Как их звали, помнишь?

Знакомиться с мамой своего парня очень волнительно. Сегодня хоть и не планируется какое-то официальное торжество, тем более не нужно отвечать на вопросы перед камерами, но нервозность в действиях присутствует. Вильгельм стоит у двери, поправляет то шарф, который резко начинает душить, то волосы, чтобы те красиво лежали, и думает, что нужно сказать в первую очередь. «Добрый вечер, миссис Эрикссон. Я Вильгельм, парень Симона». Или последнее лучше не добавлять? Конечно, так же непонятно, что он парень Симона. «Добрый вечер, миссис Эрикссон. Я Вильгельм, приятно с вами познакомиться. Вы очень красиво выглядите». Нет, это совсем перебор. Зная себя и свой заплетающийся язык, он проговорит все на одном дыхании и наверняка создаст отнюдь не лучшее впечатление о себе. В итоге решено позвонить в дверь и разбираться уже на месте. Говорить от души всегда лучше, чем пытаться вспомнить заученный текст. Дверь открывает улыбающийся Симон. Он оставляет быстрый поцелуй и впускает в дом. — Ты так долго добирался? — интересуется, а сам помогает повесить вещи. — Прости, — только извиняется Вилле. Не будет же он рассказывать, как боялся взять себя в руки и нажать на звонок. Это всего лишь ужин. Они мило поболтают, возможно, посмеются, мама Симона просто мама, обычная женщина, а не интересующаяся всем журналистка, которая захочет задать неудобный вопрос или узнать какую-нибудь тайну. Перед камерами уже будто привычно, там можно притвориться, да только этого от тебя и требуют. Всем нужен статный, в какой-то степени строгий принц Вильгельм, лицо королевского двора и страны, который ходит на светские мероприятия в костюме, говорит правильно и без слов-паразитов в речи, всем жмет руки, но Вильгельм не такой. И никогда таким не был и не хотел быть. Он вспоминает, как постепенно открывался Симону в Хиллерски. Показывал свои слезы после смерти Эрика, лежал весь день в кровати, завернувшись в одеяло и обняв себя, или стучал пяткой, когда не мог успокоить тревогу. Он был обычным парнем, и Симон это понимал. Кажется, единственный во всей школе поддерживал искренне и видел его в разных состояниях. С Симоном было хорошо, с ним можно было быть настоящим, и Вильгельм по-настоящему смеялся и разговаривал с ним. По-настоящему мог стесняться, путаться в словах, материться, когда что-то не получалось, а в ответ всегда получал чудесную улыбку и ласковое «Вилле». Именно так, как обращался к нему Симон, не обращался никто. Это было особенно и лично. Симон всегда был добр с ним. Обнимал, отчего становилось всегда спокойно на душе, терся носом о шею, гладил по волосам, когда Вильгельм лежал у него на коленях. И они были просто мальчиками из Хиллерски, которые слишком сильно любили друг друга. Это была обычная жизнь, которой хотел бы жить Вильгельм, и сегодняшним вечером ему это удастся. — Добрый вечер, я Вильгельм, — и это все, что он может выдать из себя. Импровизация с треском проваливается, а слова застревают где-то в горле, но мама Симона, кажется, этого не замечает. Она мило улыбается, тут же заключает в свои объятия, гладит по спине и произносит: — Приятно познакомиться, Вильгельм. Зови меня Линда. Эта чудесная женщина так сразу его приняла, дала почувствовать, что он действительно дома, что внутри что-то кольнуло. Приятно и тепло. — Ты прости, что все пока готовится, но, если ты сильно голоден, в холодильнике есть закуски, — Линда тут же возвращается на кухню, в спешке доделывая ужин. — Я могу вам помочь, — Вильгельм проходит за ней и видит на плите кучу посуды: большую кастрюлю с кипящей водой, в которой наверняка варятся макароны; две сковородки, на одной из которых, по всей видимости, подходит соус, а в другой жарятся грибы. Пахнет действительно вкусно. — Нет-нет! Отдыхай, ты сегодня гость, — успокаивает его женщина, а сама копошится лопаткой, перемешивая содержимое сковородок. Вильгельм уже хочет настоять, ему становится как-то неудобно, что из-за него сейчас все происходит в такой спешке, но за руку его хватает Симон и кивает себе за спину. — Я пока покажу Вильгельму свою комнату. Линда их побыстрее выпроваживает с кухни, чтобы