Осень ворует чужие работы и пишет по ним ангст

— Тебе чего? — спрашивает Джордж, торжественно протирая их единственный стеклянный бокал, который, по старинной традиции, отдается только самому лучшему, самому избранному из гонщиков. Вилбур ежится на ветру, — Чай, колу, спрайт? Никакого алкоголя, пока я вижу у тебя в руках шлем. Вилбур держится на двух ногах, и это, пока, уже неплохо. Все здесь ему знакомо до одури: парусина палатки, хлопающая на ветру, стол, покрытый поочередно белой краской и лаком (оба облезшие), кулер (по теориям, краденный) и его пластиковые стаканчики: нужно взять стаканчик, если хочешь, чтобы тебе налили. Вилбур стоит со стаканчиком, зажимает свой шлем под мышкой и пытается собрать свои мысли в кучу. Он точно не хочет спрайт. Спрайт на вкус как смотреть на него сбоку трасы, дожидаясь своей очереди, стрелять в него глазами, как молниями; можно даже двумя пальцами указать сначала на свои глаза, а потом на его, и никто не осудит. Чай на вкус как «господи, и что не так с твоим костюмом? Возьми мою куртку, не позорься, вижу, что ты весь дрожишь». Кола на вкус как он. Вилбур не знает, почему держит в руках шлем. Он ведь даже не планировал садиться в машину сегодня. — Мне воду, пожалуйста. — Тебя давно не было. — замечает Джордж, встряхивая бутылку воды по какой-то причине, — Больше месяца пропадал. Вилбур пожимает плечами. — Дела. — неопределенно отвечает он, засунув руки в карманы. Разговор дальше не идёт, и Вилбур, разворачиваясь, выходит из шатра. Он и Джордж никогда не были особенно близки. Вилбур отхлебывает из пластикового стаканчика. Вода в нем кошмарно невкусная, и Вилбур жует край стаканчика, чтобы пластиком перебить этот тяжелый, будто песчаный привкус. Сердце бьется у него под горлом, ребра в тиски зажимает тревожность. Да где же он? — Вилбур! — к нему подбегает Томми. Ему недавно исполнилось восемнадцать, и Дрим, на правах организатора, наконец-то дал ему официальное разрешение участвовать в гонках. Он всё ещё больше проигрывал, а Джордж и Карл всё ещё активно хватались за сердце, когда он делал слишком резкий поворот, но это не сбивало боевого духа упорного Томми. По крайней мере, так было раньше. Хрен знает, что у них происходит сейчас. Томми улыбается во все тридцать два. — Я рад, что ты приехал. Томми — один из редких людей, кто имеет представление (ложное, Вилбур ему соврал), почему Вилбур отсутствовал на полигоне, и это хорошо, потому что Томми не задает тупых вопросов. Вилбур прячет ладони в карманы пальто и спрашивает будто бы просто так: — А Шлатт… здесь сегодня? — Ага, он здесь. — кивает Томми совершенно без понятия, как сильно он вот-вот разобьёт своему другу сердце, — Он теперь с бойфрендом. Его зовут Квакити, и… О господи. О господи боже мой нет. Вилбур думает, что его вот-вот стошнит. Прямо этой несчастной отвратительной водой. — Ты норм? — спрашивает Томми с тем беспокойством, на которое способен его незамутненный тяготами ум, — Ты выпил? Мужик? Вилбур вцепляется в плечо Томми так, что тот шипит от боли и дергает плечом, пытаясь ослабить хватку. — Покажи мне Квакити. — шёпотом (будто это что-то, что надо скрывать) просит Вилбур. — Ладно, ладно, уймись. — ворчит Томми недовольно, — Там нечего показывать: он мелочь, стоит на старте с флагами. Шлатт его притащил. Он норм, но я не знаю, что тебе… — Спасибо. — быстро шепчет Вилбур, а потом быстрым шагом направляется к трассе, не давая Томми вставить ни слова. Конечно, он видит Квакити сразу же. Квакити стоит на обочине, запихнув руки в карманы джинс, и он ни капельки, вот совсем не похож на Вилбура. Как будто каждую его черту взяли и выкрутили на противоположную. В нём нет ничего от того идеала, который Вилбуру когда-то рисовал Шлатт: ничего от красивого задрота в тонком свитере, который в двери едва протискивается, ничего от пушистых кудрей, от круглых очков, чахлой бледности, музыкальных пальцев — ничего, ничего, ничего. Квакити