Крестник

Попов заворачивает Антона в полотенце, вытащив из ванны чуть ли не насильно. Даже не «чуть ли». Он буквально отодрал его от неё. Очевидно, потому, что Шастуну очень не хочется ощутить иголку в заднице. Панической боязни шприцов, игл и прочей медикаментозной дури нет, но мало приятного в синяке на жопе, возникшем из-за неправильного введения препарата. Надо признать: Антон вообще лечиться не любит. Тем более «внутрижопными» препаратами. Тем более, если колоть будет не мать, а Арсений. Спасибо и на том, что это не лечебный резиновый член конских размеров, хотя, наверное, его бы Шастун напугался в разы меньше, чем злобного Арсения, стоящего над ним с хищным взглядом и шприцом между тремя пальцами. Ему ведь наверняка хочется сделать Антону больно после того, что он выкинул, а так выходит, всё вполне себе легально. — Арс, а это, — бубнит Шастун, растекаясь бесформенным пластом на кровати после горячего душа, — а может не надо? — Ты не лечишься по-другому, — вполне резонно замечает Арсений, разворачивая Антона на живот и сдирая тут же полотенце быстрым движением руки. Мальчишка даже схватиться за него не успевает. — Э, Арс! Пожалуйста, давай не будем! Попов прижимает Антона к кровати и обездвиживает, надавив ладонью на пространство между лопатками, проводит проспиртованой, а если задуматься, то проконьяченной ваткой по верхней левой части булки. Антон пытается дёргаться, вырваться, кричать и даже изображает плач, и Арсений, в конце концов, отпускает его. Шастун думает, что у него получилось надавить на жалость и победно уползает наверх, пересекаясь со своим мучителем взглядами. В руках Попова совершенно пустой шприц, на иглу которого он тут же надевает колпачок и зажимает поршень в зубах, пока протягивая Антону стакан уже разведенного АЦЦ и жёлтую капсулу антибиотиков, прописаных врачом. Да, Арсению пришлось вести Антона к врачу, и, откровенно говоря, теперь районная поликлиника – место, где им обоим не рады. Арс, не спавший из-за температурящего под сорокет Шастуна больше трех суток, чуть не разнес регистратуру и не пристрелил регистраторшу, нудившую привычно и монотонно «ну нету у меня карты вашего сына». Не дай боже ему детей. Страшно даже подумать, что придётся водить их в это ужасное место, и тем более как-то участвовать в разговоре с педиатром, который сам не определился ОРВИ он пишет или грипп, когда диагноз на лицо – бронхит. В общем, не понравилось ему там. Почему не частная клиника? Потому что не было времени на запись. — Ты чего, вылил что ли? — хлопает широко раскрытыми глазами Шастун, в аффекте запивая таблетку раствором. — Поставил уже, — Арсений сплёвывает шприц в тонкий прозрачный пакет, который сразу же уносит на кухню. — А хули больно не было? — Рука лёгкая, — жмёт плечами Попов, кидая в мальчишку выстиранные трусы и свою футболку, на которую Антон недавно решил разлить пол литра кетчупа. Как долго возмущался Арс, наверное, лучше не вспоминать. Уж у кого, у кого, а рука лёгкая точно не у Арсения. На деле он был медбратом всея интерната, где каждый третий болеет и каждому четвёртому нужно ставить укол. Если рука и не лёгкая, то как минимум набитая. — Арс, — Антон влазит в узкий ворот, трясёт головой, разбрызгивая по комнате капли. Попов откликается равнодушным «А?» — ты меня любишь? — Только когда ты слушаешься, — он выключает свет в комнате Шастуна и заваливается к себе, чтобы наконец уже лечь спать. — А.. Спокойной ночи! — кричит Шаст, чтобы было слышно через стенку. — Да спи уже, спи, — ворчит Арс тихо, переворачиваясь на бок. Интересно, а он действительно хоть в каком-то состоянии любит Антона? Хотя бы немного, в рамках собственной морали, напрочь стертых? Он всё надеется, что эта тягомотина ограничится полуотцовской привязанностью, а лучше бы вообще