те не мешались. И предупреждает, что готово все будет не раньше, чем через пятнадцать минут, и добавляет, что позовет их. — Ты такой милый, когда стесняешься. — Только не начинай, — Вилле шумно выдыхает, когда остается наедине с Симоном, и трет лицо руками. — Я уже облажался, да? — Ты прекрасно справляешься, — Симон оставляет на губах короткий поцелуй. — Тебе не нужно быть принцем перед моей мамой. Просто будь тем Вилле, которого я люблю. Эти слова на секунду останавливают сердце и заставляют улыбнуться. — У тебя уютно, — Вилле наконец осматривает обстановку: на стенах какие-то постеры, в углу стоит синтезатор, рядом с кроватью, на тумбочке, небольшой ночник. Сама комната погружена в легкий полумрак, и единственный источник света в ней — аквариум с подсветкой. — Милые, — Вилле наклоняется, чтобы рассмотреть всех золотых рыбок, которые сначала будто пугаются и уплывают в декоративные заросли, а потом осторожно выглядывают. — Как их зовут? Симон задумывается и хмурится. Золотые пучеглазики смотрят на него, «хлопают» ртом, а он пытается вспомнить, кто есть кто. Эти рыбки появились у него относительно недавно: как только они переехали в этот дом. Тогда было пусто и одиноко в новой комнате, поэтому Симон попросил купить ему рыбок и подумал, что аквариум хорошо вписался бы в пространство. Для него можно было подобрать красивую подсветку, а наблюдение за рыбками сделать своей личной медитацией. Вот они плавают не спеша туда-сюда, а ты полностью концентрируешь внимание на них. Если насыпать разных камешков и добавить растительности, то можно будет переключаться и на них. В целом так и произошло. Симону нравилось подолгу сидеть у аквариума, слушать музыку и смотреть, как его рыбки живут тихую счастливую — по крайней мере он надеялся — жизнь. Подсветку он практически никогда не выключал, поэтому даже сейчас комната была погружена в мягкий желтый цвет, который создавал уют. Симону понравилось, что именно так Вилле описал его комнату. Это действительно было уютное и безопасное для него место, как некий островок, который он только что показал Вилле. — Их так много, что я иногда путаюсь, — отвечает Симон и пытается на полном серьезе разобраться, кто сейчас выплыл из большой ракушки. — Одного точно зовут Улле. Он должен быть самым маленьким, и я вечно его теряю из виду. Вильгельм слушает внимательно и усмехается, когда Симон вспоминает забавные детали о каждом. — И, по-моему, Улле мы купили первого. Почему мы решили, что одна рыбка будет классно смотреться в большом аквариуме, я уже и не помню, но ему явно было хуже, чем мне. — И когда у Улле появились друзья? — Вильгельм в стороне стоять не хочет, поэтому подходит сзади и обнимает, из-за спины наблюдая за крошкой Улле. Его и впрямь тяжело высмотреть. — На следующий день мы вновь поехали в магазин и купили остальных. По дороге домой я всем придумал имена и даже различал их, а как выпустил в аквариум, то потерялся, — Симон смеется, и Вилле притягивает его ближе к себе. Кладет голову на плечо и тоже улыбается. Этот момент хочется продлить, потому что он кажется личным, только для них и про них. Симон просто рассказывает про рыбок, а у Вилле сердце бьется быстрее. — Есть еще Оски. Его легко отличить по хвосту, он немного... покусанный? — Симон говорит неуверенно, потому что сам не знает, что на самом деле случилось с Оски. Когда они его покупали, хвост был целый. Возможно, Оски не понравился кому-то из своих братьев и сестер, и те «покусали» его, но это всего лишь догадки. — И ты не провел расследование? — наигранно удивляется Вилле и смеется. Руки вокруг талии сжимаются сильнее. — Да, я бы подошел к аквариуму с лупой и сказал бы «мистер Оски, расскажите, что с вами случилось?», — Симон смеется, и Вильгельм прикрывает глаза. Он так любит его смех. — Вдруг Оски переживает? — Я думаю, он даже не знает, что у него покусан хвост, — Симон вновь смеется и кладет свои руки поверх Вильгельма, кончиками пальцев скользит по коже. В объятиях он чувствует себя таким защищенным, таким нужным, и Вилле в разы усиливает это чувство, целуя в шею. — А как зовут остальных? — Есть Фелле. Она лучшая