темноволосый и темноглазый, его волосы, прямые и блестящие, топорщатся вокруг его лица. Он маленький и немного круглый; он похож на человека, который дарит отличные объятия, и на которого не нужно жаловаться, что тебя колют его кости, если он вдруг решит усадить себя на твои колени. В Квакити нет ничего, что позволило бы Вилбуру думать, что Шлатт ещё не отошёл от него, что он всё ещё ищет его себе в новых лицах и в новых телах, что у него действительно есть типаж, что Вилбур ему хоть как-то подходит или хоть когда-то подходил. Квакити заставляет его потерять надежду окончательно. У них с Квакити общего только, наверное, шапка. Может, Шлатту нравятся парни в шапках? Господи, какая глупость. Внезапно Вилбур начинает злиться на себя. В конце концов, действительно, какая, сука, глупость! Чего он добьется, если будет стоять здесь и пиздострадать? Он должен подойти, презентовать себя и познакомиться с новым членом их и без того небольшой команды уличных гонщиков. Может, даже ближе, чем познакомиться; в конце концов, что, Шлатт разве заслуживает такого замечательного и милого партнера? Черта с два. Вилбур не будет сидеть на месте и ссаться. Конечно не будет. Как бы ему ни хотелось. Иначе его точно вырвет. Но у него была ещё одна идея, всплывшая из памяти, которую он сам от себя скрывал, от которой он стыдливо отворачивался, притворяясь, что «она не со мной». Потому что не так должен думать человек, успешно справившийся с разрывом. Вилбур всегда знал, что ревность для Шлатта — один из самых сильных катализаторов, заставляющих его забыть о манерах и приличиях, и обо всём на свете; он почти наливался кровью, когда ревновал. В тот момент, когда их отношения уже понемногу начали распадаться, в дни, когда Вилбуру казалось, что они только и делают, что ругаются, он мог уложить волосы, подвести глаза и утащить Шлатта в клуб, где он мог пофлиртовать с каким-нибудь подвыпившим качком, глядящим ему в вырез очень открытой очень блестящей майки с абсолютной наивностью, и быть уверенным в том, что Шлатт абсолютно забудет о том, о чём они ссорились, а ещё о том, что до утра они не заснут точно. Такие ночи были одной из тысячи вещей, о которых он больше всего скучал — Шлатт, прижимающий его к себе жадно и почти властно, втрахивающий его в матрас, оставляющий его без единой связной мысли в голове, и обнимающий его крепко-крепко, когда он засыпает — этот Шлатт заставлял его поверить в то, что может, они ещё во всём разберутся и выправятся, и всё у них будет хорошо. Не срослось. Проблема в том, что сейчас флиртовать ему совсем не хочется. Нарядиться, замазать синяки под глазами, усесться в клубе и разрешить симпатичному парню купить себе коктейль, или симпатичной девушке спросить откуда взялась его кожанка — отличный способ провести вечер. Но сейчас он в грязных джинсах и в грязной майке, и волосы у него грязные и свалявшиеся, и он держит в руках свой шлем и не чувствует себя симпатичным, или сексуальным, или живым. Но он просто обязан сделать хоть что-то. Поэтому — «заткнись и улыбайся». Погнали. — Приветик! — он пробирается к Квакити и машет ему ладонью, — На шкале от одного до десяти, насколько ты открыт к знакомству? — О, здорово! — Квакити немного сбит с толку, но в целом держится молодцом, — Да, конечно, я не против. Десятка. — у него очень милый акцент, который Вилбур не может разместить у себя в голове; а ещё Вилбуру хочется ударить себя по лбу, чтобы его акцент, громкий и очевидно британский, съежился и уполз, и больше никогда не выползал. Шлатт говорил, что ему нравится его акцент. — Приятно слышать. Я Вилбур. — Вилбур буквально сияет своей улыбкой. Все его немногочисленные силы уходят на то, чтобы не смотреть на Шлатта, который прямо здесь, в одном шаге; Вилбур мог бы задеть его рукой, если будет жестикулировать слишком сильно. Со Шлаттом Вилбур иногда жестикулировал слишком сильно, и тогда… — Квакити. — Ого! — Вилбур преувеличенно комично