лейтенант – это не звание

– За проявленную в войне отвагу капитан третьего отряда награждается… Капитан уверенно делает шаг вперед и почтительно склоняет голову перед главнокомандующим. Прикладывает ритуальным жестом ладонь к мечу, жалея лишь о том, что не чувствует больше знакомой шероховатости рукояти, выслушивает посвященную ему речь и по команде возвращается в строй, кивком благодаря генерала. Полученную в виде наградных благодарность, вернувшись в контору, он распределяет между офицерами и рядовыми – у всех выходит почти тройной объем жалования. За погибших товарищей… А ночью выходит в дозор, хотя теперь, пожалуй, им никакие службы больше не нужны. И направляется к широкому проспекту – между своими кварталами и территорией соседей. На границе неподвижной статуей его ждет капитан Кучики, и только белое хаори развевается на ветру и чуть покачивается свободный край гинпаку. Капитан склоняет перед союзником голову в знак приветствия – Бьякуя зеркалит его жест, поднимается в один шаг на крышу и, дождавшись его, шагает над пустыми улицами медленно и бесшумно. В волосах Кучики под лунным светом поблескивает кенсейкан – у его соратника тем же серебром отливают браслеты на обнаженном запястье левой руки. Правая до локтя скрыта под длинной перчаткой. В новом выпуске коллекционных фотографий капитанов от Женской ассоциации шинигами обнаружилась целая папка со странным названием “Зеркало”. От офицеров третьего и шестого ее скрывают особо внимательно, чтобы, не приведи небеса, она не попала в руки ни одному из командиров. В коллекции – фото капитанов, неизменно вдвоем. Внезапно до жути похожих, буквально копии друг друга. У одного – тонкие черные пряди заколоты тяжелым кенсейканом. Форма сидит как влитая, на плечах лежит шелковой змеей клановый гинпаку, аристократически тонкие руки скрыты под белыми перчатками. У другого – светлые волосы отпущены до невообразимой длины, челка почти до плеча спадает по левой стороне лица. Хаори с коротким рукавом чуть оборвано у нижнего края и привычно запахнуто, прикрывая черноту формы. Худые пальцы правой руки прячутся под перчаткой, на левой поблескивают семейные браслеты. Только черты у обоих – тонкие, изящные, чуть заостренные. Кожа бледная, мраморная, розоватые царапины частые и на контрасте поразительно яркие. Губы поджаты, глаза почти всегда спрятаны за полуопущенными веками… И взгляд – отчужденный, равнодушный, безжалостный взгляд – у обоих неизменно поблескивает холодной сталью, чернеющей в ночи у одного и отливающей голубизной у другого. Его тело – наполовину сталь. Его глаза – холодный металл. Его улыбка – безжалостный клинок. Его рука срастается с мечом, и так обидно каждый раз, когда единственное, что он способен ощутить – это плавно текущую от занпакто реацу и ничего больше. С Кучики рядом его видят все чаще, и ходят слухи, что благодаря вмешательству главы первого клана Сейрейтея род молодого капитана могут вписать на место изгнанной пятой благородной семьи, но ему это совершенно не нужно – на нем же этот род, вероятно, и оборвется, – и смысла не имеют лишние почести. В дом аристократа путь открыт ему и без подобных церемоний. И только лейтенант Абарай при виде сопровождающего Кучики капитана спешит скрыться в кабинете или пропасть на тренировочном поле, стискивает зубы и почти кусает локти. Что в кабинете вечером, что в выходной на веранде богатого поместья – между ними незыблемая тишина, и все догадки, подозрения и обсуждения, несомненно, господам капитанам известны, и на все они безразлично закрывают глаза: пусть тешится народ, как душе угодно. Под лепестками сакуры – чашка с горячим чаем и горький привкус пустоты. Кучики всегда был безжизненной ледяной статуей, это его природа, а вот его молодой союзник – нисколько, и для него Бьякуя стал немым учителем. Он и сам, может, не желал брать в руки чужой судьбы – но судьба его не спросила, да и нести ему не приходится, и уж тем более не нужно ни говорить, ни объяснять, ни приводить в чувство. Редко-редко отдельными крупицами подбирать чужую откровенность за миг до того, как она снова скроется в холодности взгляда и отчужденности едва заметной полуулыбки. Капитан кажется Бьякуе похожим на деда – ему недостает только поседеть и постареть на несколько сотен лет. Гинрей бы, пожалуй, даже взял его на воспитание, если бы тот оказался чуть постарше и застал прошлого главу клана. Ему самому Кучики перестает казаться бесчувственной ледышкой – общая картина образа не меняется, но приобретает совсем другую окраску, и отстраненность кажется благодатью. Он закрывает глаза – и открывает их пронзительными и безразличными. В третьем отряде становится заметно тише, работа закипает, даром что нет даже лейтенанта. Капитана офицеры глубоко уважают, до дрожи в коленях любят и все-таки немного побаиваются – знают, безусловно, о его доброте, искренности и заботливости к подопечным, но не решаются взглянуть лишний раз в застывшие неизменными голубоватыми осколками мечей