Будь моим.

      — Почему из всех жителей Сумеру, в соседи мне достался именно ты? — Кавех прислонился к стене и тихо проскулил, прижимая к груди холодную бутылку вина. Опять напился. К тому же в дребезги. И снова Хайтаму прибавилось хлопот. Они оба были в таверне, вот только один из них явно не знает чувства меры. Учёный даже не обращает внимание на скулёж архитектора, закрывает за собой дверь и несколько раз проворачивает ключ, оставляя его в замочной скважине.       — Потому, что никто другой с тобой возиться бы не стал, — буркнул Хайтам. В этом определенно есть доля правды, которую всегда отказывался принимать Кавех. Разумеется, в Сумеру все от него без ума. Но только лишь как великого архитектора и подающего большие надежды, амбициозного выпускника Академии. Стоит узнать его получше, и на лицах людей сразу появляются неловкие улыбки, и все потихоньку спешат ретироваться. Кави из тех незаурядных личностей, с которыми все предпочитают оставаться знакомыми только на вытянутой руке, восхищаться, жаловать, всячески хвалить, но вот как товарища, а то и соседа - вытерпит его далеко не каждый.       — Сядь сюда, — небрежно секретарь кивнул на пуфик у входа.       — Раскомандовался, ага. Обойдешься, — огрызнулся Кавех сугубо из вредности, но всё-таки, обменявшись с соседом несколькими угрожающими искорками во взглядах, послушно плюхнулся задницей на мягкую сидушку, на всякий случай показательно отвернувшись и скрестив руки на груди. А Хайтам по привычке придержал его, когда тот едва не свалился с края. Какой же он невыносимый. Было бы у аль-Хайтама хотя бы на грамм меньше терпения, он бы давно выставил этого наглеца за дверь пока спиртное не выветрится из его мозга, где и без того круглосуточно свистит ветер. Но откуда-то у мужчины достаточно выдержки и на то, чтобы дождаться, пока Кавех заткнется, и чтобы опуститься перед ним на одно колено, протянуть руки и приняться возиться с обувью своего соседа, неторопливо стягивая с его стоп поочерёдно белоснежные и весьма ухоженные туфли. Следил бы за количеством выпивки Кавех точно так же, как за своим внешним видом - проблем было бы на порядок меньше.       — О-хо, неужели сам действующий секретарь аль-Хайтам передо мной на коленях? Неожиданно, — архитектор криво усмехнулся и вскинул голову так, что на его лицо неаккуратно упало несколько светлых прядей.       — Ни к чему нести в дом грязь, — спокойно пояснил, протягивая руки к другой обувке. — Дай сюда вторую. Кавех, — он ловко перехватил чужую лодыжку и расстегнул незамысловатое железное крепление. Тратить время на уговоры себе дороже, и грязи в доме аль-Хайтам не терпит, такой вот он человек: любит порядок, точность и идеальность. Педант или перфекционист - называйте, как душе угодно, было бы Хайтаму до этого еще хоть какое-то дело. Даже Кавех любил дерзить на этот счёт, но действующий секретарь никогда не считал это чем-то зазорным, даже, наверное, наоборот. И, возвращаясь к трате времени - коею учёный не переносит ровно так же сильно, как и грязь дома - действительно, куда проще сделать всё самому - его собственный девиз, причем вполне рабочий. После череды бесконечных уговоров, он как можно скорее уложит Кавеха спать и займётся своими делами. В тишине, спокойствии, и без лишнего шума.       — Слабенькое оправдание, — голос архитектора рушит блаженную атмосферу предвкушения благого вечера. Кави дёрнул плечом, взмахнул свободной рукой и резко поднял оголённую ногу, поставив стопу на крепкое плечо соседа, плотнее в него упершись:       — Лучше скажу вот что, рухи, тебе очень даже идет.       — Что? — Хайтам даже взгляда на него не поднял, только с некоторым усердием неспешно отставил в сторону белые туфли к своим сапогам.       — Стоять передо мной на коленях.       — Молчал бы. В следующий раз сам до дома тащиться будешь, — строго прорычал секретарь. Дашь палец — всю руку откусит. Кавех никогда не знал меры, не мог научиться тому, когда стоит остановиться, прикусить язык и подумать прежде, чем говорить или делать. Собственно, отсюда и все его проблемы - импульсивность вперемешку с чувствительностью выдают его как чересчур проблемного, как минимум для его соседа Хайтама.       — А-а, ну и ладно, — градостроитель закатил глаза и отпил с горла спиртного, шумно глотнув. Не велика потеря - это ему так только кажется, а сам обязательно свалится в первый же у дороги куст и продрыхнет до самого утра. Не стоит ему так разбрасываться помощью Хайтама, но против зловредности не попрёшь - характер. Свободная рука Кавеха легла на серые волосы соседа, а аккуратные пальцы сжали густые пряди, потянув на себя и вынудив учёного невольно упереться щекою во внутреннюю часть бедра инженера. Удовлетворение мелькнуло в туманном взоре алых очей. Он и сам не ведает, что творит на пьяную голову, даже не понимает, что испытывает на прочность терпение секретаря, последняя нить которого туго натянулась и с треском разорвалась мгновение назад. Кавеху просто хочется повеселиться, ему скучно, ему хочется поддразнить учёного. Но секретарь лишь коротко хмыкнул и, улыбнувшись, склонил голову в сторону, призрачно коснувшись губами чужой лодыжки. Аль-Хайтам, выпивший немного меньше, принял правила этой небольшой затейливой игры с отсутствием трезвости сознания. И пускай архитектор пожалеет, что затеял её. Вот он - рабочий способ на время заткнуть Кавеха. Ответь ему грубостью на наглость, и обязательно начнётся перепалка. А стоило мгновение назад ответить нежностью, неприсущей самому аль-Хайтаму, как градостроитель мгновенно поджал губы, а его щёки залились алой краской румянца, пускай уже и до того багровели от выпитого алкоголя и жара в теле, но теперь горячо стало не только в груди, а и во всем теле. Ноздри инженера втянули контрастный и холодный воздух, и тот моментально вскипел в лёгких, казалось бы, сорвавшись с уст Кавеха почти что паром. Его тело податливо содрогнулось в ответ, но архитектор не подал вида.       — Сдаешься? Возражения окончены? — уголки губ Хайтама дрогнули в едва заметной улыбке.       — И не мечтай, — показательно фыркнул сосед, едва не выпустив из рук бутылку, стоило учёному наново накрыть поцелуем чувствительную кожу. Кавех вжался спиной в стену, упёрся в нее всеми позвонками сквозь тонкую ткань рубашки и запрокинул голову, звучно вздохнув. Какого черта? Неожиданная нежность ломает его больше грубости. Неужели он настолько изголодался по такому Хайтаму? По этому спокойному взгляду без тени злости, по невольной улыбке на лице учёного, по медленным и нежным движениям. Обычно их секс всегда полон грубости, брани и жестокости, но сегодня перед глазами словно дымка ото сна, а тело вовсе не слушается. Что подлили Кавеху в последний бокал, если его так ломит от самой банальной ласки? Он помотал головой и золотые пряди неаккуратно рассыпались по его лицу.       — Мне продолжить? — действующий секретарь ожидающе вскинул брови и устроился поудобнее, явно довольный оцепенением своего соседа. Слова давят своей уверенностью, точно этот вопрос не предполагал какого-либо выбора, создавая лишь его иллюзию, выдразнивая Кавеха отсутствием пути к отступлению, а изучающий взор вскользь рассматривает слегка растерявшегося Кавеха. Стоит признать - это неожиданно, это будоражит, и это явно не может не нравится. Столь естественные и искренние реакции расслабленного алкоголем тела тешат самолюбие Хайтама, дают ему повод продолжить и провести острым кончиком языка поверх влажного следа поцелуя, устремляясь вверх, до самого края темных брюк, ткань которых аккуратные пальцы учёного приподнимают, вздергивают, оголяя ногу Кавеха больше дозволенного. Кави накрыл ладонью свободной руки собственное лицо, отворачиваясь и, сползая вниз по стене, слегка раздвинул ноги чуть шире, плотнее упёрся мягкой ступней в крепкое плечо Хайтама, словно ища опору.       — Что такое? Неужели настолько нравится? — мужчина в последний раз мазнул беглым поцелуем по выпирающей косточке на лодыжке и поднял взгляд изумрудных очей на своего любовника.       — Отвали, — пьяно зашипел в ответ Кавех. — Щекотно.       — Мг-м, конечно, — так он ему и поверил. Стоит только опустить взгляд чуть ниже, к паху, как на глаза тотчас попадается внушительный бугорок, а в тусклом свете не сразу можно разглядеть небольшое влажное пятнышко от обилия смазки на темной ткани. И, словно по сигналу, ощутив пронзительный взгляд Хайтама, Кавех накрыл пах ладонью, безмолвно очерчивая грань дозволенного: «нельзя», хотя, судя по робости движений архитектора, это было скорее «не надо». Во взгляде секретаря заплясали хитрые искорки, пускай лицо не посетила ни одна сопутствующая тому эмоция, но стало ясно - он что-то задумал, и Кавех увидел это сквозь полуприкрытые ресницы, заметно напрягшись, стоило учёному податься вперед. Горячий язык скользнул меж пальцев архитектора, увеличивая слюной влажный след на ткани. Градостроитель тихо проскулил, едва не выпустив из рук бутылку. Первая дельная мысль в его голове - отставить тару в сторону, куда-то на ближайшую тумбу, вторая - попытаться оттянуть Хайтама в сторону от своего паха, ведь тот уже почти до боли сдавила одежда, а жар разлился по всему телу, вынуждая прерывисто задышать.       — Скажи, что тебе не нравится, либо я не остановлюсь, — учёный сказал это тихо, почти шепотом, вновь играясь языком. По крайней мере, Кавех заткнулся. Архитектор поджал губы. Как же хочется огрызнуться, а то и послать куда подальше, вот только язык, как на зло, совсем не слушается, как и всё остальное тело. Единственное, что получилось у Кави - убрать ногу с плеча Хайтама, позволяя ему податься вперед и наконец коснуться поцелуем горьковатых от выпивки губ архитектора.       — Я хочу тебя, — последнее слово сошло на дрожащий стон, когда Кавех ненароком упёрся пахом в чужой.       — Кави, ты пьян, — горячим шепотом обдал уста любовника учёный.       — С каких пор тебя это останавливает?       — И я тоже пьян, — в этом главная загвоздка, такое у них впервые. Обычно аль-Хайтам, крупно выпив, поскорее ложится спать, предварительно поставив графин с водой у кровати и к тому же избавляясь от лишнего стресса и шума - с утра ведь на работу. Но сегодня немного другой случай...       — Подумаешь, — Кавех с улыбкой заправил выбившуюся прядку за ухо соседу и дернул плечом. Как же чертовски сильно он хочет секса. Это видно по взгляду, видно по румянцу, бархатным оттенком укрывающему его лицо, слышно в тоне голоса - он стал чуточку выше и нежнее, трепетнее и ласковее. Хайтам ничего не ответил, только многозначительно промычал и прижался ближе, вжав тело инженера спиной в стену. Он налёг сильнее, заставляя Кавеха испустить судорожный вздох. В ответ теплая ладонь Кавеха легла на чужую шею, а пальцы крепко сжали её.       — Смотри лучше, что ты наделал, рухи, — он вильнул бёдрами, показательно демонстрируя собственное возбуждение, явно ощущающееся твёрдым бугорком, что прошёлся по торсу Хайтама. — Или так хочешь оставить меня неудовлетворённым? Наедине с этой бутылочкой вина? Чтобы я допил её, а потом завалился к тебе в кабинет, расположившись на столешнице, занялся собой? — архитектор хитро прищурился, сдвинул один наушник в сторону так, чтобы прижать горячие губы к уху мужчины:       — И тогда уже я не позволю тебе меня трогать... — острый подбородок мужчины Кави поддел пальцами, — только смотреть. Кавех - самый настоящий чёрт. Сатана. Змей-искуситель. И Хайтам, к тому же подшофе, не может противиться. Разумеется, смотреть на то, как любовник сам себя ублажает, и не иметь возможности вклиниться в процесс - такой итог учёному не прельщает, да и Кави, наверняка, помнёт своей задницей важные бумаги и страницы драгоценных библиотечных книг, подлежащих возврату в виде «пылиночка к пылиночке, страничка к страничке». Эту версию он отметает сразу, подхватывает архитектора на руки и, прижав к себе покрепче, принимает уверенное решение: в спальню. Тот лишь успевает невольно вздохнуть и ловко ухватить бутылку с вином - выветрится же за ночь.       — За меня бы так держался, как за эту бутылку.       — Кто-то ведь должен допить! Кощунство - такое расточительство, — смешливо возмутился Кавех. Хайтам выудил из цепких рук Кавеха бутылку и неаккуратно поставил на прикроватную тумбу, завалив самого инженера на мягкое одеяло:       — Я сам допью, но немного позже, — раздалось шепотом над ухом Кави. Дрожь прошибла тело блондина вместе с зарядом возбуждения, которой молниями расползлось по телу, заставляя прогибаться в спине, а кончики пальцев непривычно покалывать. Кавех стонет от каждого касания к себе, нового бархатного поцелуя и даже того, с какой осторожностью Хайтам расстегивает его рубашку, стараясь фокусировать на пуговицах мутнеющий взгляд. Оказывается, даже без рваной одежды и синяков на теле можно почувствовать себя поистине хорошо. Архитектор запрокидывает голову, нащупывает где-то сверху обеими руками деревянное изголовье кровати и цепляется за него пальцами, невольно подтягиваясь ближе. С его губ срываются вздохи, нежные, такие же, как и поцелуи Хайтама, усеивающие тонкую шею инженера, выпирающие косточки ключиц и грудь.       — Рухи, пожалуйста... — на ресницах у Кавеха почему-то слезинки, и он забывает как дышать от того, как комната начинает плыть перед глазами.       — Что такое, Кави? — Хайтам даже не отрывается от облюбовывания тела своего соседа, забирается аккуратными пальцами под белоснежную ткань, оглаживая рельеф волн выпирающих рёбер. Кавех и подумать не мог, что его тело может быть настолько чувствительным, таким отзывчивым к каждому движению. Он задыхается, бьется в дрожи и не сразу находится в ответе от того, что вынужден долго кусать свои губы, только бы не стонать больше обычного, и не скулить от того, как больно давит грубый шов на ткани штанов прямиком поверх его возбужденного члена. Это становится пыткой, медленно изводящей его, и Кави уже готов поклясться, что еще несколько минут в таком положении, и он кончит прямиком в собственные брюки.       — Гх... Это невозможно... Почему ты такой?       — Какой? — Хайтам невозмутимо вскинул брови и выпрямился, протянув руку к бутылке. На этот вопрос у Кавеха ответа не было. Действительно, его сосед аль-Хайтам - такой же, как и всегда: несносный, невыносимый, упрямый, но сегодня всё же другой. Или же иными стали лишь только его касания? А что до взгляда, что полон теплоты и ласки? Все эти вопросы блекнут, когда яркой вспышкой Кавеха ослепляет очередная волна накатившего возбуждения, а меж ног стало особенно влажно. Он закончил? Или это всего лишь обилие смазки? От частоты и силы пульсации, он не может соображать, разум занят другим: попытками не потеряться в ощущениях, которые сейчас штормят в его теле и бурей бьют по нервным окончаниям, вынуждая змеёй извиваться под Хайтамом от тактильной перегрузки. И инженер даже не замечает, как в руках его любовника оказывается бутылка с тем самым недопитым вином.       — Эй! Кавех вскрикнул и сжал в руках подушку над своей головой, когда вдруг о его грудь контрастом температур ударилась жидкость. Фейерверком кроваво-красных капель разлетевшись во все стороны, вино быстро впиталось в простыню и белоснежную рубашку. Архитектор выгнулся от тушащего его жар холода вина, того, как щекотно по его рёбрам вниз заструились капли напитка. В бутылке не осталось ничего и та оказалась отброшена на край кровати.       — Ты что такое творишь!? Не хотел пить - оставил бы мне! — Кавех возмущённо нахмурил брови, а взор очей-рубинов засверкал явной обидой.       — Обещал ведь, что допью, — хмыкнул Хайтам и, заправив прядь за собственное ухо, провёл языком вдоль крепкой груди соседа, собирая с тонкой кожи остатки вина. Кавех тотчас инстинктивно вцепился пальцами обеих рук в плечи мужчине, ногтями царапнув их, когда ладонь Хайтама легла на пах архитектору, нашла себе место у застёжки, с которой, провозившись отчасти недолго, скользнула уже под ткань одежды, предварительно ее приспустив чуть ниже бёдер. Пальцы учёного сомкнулись кольцом вокруг члена Кавеха, прохладная ладонь прильнула к основанию, скользнув вверх до самой головки: «Кави, ты так намок только от моих поцелуев? Какой же ты неженка...» — сказано шепотом и насмешливо, но без издёвки, только чтобы поддразнить.       — Молчи... — он шумно сглотнул. — Пожалуйста, рухи, заткнись, — едва разборчиво промычал Кавех, склоняя голову, стыдливо пряча за прядями волос лицо и кусая себя за предплечье вскинутой над головою руки... Но даже это не помогло удержать при себе предательский скулёж. Архитектор невольно вильнул бёдрами, пытаясь толкнуться навстречу потеплевшей ладони Хайтама, потерся о неё и больно укусил свои губы, когда учёный ловко принялся играть пальцами с кровотоком, мягкими подушечками надавливая на выпирающие и пульсирующие венки вдоль влажной плоти. Одна, две, три - аль-Хайтам не даст своему соседу так легко кончить, скользнёт бархатным касанием по уздечке и упрётся большим пальцем в самый центр головки, круговым движением размазывая по ней новые капли горячей и вязкой смазки. Следом секретарь обвёл острым кончиком языка ключицы, слизывая алый напиток из ямки меж ними, а после вернулся к груди, стиснув меж мягкими губами контрастно-твёрдую бусину соска. Второе «пожалуйста» полустоном вырвалось из уст Кавеха, но уже с просьбой не останавливаться. Но аль-Хайтам себе на уме, сам решает, когда прекращать и что начинать следом, вдоволь измазав пальцы в чужом предэякуляте, он наконец отстраняется, поудобнее усаживаясь на постели. Чтобы избежать лишних возражений и возмущений со стороны инженера, учёный действует быстро: смело подхватывает обеими руками чужие бёдра и приподнимает их над кроватью так, чтобы излюбленная им задница Кавеха оказалась прямо перед его лицом.       — Расслабься, — тихо прошептал Хайтам и покрепче сжал рукою одно бедро соседа. Указательный палец другой руки, той, что вся измазана в липкой смазке, он упёр чуть ниже языка, медленно вводя в нутро и оттянув мышцы вниз, слегка растягивая те. Кавех ответно с отчаянием заёрзал на месте, сминая под собой одеяла.       — Ты что творишь!? — градостроитель захлебнулся стоном, когда влажный язык активнее коснулся сжавшегося колечка мышц.       — М? — вопросительно протянул мужчина. Рот его занят, но и без слов вполне ясно, что он интересуется причиной такой реакции.       — Эта поза... — Кавех готов провалиться под землю от стыда да так, что его щёки краснеют пуще прежнего: — Прекрати!       — М-м, — а вот этот звук уже чёткий отказ от просьбы. Аль-Хайтам даже слегка мотнул головой и язык его скользнул вглубь нутра своего любовника следом за вторым пальцем, и оба они сперва согнулись, а после разошлись по разные стороны, неспешно растягивая атласные и мягкие стенки. Постепенно ритм увеличивается, и вот уже с хлюпающим звуком пальцы вгоняются до предела, разгоняясь вновь и вновь, бьясь об стенки под новыми углами так, чтобы подготовить Кавеха, да и что греха таить? Чтобы извести тоже. Меж судорожными попытками Кави ухватить ртом воздух, слышится смесь поскуливания и стонов, неразборчивые просьбы перестать, потому что ему стыдно, ему не хочется излиться на свою же грудь от одних только пальцев и языка, но эта поза... Кавех невольно обхватил ногами чужую шею, сжал голову своего любовника меж мягких бёдер и выгнул спину от третьего пальца внутри своей задницы - все они упёрлись в самое чувствительное место, вынудив тянущий возбуждением член Кавеха мелко задрожать.       — Ты ведь не думаешь кончить раньше времени? — аль-Хайтам поднял на него взгляд и причмокнул влажными губами. Он отстранился, замахнулся свободной рукой и ощутимо шлёпнул Кавеха по ягодицам, заставив того негромко выругаться.       — Кончишь, когда я позволю. Иначе я буду трахать тебя так долго и медленно, пока ты не отключишься, понял? То, что я с тобой нежен - не означает, что не жесток, — серьезность в голосе заставила Кавеха порядком притихнуть. Где он растерял всю свою упрямость и гордость в придачу? Наверное, в этой самой позе, от которой поясницу ломит сильнее обычного, а воздуха настолько критически мало, что перед глазами плывёт от мнимого удушья. Все три пальца медленно выскользнули из нутра Кавеха влажными и горячими, а колечко мышц хаотично сжалось. Учёный в последний раз мазнул меж ягодиц языком и больно укусил архитектора за розовеющую следом от шлепка ягодицу. Кавех заметался под ним чуточку активнее - ещё бы, колючий укус, еще и на заднице - не самое удачное место, всё-таки инженеру не шибко хочется отказываться от предложений присесть на всех рабочих встречах ближайшие несколько дней. Кроткие поцелуи вдоль левого бедра - влажные следы от них усеивают тонкую чувствительную кожу, поднимаются вверх до сгиба коленки и касания губ останавливаются под ней, пока сам Хайтам виртуозно орудует чужим телом, вскидывая ноги любовника, выпрямляя те и наслаждаясь сперва болезненным и озлобленным шипением от внеплановой растяжки, а потом неожиданным наслажденным вскриком от новой ласки. Тянущая в мышцах боль приходится удовольствием, что струится теплыми молниями под самой кожей, ощущается слабым покалыванием в бёдрах и мурашками вдоль спины, но все они приходят в одну точку, водоворотом останавливаясь внизу живота, стягивая туда все чувства и изводя всяческим отсутствием возможности кончить. Аль-Хайтам быстро расстегнул собственные брюки, а Кавех, как по команде, с трудом уселся на его бёдра, руками ища опору то позади себя на мягком матрасе, то на широких плечах любовника.       — Садись медленно, но даже не думай останавливаться. Архитектор насупился. Это будет тяжело, даже слишком в таком состоянии, но теперь он хотя бы имеет толику контроля над ситуацией. Золотые пряди красиво, чуточку по-божественному усеивают оголённые плечи, а рубашка давно с них спала, неудобно повиснув на сгибах локтей. Вильнув бёдрами, Кавех настолько аккуратно, насколько получается, насаживается на излюбленный член, сжимается вокруг него, ощущая каждую возбуждённую пульсацию. Шлепок, второй, а от крепких рук на своей заднице Кавех особенно сильно сходит с ума, закатывая глаза под дрожащие светлые ресницы. Властность и собственничество в каждом касании аль-Хайтама сегодня смешены с лаской. Учёный помогает Кавеху, ненарочистым рывком усадив на собственный член до упора. Наконец и с уст секретаря сорвался стон, инакий и отличный от тех, что всегда выкрикивает Кавех. У аль-Хайтама они приглушённые и редкие, тихие, хриплые, быстро растворяющиеся в унисоне вязких шлепков и вскриков Кави - звонких, отражающихся эхом от стен. Архитектор изводит себя, каждый раз стонет до срыва голоса, задыхается в собственных звуках, порою заглушая ими и без того редкие вздохи своего любовника. А вот у аль-Хайтама чуткий слух, и когда ему надоедает звучность вскриков соседа, он привычно ищет способ его заткнуть: поцелуем или крепкой душащей хваткой на шее - уже не так важно, что придётся к случаю. Сегодня - поцелуй, рваный и глубокий, тот, в котором теряется даже действующий секретарь, невольно начиная слушаться просьб Кавеха: «Глубже, да-а, да, пожалуйста, вот так» — мужчина насаживается на твердеющий еще сильнее член. Он опускается даже до мольбы, когда дело касается секса - инженера и вправду не узнать: дрожащее тело, яркий румянец, заплаканные очи, попытки связать хотя бы несколько слов воедино и сучье поведение - смесь беспрекословной исполнительности с наглостью, безумный коктейль чувств и эмоций, когда Кави может просить и умолять, а через мгновение проклинать, твердя, как сильно, как же крепко он ненавидит Хайтама, продолжая с пущим энтузиазмом насаживаться задницей на его член.       — Кави, — с губ ненароком сорвалось любимое имя. Оно вывело мужчину из забвения, заставило вздрогнуть и вспомнить, что нужно дышать. Вдох. И из-под густых влажных ресниц на него устремился вопросительный, помутневший взгляд.       — Мне нужно тебе признаться.       — Нашел время, — проскулил инженер, изгибая ноющую от толчков спину.       — Я хочу сделать тебя своим, — ладони мужчины скользнули вниз и крепко сжали талию соседа.       — Разве ты сейчас это не делаешь? — раздражённо и гортанно прорычал Кавех, цепляясь за чужие плечи и закатывая глаза от наслаждения. Следом его голос сошёл на тихий полустон:       — Я и так твой... — почему-то эта фраза заставляет что-то щекотно и приятно сжаться в груди. Аль-Хайтам резко и неожиданно остановился, стараясь отдышаться - это он делал шумно и прерывисто. Зачесав пальцами собственные волосы назад, он решил сменить позицию. Именно так Кавех оказался лежащим на боку, а позади него учёный, взявший своего любовника под коленку и разведя его ноги так, чтобы было удобнее.       — Иначе, — очередной глубокий толчок и бешено бьющееся сердце. Хайтам не может поверить, что делает это, что говорит прямо сейчас:       — Своим, и ничьим больше. Будь моим. Навсегда, — учёный на мгновение запнулся и судорожно выдохнул от того, как вокруг его члена вдруг сжался Кавех. Секретарь уложил ладонь на низ чужого живота и вжал её в бледную кожу, с трудом толкнувшись в самую глубь тугой задницы под нужным углом так, чтобы ощутить себя внутри Кавеха. Одна только мысль в помутневшем от возбуждения и алкоголя разуме о том, что архитектор будет принадлежать ему будоражит и вынуждает забыть, как дышать.       — Кави... Блять, Кавех готов излиться уже только от того, каким голосом зовёт его Хайтам.       — Ты выйдешь за меня? — за вопросом следует поцелуй в шею, влажный и собственнический, такой, после которого обязательно вспыхнет алая пульсирующая отметина. Предложение руки и сердца во время секса? Серьезно?       — Мх-м, — неразборчиво заскулил в ответ архитектор, выгибаясь в спине, задрожал всем телом. Он и сам не понял, на какой вопрос толком ответил пока вокруг его безымянного пальца не обернулась крепкой хваткой тонкая зеленая лиана с красивым блестящим ромбом посередине. Кольцо. Вернее, его имитация, однако... Кавех опускает на него взгляд и не может удержать невольную улыбку. Его мечта сбылась во время секса? Это то, чего он не ожидал, но чему безумно рад. Теплотой в груди разливается приятное чувство. Он серьезно ощущает себя самым счастливым человеком, пока аль-Хайтам клянётся ему в любви и трахает сзади. Как всё-таки Кавеху мало нужно для счастья, чтобы ком в горле сжался где-то в районе кадыка, а ресницы вновь намокли от слёз. Утром он мало что вспомнит, да и учёный, скорее всего, тоже, но сейчас они счастливы, наверное, больше всех. Это ли не главное?       — И если теперь ты мой супруг, то я могу...       — Да, рухи, внутрь, пожалуйста, — Кавех перебил его, собственной изнеможённой просьбой ответив хриплым голосом на незаконченный вопрос. Они сплели пальцы. Впервые, за столько времени, крепким замком, прильнув ладонь к ладони - теперь это почувствовалось немного иначе - по-особенному, а их близость - неестественно интимной. Толчки стали прерывистыми, и ритм сбился вместе с дыханием. Их стоны в унисон - казалось бы, отдельный вид искусства, когда Кавех, забыв о всяческом стеснении, выкрикивает любимое имя, помогая самостоятельными движениями бёдер, аль-Хайтам старается заглушать собственные в ласках, усеивая тонкую шею Кавеха несчитанным количеством поцелуев и следов от укусов. Но даже так продолжает протяжно мычать от того, как резко Кавех становится узким, до чего непривычно тугим, как крепко от сжимает собою член, словно отказываясь выпускать его из себя. Вдруг секретарь резко замер, а Кави выгнулся в его крепких объятиях, вытягиваясь в струнку и кусая губы, он блаженно крутит бёдрами и даже на несколько мгновений перестаёт дышать, наслаждаясь тем, как горячее семя наполняет его нутро, занимает доселе мучившую его пустоту и делает от себя зависимым. Кажется, теперь Кавех ни за что в жизни не прикажет аль-Хайтаму «заканчивать куда угодно, только не внутрь».       — Теперь ты мой, — ласково шепчет учёный, беря чужую ладонь в свою, покрепче, ласково оглаживает ее большим пальцем и целует поверх «кольца», которое медленно исчезает, оставляя после себя лишь алый след на коже, коий вряд ли сойдет в ближайшее время. Слишком спонтанно, но оттого приятнее. Немного позже они обязательно найдут достойные обручальные кольца, а может быть, даже закажут (только бы не у Дори), - а сейчас пускай всё, что останется в память Кавеху - чистосердечное признание Хайтама и темный след на коже у самого основания безымянного пальца. Кавеху желанно ответить, он пытается открыть рот и даже что-то сказать, но пересохшие губы и отдышка мешают выдавить и слово, только лишь устало упасть в одеяла.       — Я люблю тебя, Кави, — огромная редкость, которую далеко не всегда можно услышать от немногословного аль-Хайтама, но сегодня особенная ночь, к тому же, Кавех, по всей видимости, уже отключился от усталости и количества выпитого вина, так что теперь ничто не мешает учёному ласково накрыть поцелуем сухие губы своего, теперь уже, супруга.