лейтенант – это не звание

– Хотя ты же тут дольше меня… – Гин на мгновение замирает, рассуждая будто бы сам с собой, медленно обводит взглядом тесное помещение и так же насмешливо долго вглядывается в лицо лейтенанта, такого беспечного в минуту ожидания, чтобы потом с бессовестной улыбкой выдать, смотря прямо в глаза: – Тогда, выходит, сенпай? Капитан умеет бить без прицела и никогда не промахиваться. Кира чувствует, как сердце пропускает удар – а потом сжимается с такой силой, что его гулкий стук, кажется, должен быть слышен даже Ичимару. – Кира-сенпай, – задумчиво тянет Гин, перекатывает звуки на змеином языке, смакуя, пробуя на вкус. – Звучит миленько. А, Изуру? Изуру с этим, наверное, не согласен. Или согласен даже слишком – до невозможности свое согласие признать. – Капитан Ичимару, перестаньте… Он гонит прочь любые мысли, так настойчиво заполняющие сознание от одной бессмысленной капитанской выходки. А выгнать не получается – и ведь не получится: они настойчивы, как Гин, которому что-нибудь взбрело в голову и теперь срочно необходимо получить желаемое от растерявшегося от внезапности лейтенанта; и мало того – сладкие, как его первый поцелуй, восхитительно пьянящие, как приоткрытые на мгновение ледяные глаза – хочется испить до дна, захлебнуться и навсегда забыться. И взгляд Киры уже по определению плывет – такими фантазиями, в которых даже самому себе признаться стыдно, и непонятно совершенно, как от одной шутки до этого дошло… – Что такое? – Гин улыбается наивно и невинно, лукаво щурится и чуть-чуть склоняет голову к плечу. Глаза едва блестят из-под ресниц. Какой там капитан? Истинный лис, неугомонный и игривый, а с его-то настырностью – едва ли теперь сбежишь… Кира опасливо отводит взгляд, чтобы ненароком не пробудить в Ичимару этой самой жажды игры. – Ну Изу-уру, зачем так грубо, – Гин картинно хмурится и даже – даже! – отпускает улыбку, демонстрируя самое разочарованное разочарование из всех доступных ему. – Я не люблю, когда ты от меня прячешься… – Я не прячусь, – бубнит под нос Кира, а сам, скрывая залитые краской щеки за длинной челкой, отворачивается и упирается взглядом в пол в судорожных размышлениях о пути отступления. Никакого отступления Гин позволять ему не собирается. – Так мой лейтенант просто смущен? – вкрадчиво мурлычет на ухо, подобравшись сзади, и по тону читается безупречная довольная улыбка. – Я и не думал, что тебя настолько легко задеть... Да конечно, не думал он. Специально же, зараза белобрысая, доводит! С Ичимару безопаснее, наверное, принимать пронзительный прищур и насмешливую ухмылку в лицо, чем поворачиваться спиной. Причём с Ичимару-капитаном оставлять тыл открытым еще опаснее, чем с Ичимару-врагом – потому что Ичимару-врага можно, по крайней мере, побить, если не победить. А с капитаном даже спорить нельзя, особенно лейтенанту. – Ведь я абсолютно серьезен. Со всем уважением к твоему опыту… – он не отступает и отступить не позволяет тоже, погасив попытку вырваться из цепких рук одним медленным, пугающе горячим выдохом в затылок, от которого Кира млеет и теряется, забывая, как дышать самому. – Боюсь, здесь тебе придется меня учить, сен-пай. – Пожалуйста, капитан… – последняя попытка, почти мольба позволить ему сохранить трезвость мысли, хотя игривые мурашки уже ползут под формой и накрывает с головой то колкая прохлада, то испепеляющий жар. – Не так же… – Какой ты жестокий, Изуру. Гин неудовлетворенно фыркает, демонстративно сгоняет улыбку прочь, разочарованно щурится – именно что разочарованно: можно не поверить, но Кира отличает каждый оттенок его прищура – и отстраняется, отпуская на свободу лейтенанта, забывшего уже, как сопротивляться. – Я бы вам и без этого помог… А так доиграетесь же, капитан, – мимоходом бросает Кира, когда сердце прекращает безумную пляску и дыхание приходит в норму, а из-под челки глаза сверкают подозрительно хитрыми ледышками: каков капитан, таким, знаете ли, и лейтенант вырастает. Вообще, высказаться хочется по-другому, но обратиться к капитану на кохай даже в шутку звучит как совершенно непозволительная