глаза. Он с подчиненными все так же открыт, сохраняет славу командира понимающего и терпеливого, но все-таки не хватает ужасно в его взгляде и улыбке хоть доли прежней добродушной мягкости. Видеть капитана в бою мечтают – и совершенно при этом не хотят, и откровенно боятся, потому что на поле битвы нет воина более твердого, равнодушного и беспощадного. Ни его меч, ни он сам не способны простить врага, и каждый, кто смеет выступить против него, узнает вкус отчаяния. Требования к рекрутам за десяток лет взлетают до небес и выше: выпускники первой – всегда, по традиции, особой, самой успешной – группы бьются теперь не за снисхождение Кучики, а за место в третьем отряде, потому что у его капитана, в отличие от Бьякуи, нет этого аристократического высокомерия, нет надменного безразличия, он не смотрит на выходцев из Руконгая как на мусор, но в его взгляде даже за мягким блеском – всегда неизменно холодность и твердость, и это внушает уверенность молодежи, потому что слишком доброго командира не станет уважать никто. Коллеги тоже перестают провожать сочувствующим взглядом, привыкают к нестерпимой серьезности, к полностью отрезанному личному, привыкают к тому, что самый неопытный капитан в составе быстро становится капитаном лучшим по всем показателям, и брошенный и потерянный когда-то отряд предателя неизменно выбивается вперед… Весь Готей знает, почему Кира так вдруг очерствел: героически погибший во время войны, он был чудом воскрешен капитаном Куроцучи, и все бы хорошо, но вражеским ударом капитан – тогда еще лейтенант – лишился половины тела, и даже лучшим ученым Общества душ не под силу оказалось восстановить уничтоженное сердце; его, конечно, заменили, но не смогли оживить. По слухам, причина его отчужденности именно в этом: он, наверное, и не хотел бы быть таким холодным – просто не может иначе. Но кое-что все-таки выдает в нем проблеск живого. Каждый год десятого сентября капитан собирает длинные волосы в косу, прикрывает челкой лицо, снимает хаори, снимает серебряные браслеты – единственную найденную недавно семейную ценность – и черную перчатку, обнажает сложный механизм правой руки и начищенные до блеска металлические штыри в груди и так покидает казармы. Пропадает в отдаленных кварталах Руконгая, чтобы вернуться лишь через три дня, чтобы никто не увидел, как вдали от дома спадает с плеч его стальная твердость. Вместо потерянного сердца возгорается его душа, и звездное небо принимает оттаявший взгляд, полный одновременно отчаянной боли и смиренной благодарности. Каждый год десятого сентября перед ним открываются врата Ада и на три дня впускают капитана в мир, откуда для прочих выхода нет, и каждый год десятого сентября он уверенно делает шаг, зная, что каждый раз может быть последним – потому что тот, кто его ждет, воистину стоит этой жертвы.

***

На том обороте многогранного мира, где времени как категории попросту не существует, осознать его быстротечность невероятно тяжело. Он живет – существует – от закрытия Адовых врат до следующего их открытия, и каждый раз, когда колеблется тяжелый горячий воздух, вздрагивает, как впервые, в трепетном ожидании. Одновременно до боли хочется видеть одного и того же человека – и не видеть его больше никогда. Иронично, пожалуй, говорить о том, что обитатель Ада знает молитвы – но он действительно обращается ко всем высшим силам, которые только можно представить, чтобы те уберегли его постоянного гостя от следующего визита. Ему не нужно здесь появляться. Ему нельзя здесь появляться. Ему здесь пока не место… И все-таки Гин будет ждать. Конечно, будет. И эта часть характерного эгоизма требует ради себя чужой жертвы, требует чужой смерти, которая приведет сюда, к нему, того единственного, которого он ждет весь этот бесконечный огнем полыхающий день. Кире путь сюда открыт лишь потому, что в Аду он уже бывал – когда умер при нападении квинси. Как же Гин проклинал себя тогда, как ненавидел себя за его смерть: сам погиб нелепо и слишком рано, не остался в живых, не был рядом, не уберег хрупкую молодость от жестокости войны… Лейтенанта спасли. И это было великим счастьем, но оказалось – вдруг – так больно отпускать его обратно в Общество душ. А он повернулся тогда перед самыми воротами, улыбнулся в ответ змеиной ядовитости той самой смиренно-трагической улыбкой и тихо-тихо напомнил эхом далекого прошлого: – Я всегда буду рядом, капитан. Гин блеснул в ответ лезвием хищной усмешки. А когда врата за спиной несвоевременного гостя с грохотом закрылись – тонко прищуренные глаза непривычно блеснули, и влага, внезапно застывшая на щеках, испарилась с характерным шипением. Ичимару и не думает увидеть его раньше, чем через пару вечностей; а потом, спустя сто тринадцать его снов, врата открываются в седьмой раз – и, сверкая начищенной сталью искусственного тела, в выжженой черно-красной ненависти Ада появляется Кира. Гин, кажется, умирает от этого повторно. – Так быстро наскучила жизнь? – насмешливо шипит он, а в висках