ничем, но так не случится. Не испытывать к нему ничего он не может, потому что он – ребёнок Майи, и раз жизнь их сложилось по принципу «всё твоё – моё, всё моё – твоё», Антон – и его ребёнок тоже. Не родной, конечно, даже не крестник, но так уж вышло – не совсем чужой, значит, так и останется. Арсений снова ложится на спину. Несмотря на то, что он отмылся от пятен и тухлятины, всё равно кажется, что так и тянет от него смертью. Арс не верит в эти байки о сверхчувствительности. Человек не может пахнуть своей смертью, а к чужим он привык, так что, как бы то ни было, всё остаётся как есть. Попов не может уснуть, прокатывая в голове миллиарды шуршащих мыслей, ни к чему не ведущих. Он то и дело переключается на другие, и изначально гонимые исчезают на половине пути. Болит голова. Систематические мигрени вымотали жутко, но спать в любом случае надо, он это осознаёт. Его существование ему важно, поэтому он вполне регулярно ест, пьёт и спит, только вот эти пару недель – никак. Ладно, если случится заснуть часа на четыре за сутки от переутомления, да только даже так выходит не всегда. Арсений всё больше осознает свою человеческую старость. В молодости-то ему казалось, что он готов к схватке со всеми сверх-людьми разом, причём совершенно без мешканий. Он был импульсивен, молод, красив, но совершенно не влиятелен. Сегодня его связи и деньги могли бы заменить ему и молодость, и красоту, и годы бессмысленно потраченой жизни. Было бы лучше, конечно, если бы он в детстве не подружился с зеленоглазой девочкой Майкой из соседней комнаты, чтобы не иметь потом к этой привычке слабости. Тогда бы он думал только о работе, не отвлекаясь на человеческие глупости: привязанность, заботу, любовь, пусть и братско-сестринскую. Когда человек – единственное, что ценно в жизни, он её заполняет полностью. Арсению никогда это не нравилось, но сил бросить свой Май он в себе не нашёл. Теперь он не хочет, чтобы всю его жизнь оккупировал Антон. Это не приведёт ни к чему хорошему. Что-то горячее оказывается под боком, как только Попов начинает засыпать, тычется в ребра. Арс прекрасно знает, что это «непознанное существо» – Шастун, который внезапно решил, что боится спать один. — Антон, иди к себе, — Арсений тут же отворачивается от него, снова закрывает глаза, чтобы поймать ещё не далеко ушедший сон. — Мне страшно одному, — шепчет мальчишка, прижимаясь к шрамированной спине лбом. Попов скрипит зубами – ему жарко спать с температурным Антоном, а очень, между прочим, хочется просто отключиться и заснуть. — Ниче там страшного нет, — Арс садится, отодвигается к изголовью и прислоняется к нему же спиной, — Иди спать, Шастун. — На балконе что-то шуршит, — Антон снова подтекает к Попову и тычется теперь в бедро. Он тоже хочет спать. — Шастун, ты меня раздражаешь, — Арсений поднимается с кровати и идёт на балкон, надеясь, что снова ляжет и, блять, поспит наконец, выставив Антона в его спальню. Он устал буквально смертельно. В балконном окне сверкнули два круглых глаза. — Это чё ещё за хуйня? — недоумевает Попов, уже с неким интересом поворачивая дверную ручку. Секундная заинтересованность тут же растворилась, — Кошак. — Арс, что там? — Кошак. — Котик! — Антон оказывается рядом с фонариком быстрее, чем Арсений успевает взять животину за шкирку, чтобы выкинуть в окно, — Боже, какая лапочка! Попов хватается за голову, оттягивая вместе с ходом руки веки вниз. Он уже понимает, что сейчас скажет ему Шастун, и в унисон с его вопросом-просьбой-утверждением чеканит: — Нет, мы его не оставим. — Ну Арсений! — Нет, я не выдержу ещё одного засранца в доме. — Ну А-а-арс! — тянет Шастун, зажав в зубах телефонный чехол, чтобы и светить, и кота, уже вцепившегося в грудь своими микро-коготочками, на руках держать, — Стой. — ступор, — Это