Горячей. Шастун улыбается, будто его полчаса назад не валяли в сугробе и не называли идиотом, грозя снять кожу. — Всё-таки он меня тоже любит, — бубнит Антон, виляя задницей.