отстукивает вечная вязкая чернота самоненависти. Кира не отвечает сразу; то есть, не отвечает вообще. Кира молча подходит к нему, молча опускает голову на острое плечо, молча вдыхает едва уловимый сквозь гарь и смерть запах, знакомый тысячу жизней подряд – запах его собственной безысходной надежды. Отчаяния. Впервые со смерти Гин чувствует настоящее, живое тепло. Впервые со смерти Гин о своей смерти жалеет. Через три небесно-реальных дня, за час до пробуждения местной пародии на дангайского чистильщика, пожирающей живые души, забредшие в Ад по воле случая, Кира уходит – так же, как впервые. Еще через сто сорок семь снов Ичимару он появляется снова. А потом – снова. Снова и снова. Количество прожитых – проведенных в бессмысленности и почти беспамятстве, в пустых и зачастую низменно-грязных беседах с грешниками, в тошнотворных насмешках над неизменностью окружающего пространства, еще более монотонного и ненавистного, чем вечная ночь Уэко Мундо и вечный день Лас Ночес – лет он считает теперь по количеству встреч. Кира приходит каждый год, отмеченный по Обществу душ, в один и тот же день. По крайней мере, он говорит так, и Гин безусловно ему верит. Изуру, наверное, все-таки не меняется, но называть его по имени каждый раз сложнее – ему как будто уже не идет. Он все тот же, только волосы с каждым годом становятся длиннее: сначала спадают по плечам, потом прикрывают округлые крылья лопаток, потом скрывают до нижнего края сквозную дыру с металлической решеткой внутри. А ещё – глаза. С каждым годом их небесная голубизна становится все более далекой, словно затягивается легкими, тонкими серыми облаками… В этот раз из-под челки на него смотрят два начищенных стальных осколка. Гин знает, что это все – из-за него, и от осознания хочется взвыть. Гин мечтает исчезнуть вовсе, чтобы Кира наконец нашел покой, но Кира ему, наверное, не позволит, даже если такой способ найдется. – Ты снова пришел, – плохо скрытой тоской шелестит тихий голос обитателя огненного царства, и неясно даже, что в этом голосе – вопрос или только усталое замечание. – Да, – спустя минуту дрожащей, горячей от пара тишины отзывается капитан и, бесшумно приблизившись сзади, со спины обнимает тощее тело грешника и утыкается носом в шею: Гин по-прежнему уже столько лет пахнет безнадежностью осеннего дождя и терпкой сухостью пустыни, и на губах, наверное, все тот же ненавистный Кире вязкий привкус. – Я поклялся, что всегда буду рядом, капитан Ичимару. Ичимару не скрывает печали во взгляде и улыбается в ответ совсем едва, совсем краем губ. – С днем рождения, Гин. Говорить о рождении жизни там, где она остановлена навсегда… Такие слова в Аду – самый дерзкий вызов смерти. Капитан бы вышел против нее и один на один, если бы только мог, чтобы в лицо ей бросить свою ледяную, презрительную ненависть. Гин давно не пытается его остановить: Кира всегда был слишком упрямым. – Изуру… – Я всегда с вами, капитан. Сегодня вы можете спать спокойно. Руки у него с каждым годом становятся крепче, сильнее – пока Гин застывает в моменте смерти, для Киры ежедневные тренировки не проходят даром. То есть, Гин обманывает сам себя, заставляя себя верить, что дело в постоянной нагрузке. Потому что не хочется – не хочется и не можется, просто невозможно и невыносимо – признавать, что его закаляет суровая, беспощадная жизнь, что это животная потребность выживания, неизменная даже для благородного общества шинигами, потому что исходит из сущности самой смерти, с которой они, проводники душ, боги этой самой смерти, вечно существуют бок о бок – либо стать сильнее, либо быть убитым. И его мальчишка… Хотя Кира, конечно, давно не мальчик. Видеть в нем все того же лейтенанта уже не просто сложно – скорее, нереально. Это только привычка, застывшая в первых ядовитых словах и первом – мгновенном, еще совсем невидящем – взгляде. – Что и когда пошло не так, Изуру? – устало вздыхает он каждый раз последний десяток лет. – Вы заслужили покоя, капитан. Позвольте мне создать его для вас. А позже, поддавшись секундной слабости, бессильно обмякнув в его руках, Гин неслышным шепотом признается в бесконечной ненависти к себе и желании прекратить бессмысленное существование – “сил нет, Изуру, с Готея еще сил нет, только бы это закончилось навсегда”, – и Кира выслушивает молча, и гладит по волосам, и напоминает иногда его же слова, которые призваны были когда-то успокоить измученного лейтенанта, хотя понимает, что окажись он сам обреченным на вечную одинокую жизнь – мечтал бы о смерти не меньше. – Прости, – виновато улыбается Гин, и влажный блеск в глазах тут же прячется за трещиной прищура. – Не сдержался. Знаешь, как невыносимо без заботы любимого лейтенанта… – Я всегда для вас, капитан, – негромко напоминает Кира, не возвращая Гина напрямую к тому, о чем он не хочет больше говорить, но так коротко обозначая свою – давно уже их общую – судьбу. Потому что лейтенант – это не звание. Лейтенант – это душа, навсегда разделенная с капитаном пополам.