лейтенант – это не звание

Сходить с ума вдвоем, наверное, все-таки проще, чем в одиночку. Капитан Ичимару не предатель – Кира по очевидным причинам избегает разговоров о нем, но внутренне уверен, что это так. Капитан Ичимару не мог предать. То есть, он мог бы, но… В общем, это то, что не объяснить словами. Кира просто знает, что не мог. Никак. Совсем никак не мог. Капитана клянут змеей, гадюкой, мерзким зверем, капитана презрительно называют двуличной тварью, и то и дело звучит: “Всегда было ясно, что ему нельзя доверять”. Изуру почти тошнит от сочувствующих взглядов, от вымученной жалости к брошенному лейтенанту, хочется закричать им в лицо: “Не бросил! Не предал! Вы не понимаете!” При всем уважении к командирам, они действительно ничего не понимают. Потому что капитана Ичимару никто не знал. Никто даже не пытался понять, кто он, какой он, что в нем на самом деле – понять искренне, по-человечески, не из опасения и подозрения, а так просто и легко. Ради, а не из-за. Вот как, представьте себе, как может претендовать на суд над бесчестным предателем человек, который видит лишь бессменную маску лисьей ухмылки? А Кира безошибочно угадывает настроение и даже намерения капитана по тем незначительным градусам кривизны тонких губ, которых иные попросту не заметят. У Ичимару – тринадцать видов улыбки. И промежуточные между ними. А еще – капитан иногда не улыбается. Этого, говорят, даже Мацумото не видела. А лейтенант – видел. Он знает… Да наверное, практически все, что вообще можно знать о капитане Ичимару. Кира знает наизусть семь оттенков голубизны капитанских глаз и тринадцать трещин его прищура – соответственно клинкам улыбок. Кира различит тридцать три тона иронии, четырнадцать интонаций капитанского Изуру и еще семь, официальных и почти неиспользуемых – Киры. Наедине он к лейтенанту никогда формально не обращался – всегда только негромкое, вкрадчивое, так ласкающее слух Изуру. А иногда капитан называл его мой дорогой, и за эти дни Кира, наверное, отдал бы жизнь, потому что единственное, главное и безусловное счастье для лейтенанта – это быть любимым своим капитаном. У Киры к Ичимару – святой страх, безусловная преданность и безграничное доверие. А может быть, еще чуть-чуть больше того, что переходит границы дозволенного… Но Кира знает, что капитан доверял ему тоже, и это знание остается пульсирующей горячей болью. К счастью для него и к ужасу для Готея, в этой боли он не один. Хисаги, наворачивая круги по кабинету, беспрерывно крутит одно и то же: “Он вернется. Он обязательно вернется. Он должен вернуться”. Кира в такие моменты смотрит на него из-под челки, пряча за светлыми прядями застывшую в глазах печальную зависть: у него самого надежды нет. Изуру в капитана верит – и поэтому знает, что капитан придет только тогда, когда закончит начатое и выполнит все задуманное. Только сдавливает иногда в подреберье от осознания: раньше Ичимару всегда обещал скорую встречу; в этот раз он сказал лишь прощай. Прощай – почти как просьба о прощении. Капитан понимал, что может не вернуться. За капитана Кира не волнуется: это же сам Ичимару Гин, а Ичимару Гин – он как лис, он из любой катастрофы выйдет сухим только на хитрости и ловкости. Дело не в этом. Просто без капитана стало вдруг как-то до невыносимого тяжело… Настолько, что порой по вечерам в пустом кабинете ему кажется, будто он задыхается. Поэтому вечер в кабинете он никогда не проводит один, и между казармами третьего и девятого отрядов каждый день мелькают неуловимые черные тени: то в одну сторону, то в другую. Хисаги, кстати, задыхается не меньше. Хотя внешне он держится, безусловно, намного лучше, и все наигранное сочувствие товарищей, за спиной презрительно называющих его змеиным наследником, достается Кире… Никто не может даже представить, как ломает Шухея по ночам. Он не находит себе места от бесконечного почему. Почему капитан ушел, почему предал? почему не сказал? почему отрекся от истины? почему признал предательство справедливостью, если путь его окрасится кровью невинных? Кира в ответ мягко улыбается, наливает чай и осторожно кладет руку на плечо – безмолвным напоминанием о реальности. У него самого вопросов нет, и сомнения не терзают. Он привык, что если капитан ушел – значит, капитан так решил. Не почему. Просто – так надо. – Айзен выступит через три месяца. – Знаю, – Шухей устало кивает. Замирает. Долго-долго молчит, а потом выдает на выдохе, возвращаясь невольно к начатому недавно разговору: – И все-таки, если вдруг Ичимару… – Не вдруг, Хисаги, – Кира едва поблескивает глазами из-под челки. – Все хорошо. Если нам суждено скрестить мечи, капитан меня убьет. – То есть… – Молча. Улыбаясь. И обязательно попрощавшись и взглянув в глаза перед последним ударом, – он улыбается тоже, такой святой, великомученической улыбкой, что дрожь невольно пробегает по спине. – Это не страшно. Я лейтенант Готей-13, я не боюсь умереть. Страшно то, что… – здесь Изуру сам обрывается и, судорожно сглотнув, прикрывает оттаивающие ледники глаз, – что я позволю ему это сделать. Хисаги бы сказал, наверное, что он сумасшедший. Но это сумасшествие – и есть лейтенантская верность. И никто не знает этого лучше, чем они.