я, что ли, засранец? Антон широко раскрывает глаза, с ними и рот, и телефон падает на котёнка, который тут же начинает визжать, что ему ужасно больно и страшно. Шастун, естественно, кидается целовать маленькую мордочку, что-то быстро-быстро тараторить, успокаивая, видимо. — Только попробуй меня этими губами задеть, — Арс подавил желание выкинуть в окно не только зверя, но и мальчишку с ним, вышел на кухню, а оттуда уже ушёл в спальню, где спешно закрылся, пока Антон, как в любой нелепой комедии, не ударился о дверь, в попытке его догнать. Антон, разумеется, именно это и делает:  влетает в дверь, впечатываясь в самый центр носом, и из него, что закономерно, начинает ручьём течь кровь. Спасибо и на том, что Шастун не стал Волан-де-Мортом. Он сползает на пол, отпускает котёнка, практически слепёшившегося от столкновения, зажимает ладонью ноздри и пытается не зареветь в голос. Больно. И голова кружится. Арсений не хочет выходить. Потому что он, блять, просто хотел поспать, а сейчас придётся откачивать мальчишку, наверняка поймавшего сотрясение. Нет, он не пойдёт из принципа. — Голову закидывать не вздумай, — вещает он с той стороны двери Шастуну, уже сделавшему это. — Почему? — Потому что не закидывай, — выдыхает Арс, и всё же выходит, тут же опускаясь рядом с Антоном на корточки и оценивая трагичность ситуации. Нос на месте, но распух. Кончиками пальцев он прощупывает переносицу, проверяя на наличие перелома. Нет. Всё целое. — Ты нахера в дверь побежал? — За тобой хотел успеть, — хмурится Шастун и тут же жалеет об этом – кожа на носу содрана. — Не морщись, принесу льда тебе, — Арсений поднимается на ноги и идёт к холодильнику, чтобы закинуть кусочки мороженой воды в полотенце, дабы снять отёк. Кошак противнейше пищит, повиснув на штанине. — Выставь его, пока я не сделал тебе варежки, — оценил размер и шкурку котёнка, — Одну, — подумал, — Половину, — подумал, — Палец. — Ну Арс, — Шастун строит грустные глазки, в темноте коридора практически не различимые, — Давай оставим. — Либо ты, либо кот, — Арсений зевает, скидывая животину с ноги, приносит лёд, предназначавшийся для коньяка, — Давай носопырник свой, полудурошный. — Да что за выборы? Я хочу котёнка. — Антош, — Арс кладёт руку на его голову, говорит мягче обычного, и Антон, наивно надеясь на согласие, улыбается, — так похуй, ты бы знал. — голос возвращается в привычный тон, — В моей квартире он жить не будет. — Разве это не «наша» квартира? — Нет, Антон, — вздыхает Попов, перекидывая тушку Антона через плечо, — это – моя квартира. Арсений затаскивает его в комнату, где скидывает на кровать, и сверху кидает котёнка, которого держал за шкирку. — Утром чтобы не было его тут. А сейчас оба прижали свои задницы к простыне, и чтобы до утра я вас не видел и не знал, что вы живы, — Арсений снова закрылся в комнате, но теперь сон, как последняя мразь, не шёл. Попов снова не выспится. Антон увлечённо крутит котёнка в руках всю ночь, пока он со взглядом великомученника мурлычет и попискивает, а потом прямо в тех же руках и засыпает. С ним спит и Шастун. Арсений провалялся до семи утра и скрылся в Царь-развалине. Трупов в ней больше нет, осталось только всё отмыть и где-то надыбать новых людей. Сейчас весь север под ними, но отстоять его, если вдруг что, с парой-то сотен выживших не получится. Арсений нанимает клининговых служащих баб-Мань, которые тут же подписывают бумаги о неразглашении и вымывают всё до белого. Даже то, что изначально было серым. Попов к обеду возвращается домой, тут же, на самом пороге наступая во что-то крайне неприятно мокрое. Это явно не растаявший снег. — Шастун, — выдыхает Арс, играя желваками, — мне лохматого скунса носом в лужу ткнуть или тебя, чтобы с первого раза понимал, что «сделай, чтоб утром его не было», значит – сделай, чтоб утром этой лохматой хуйни дома не было! — Ну почему-у? — тянет Антон, целуя пушистую морду, — Смотри, какой он хорошенький. — Шастун, фу, — комментирует с отвращением в лице Арс, — Потому что не люблю животных. — А Что-то? — Что-то – не кошка. — Собака – тоже животное. — Что-то раза в три превосходит тебя по уровню развития, так что тут ещё и поспорить можно, кто из вас животное, — хмыкает Попов, скидывая обувь. Антон снова кашляет. — Заголяй задницу, — вспомнил Арс, вынимая из холодильничного лотка для яиц ампулу, — Воткну тебе и пойдёшь избавляться от этого, — снова стряхнул с ноги кота, успешно оставившего затяжки на штанине, отлетая. — Не-ет, — Антон показательно уходит в комнату, закрывается на шпингалет, который тут же открывается под каким-то магическим влиянием Попова. Он, блять, ебаный колдун? На самом деле Арсений предусмотрел хитрую схему с леской, отодвигающей штифт из пазов. — Да, Антон. — Да больно будет! — Ты даже не поймёшь, что произошло, — Арсений оказывается рядом с кроватью, где под одеялом укрылся Шастун, — Не вынуждай меня тебя скручивать. — Не хочу, не хочу, не буду, — капризничает Антон, прижимая одеяло к матрасу ногами, — Арс! Конечно, переспорить Попова у него не выходит. Арс прижимает мальчишку к кровати, как делал это вчера, вводит в полубулье иглу и впрыскивает буроватую жидкость. Арсений может – Арсений делает.

* * *

Ночь. Шастун снова оказывается возле кровати Арсения, в обнимку с котом, которого так и не выставил, а Арс, не выходивший из комнаты после сеанса иглоукалывания, в надежде побыть наедине со своими мыслями, не углядел за исполнением. Попов устало поднимает веки, страдальчески сводя брови домиком. Он снова не поспит. — Арс, — шмыгает Антон, — у меня ухо болит. Арсений поднимается с подушки, выталкивая из лёгких воздух. Арсений думает, что Антон на нервной почве вернулся в детство, ощутил себя капризным ребёнком. Наверное, стоит сводить его к психологу, пока не приспичило сменить его на психиатра. Пожалуй, избалованный любовью матери мальчишка мог и головой тронуться. Остаётся только верить, что, когда устаканится эмоциональное состояние, вернутся на место и мозги. — Какое ухо? — Попов плотно сжимает и разжимает веки, сгоняя появившуюся сонливость, хватает Антона за ворот футболки, болтающейся бесформенным полотном на тощем теле, рывком валит на кровать, чтобы не сбежал. — Левое, — вздрагивает Шастун, когда Арсений задевает заушный лимфоузел, — ай! — Как же ты меня заебал, — невнятно бухтит Арс, скидывая с себя упавшую сверху тушу, идёт на кухню, чтобы достать вату и коньяк, и, как делали няньки в интернате, сделать турунды. Антон обнимает кота, который, наконец, перестал вырываться, почти засыпает, но, естественно, просыпается, когда внутрь уха проникает смоченная в алкоголе ватная пробка. — Ёп! Ты чё делаешь? — Уши твои круглые лечу, — Арсений прижимает его голову к подушке, чтобы избежать беготни по комнате в погоне за мухой-Шастуном, вставляет вторую и, о чудо, ложится, наконец, снова. Вата в ушах согревается, и даже более того, начинает греть внутренние их части сама в процессе испарения спирта. Антон, кажется, даже засыпает, пока не начинает пьянеть, и раскидывать свои длинные ноги повсюду, включая только отрубившегося Арса, тут же придавившего его своей одной. — Засни, шило, — рыкнул он, накрыв его под самый подбородок одеялом, — заёба художопая. — Сам такой, — облизывает пересохшие губы Антон, в пьяном бреду прижимаясь к его шее. Интересно, а с утра бодун будет?

* * *

Спустя некоторое количество времени, звонит лечащий врач, напоминая о приёме, чтобы проверить плачевность ситуации в лёгких, и Арс, буквально сгребая Антона в охапку, тащит его в поликлинику, так ни разу за весь «больничный» и не выспавшись.