подружка всех. — Лучшая подружка? — хмыкает Вильгельм и губами ведет дорожку до уха. После этого думать становится сложно, язык заплетается, и Симон уже не помнит, почему Фелле такая дружелюбная и плавает всегда с кем-то в паре. — Она любит внимание. — Оу, может, ей нравится Оски или Улле? — совершенно серьезно спрашивает Вильгельм, будто эта тема действительно так важна. — Мне кажется, они просто друзья, — Симон закрывает глаза, когда Вилле прикусывает кожу, а затем носом зарывается в волосы. Ему нравится, как пахнет Симон. Нравится его запах. Он всегда вдыхает его и хотел бы чувствовать его каждой клеточкой тела, что физически невозможно, но делает все, чтобы быть ближе. Руки опускаются ниже, на бедра. Вильгельм чуть надавливает, еще больше прижимая к себе, и большими пальцами цепляет резинку домашних штанов. Он только делает вид, что хочет стянуть их, но активных действий не предпринимает. Прислушивается к дыханию Симона, считывает его реакции, которые указывают на то, что телу все это нравится. Вилле решается скользнуть руками под резинку. Дрожащими пальцами скользит по животу, пока ладонь не скрывается под тканью. И Симон все еще продолжает молчать, черт возьми. Он только тяжело дышит, иногда задерживает дыхание, но и слова не говорит. Не останавливает, не отстраняется, не пытается хоть как-то вразумить, потому что мама за дверью и в любой момент может позвать ужинать, и если после ее слов они не выйдут в течение минуты, то вопросов или переглядок за столом не миновать. Симон молчит и тогда, когда ладонь Вилле сжимает член. Они все еще могут прекратить, Симон все еще может оттолкнуть, пока все не зашло слишком далеко, но этого не происходит. — Почему ты молчишь? — Прости, если я буду стонать, боюсь, у нас возникнут проблемы, — совершенно резонный ответ при таком вопросе, но Вилле имел в виду не это. — Я про то, что ты не останавливаешь меня. — Зачем мне это делать? — тоже правильный ответ. Особенно, когда ладонь проводит по всей длине, как-то сложно сказать человеку «знаешь, этого достаточно, спасибо». — Потому что мы не одни в доме? И твоя мама может зайти? — Ты знаешь, что эти вопросы совсем не возбуждают? — Симон смеется и, специально дразня, упирается в пах. — Просто продолжи, хорошо? Я согласен на все, что ты задумал. И снова чертов Симон. Гребаный Симон. Симон, который так любит, что доверяет всецело. Он вновь закрывает глаза и отдает контроль. Отдает все права и разрешение касаться там, где хочется. Вот настолько он любит. И Вильгельм так же сильно любит, потому что отдает всего себя в ответ. Он двигается задом к кровати, чуть не спотыкается об ковер, но уверенности не теряет. Мягко приземляется, и Симон собирается наконец обернуться, чтобы поцеловать, но его тормозят и разворачивают обратно. — Прости, мне нужно, чтобы ты был ко мне спиной, — Вильгельм оставляет извиняющийся поцелуй на шее и помогает удобнее устроиться между ног. Сердце Симона бьется чаще, это ощущается под ладонью. Возможно, от волнения. Возможно, от предвкушения. Или вообще от возбуждения, но Вилле чувствует, как парень становится горячим и дышит тяжелее. — Продолжай мне рассказывать о рыбках, — в момент он стягивает с него штаны вместе с трусами, оставляя болтаться их где-то на коленях, но это не останавливает Симона развести ноги шире и толкнуться в руку. — Что? — совершенно неожиданная просьба, когда тебе дрочат, но даже это не заставляет его приоткрыть глаза и уставиться в полном непонимании. Симон полулежит на Вильгельме и чувствует себя слишком хорошо. Одна рука крепко обнимает поперек живота, вторая так правильно скользит по члену и часто проходится по головке. — Продолжай мне рассказывать о рыбках, — снова напоминает Вильгельм и дышит в висок. — Иначе я остановлюсь. В подтверждении слов ладонь замирает у основания, и Вилле специально чуть пережимает, чтобы оттянуть разрядку. Симон поджимает губы, крутит головой и упирается в плечо. Его рука ложится поверх Вильгельма и пытается возобновить движение, но, естественно, ничего не выходит. Просто так ему сделать ничего не дадут. — Черт, — постепенно он успокаивается, перестает