дерзость. Ичимару довольно усмехается: очевидно, доиграться он и собирается. Разыграть Изуру вообще всегда интересно… А еще – иногда – очень опасно. Когда дело к вечеру, на столе саке, а Кира действительно уставший. Когда, читая его слабость насквозь, Гин предлагает для расслабления сыграть – на желание, чтобы было веселее. То есть, на несколько желаний. На несколько часов беспрекословного исполнения желаний победителя. – Да ладно тебе, Изуру, всего на один вечер, – смеется он, беспечно пожимая плечами. – Ты и так лейтенант, тебе не привыкать… Изуру от этого, конечно, заметно напрягается – желания капитана бывают куда опаснее прямых приказов, – но отказать не смеет. Правда, дальше что-то вдруг идет совсем не по плану. Специально ли Гин проигрывает или действительно получается само собой – Кира сказать затрудняется. Но, судя по тому, что он в первую секунду недоверчиво щурится, словно прикидывая, как пришел к такому раскладу – есть вероятность, что судьба сегодня на стороне лейтенанта. Впрочем, долгого разочарования от Ичимару ждать не приходится, и уже через минуту он встречает хитрый взгляд Киры не менее хитрой улыбкой. – Чего желаешь, сенпай? Вот ведь точно, лис, издевается… На этот раз, правда, не безнаказанно. – Прошу меня простить, капитан, – кротко улыбается Кира за секунду до того, как позволить себе непозволительное. Гин, по взгляду читая его мысль, коротко облизывается в предвкушении. Боги, как давно он мечтал об этом. Самому прикоснуться к бледной коже, самому обнажить изломанное худобой тело и целовать-целовать-целовать каждый сантиметр его мертвенной бледности. Целовать тонкие ключицы, острые плечи, целовать узкие запястья и длинные пальцы, целовать выступающие ребра и впалый живот… С Кирой ни за что нельзя играть, как с другими, кого лис привык видеть лишь марионетками его собственного театра – нет, его лейтенант знает себе цену и никогда не позволяет слишком много даже капитану. Но и удержать Киру от добровольного участия в этом безумии тоже нельзя. Надо просто иногда позволять друг другу смелость поменяться ролями. Запах сводит с ума, прикосновения открывают неизведанные опустевшие до них небеса, принимающие теперь лишь их двоих. Под опущенными веками вместо темноты Гин видит мягкое золото рассветного неба где-то над облаками, под лучами которого так прекрасно блестит молодая серебристая чешуя беззащитного змея, беспечно сбросившего старую, окаменевшую панцирем шкуру. Покорность Ичимару подобна награде, которую Кира воистину справедливо заслужил. А еще в редких сдержанных вздохах до нежнейшей дрожи знакомое и любимое капитанское Изуру перемежается с по-прежнему снисходительным сенпай, звучащим голосом Гина по-особенному, с придыханием, с мягкой, ласкающей насмешкой. Гин поцелует его сам лишь один раз, наигранной неуверенностью в движениях прикоснется к тут же загоревшейся шее и запутается длинными пальцами в жестких волосах. Кире этого хватит, чтобы потерять рассудок. И это будет такая неизгладимая нежность, что Гин даже не поверит ему сначала, а потом не поверит, что это и правда он, и куда проще, далеко без смешка прозвучит шипящее с-сенпай – и за ним такое же тихое и незнакомое ранее обоим продолжай. Это будет такое ласковое удовольствие, которого Гин в жизни не знал, это будет вершина эйфории, окрыляющей и толкающей в бездонную пропасть такого нежного, тягучего опьянения, из которого не захочется выбираться. – Многому мне у тебя еще учиться, м? Гин улыбается непривычно мягко, будто бы чуть потерянно, глядя на лейтенанта. Он и не собирается подниматься, весьма удобно раскинувшись на смятой постели, а Изуру в легкой голубой юкате уже стоит за ним – над головой – и смотрит сверху вниз, скрывая за полуопущенными ресницами озерный плеск игривой нежности: с Ичимару нельзя терять бдительность ни на секунду, даже если вдруг кажется, что он совершенно беспомощен. – Многому, капитан, – смеется Кира, на мгновение открывая глаза, позволяя напиться ясным взглядом до искренности беспамятства, чтобы прийти потом ласковым предрассветным сном. – Многому.