брыкаться и по большей части убеждает самого себя, что нужно чуть-чуть поговорить для получения желаемого. — Хорошо. Есть Фрейя. Вилле не обманывает и продолжает водить рукой. Так медленно, что начинает казаться, будто он специально издевается, но темп оказывается подходящим, потому что Симон вновь затылком упирается в плечо и откидывает голову, получая удовольствие. — Красивое имя. Что оно значит? — В скандинавской мифологии это богиня любви и красоты, — отвечает Симон и на секунду замолкает. Вилле целует его в открывшуюся шею. Устоять перед этим невозможно, когда тебе вот так предоставляют доступ. — У Фрейи самый «пушистый» и объемный хвост, поэтому я подумал, что это имя ей больше всего подойдет. — Ты не думал, что она украла часть хвоста у Оски? — шутит Вильгельм, а сам улыбку поцелуем размазывает по коже. Движения ладонью становятся чуть быстрее, и Симон впивается в колено. Губы раскрываются, так хочется простонать и освободить себя от тяжести в груди, но все, что он может себе позволить, это шумно и отрывисто выдыхать. Вильгельм специально отвлекает. Утыкается в изгиб шеи, целует ключицы и даже позволяет себе проскулить. Секундная слабость, которая может повлечь за собой последствия за ужином, но Симон такой хороший, такой мягкий и чувствительный, что сознание плывет. К черту этих рыбок и разговоры. Вильгельм хочет, чтобы Симон кончил. — Вилле, — задыхаясь, шепчет тот, и Вильгельм отрывается от шеи. Симон сейчас такой красивый: прикрытые веки, нахмуренные брови и капля пота на лбу, скрывающаяся где-то в кудрях. И это обращение на грани слышимости доводит. Вилле. — Пожалуйста, не прекращай, — Симон впивается в его запястье, будто боится, что ладонь вмиг пропадет из-за того, что он долго молчит, но Вильгельм слишком любит его, чтобы так издеваться. — Все хорошо, я здесь, — успокаивает, целует в щеку, носом трется, а сам переводит руку на головку, стимулируя только ее. В комнате растворяется «ВиллеВиллеВилле», которое лихорадочно повторяет Симон, и тянет руку к лицу, чтобы закрыть рот, но Вильгельм успевает поцеловать первым. И хорошо, что успевает, потому что Симон мычит в губы, и даже так слышно, как дрожит его голос. Он кончает в руку и даже после оргазма толкается еще, но быстро обмякает в объятиях Вилле, который все это время не переставал обнимать, шептать что-то приятное и любить. И даже сейчас он утыкается в губы просто потому, что не может оторваться, и улыбается. — Нам бы не помешали салфетки. — Да, точно. Сейчас, — отвечает Симон, а сам вставать не хочет. Ему слишком хорошо в объятиях. Он бы пролежал так еще пару минут, лучше чуть подольше и до самой ночи, когда нужно будет расходиться, но ужин никто не отменял. Черт. Ужин. Эта мысль отрезвляет, и Симон резко подскакивает с нагретого уютного места. Вытаскивает коробку салфеток, не рассчитывает силу и кидает прямо в Вилле, попадая чуть ли не в голову. — Мальчики, все готово! — кричит в этот момент мама, и все происходящее в комнате ставится на паузу. Вилле смотрит на Симона, стоящего посреди комнаты со спущенными штанами, Симон — на Вилле, а точнее на его стояк. — Блять, — и этим все сказано. — Тебе нужно прикрыться. — Я знаю, — отвечает Вильгельм и вдруг начинает смеяться. Меньше получаса назад он боялся позвонить в дверь и познакомиться с мамой своего парня, а теперь собирается сидеть за столом и смотреть ей в глаза, зная, что пару минут назад подрочил ее сыну и сам возбужден не меньше. В какой ситуации они оказались. — Смешно тебе, — Симон бубнит себе под нос, пока ищет в шкафу толстовку подлиннее. — Быстрее. Вильгельм надевает прилетевшую в лицо вещь, натягивает как можно ниже и разводит руки в стороны, мол, как я выгляжу? Симон смотрит на его пах и надеется, что только ему видится то, что видится. — Как думаешь, я ей понравлюсь? — Только если она не узнает, чем мы тут занимались и по чьей инициативе это было сделано. Вильгельм от удивления открывает рот, но на возмущение не хватает времени. — Мы просто смотрели рыбок. Надеюсь, ты помнишь, как их зовут, — шепчет Симон, уже открыв дверь, и выталкивает его из комнаты. Линда ждет их за накрытым столом.