восхищен, — Тот самый Квакити! Много слышал про тебя. — Надеюсь, только хорошее? — И что мне будет за такую конфиденциальную информацию? — заигрывает Вилбур предсказуемо в ответ на предсказуемый ответ. Он закидывает удочку — ответит ли он? Сможет ли он его поддержать? — Посмотрим. — говорит Квакити кратко, но всё ещё улыбаясь. Это расслабленная и самодовольная улыбка — парню, похоже, всерьез нравится, когда с ним флируют, — Всё-таки я тут с парнем. Он указывает на Шлатта: Вилбур переводит взгляд, чтобы не выглядеть подозрительно, но тут же отворачивается, чтобы не успел сфокусироваться взгляд. Из того, что он успевает уловить, Шлатт выглядит показательно отвернувшимся, его руки сложены на груди, но он подслушивает так очевидно, как всегда подслушивает Шлатт. В целом, всё идёт как нельзя лучше. Если бы только сердце Вилбура ненадолго перестало так болеть. — То есть вот это, — Вилбур делает самое невпечатленное лицо, которое может, — это всё, что стоит между мной и тобой? — А что будет мне за такую конфиденциальную информацию? — кивает ему Квакити. Невероятно. Вилбур почти оживлен. — Всё, что захочешь. — щедро предлагает он. Квакити двигается ближе. — Например? Вилбур заставляет себя сфокусироваться. Это должно быть хорошо. Краем глаза он видит Шлатта, который всем своим видом показывает, что подслушивает. Мог бы еще один глаз закрыть и кружку приложить к уху, чтобы было еще очевиднее. — Например, я мог бы дать тебе купон в очень хороший сексшоп, который я знаю. — говорит Вилбур как будто бы просто так, с полуулыбкой хитрой, но не пошлой, — Не подумай ничего, от знающего человека к знающему человеку. Чтобы ты мог купить себе дилдо адекватного размера и, ну знаешь, наконец хоть что-то почувствовать. Реакция на лице Шлатта для Вилбура упоительна. Он напуган, поражен, смущен, с ужасе и в ярости — все вместе и по порядку, как палитра цветов, разложенная веером, и всё — из-за такой безобидной шутки! Вилбур не может не улыбнуться. — Что за хрень ты только что сказал? — встревает Шлатт. Вилбур заставляет себя повернуться. «Иначе будет нереалистично» — успокаивает он сам себя. Вместо того, чтобы смотреть на Шлатта, он смотрит сквозь Шлатта: разглядывает его размытый лоб. Смотрит на знакомые морщинки. Ничего особенного. — Я сказал «адекватного размера». — тон всё равно выходит жестковатым, не для шутки, — Чтобы не пригодилось ждать сигнала, что он «уже вошел». Краем глаза Вилбур видит, что Квакити хихикает в кулачок. Просто идеально. Не может быть лучше. Десять из десяти. — Или вот ещё: — он снова обращает своё полное внимание на Квакити, хотя Шлатту, очевидно, есть много ещё что сказать, — я бы сводил тебя в ресторан. В нормальный, хороший, качественный ресторан, где картофельное пюре укладывают в завитушку и поджаривают сверху, чтобы у него появилась корочка. Очень приятно ходить в ресторан, когда его выбор не зависит от человека, который не хочет ничего, кроме жареной курицы, каждый божий день. Я могу оценить искусство. — И это я, что ли, искусство? — переспрашивает Квакити, весьма польщённый. Вилбур кивает: — С языка снял. Квакити явно ждёт продолжения. Вилбур передыхает, пытаясь понять, как бы ещё подкатить. — И, кстати, мне очень нравится твоя куртка. Где купил? — ожидающий привычного «секонд-хенд, без этикетки» Вилбур чуть не откладывает свой план куда подальше, когда Квакити уверенно выпаливает: — Зара. — Зара! — говорит Вилбур недрогнувшим голосом (недюжинное мужество требуется ему для такой реакции), — Круто! И, скажу честно, она просто замечательно на тебе сидит. Серьёзно, я буквально не могу перестать смотреть на тебя. Надеюсь, ты не против, что я так говорю? — Я не против, чтобы ты говорил даже больше, чем это. О боже, боже мой, это работает. Давай, Вилбур, давай, ещё немного! У тебя так хорошо получается! — Я не думаю, что у меня хватит на тебя слов. — говорит Вилбур, вытягивая из памяти все стихи, которые он писал и читал, а еще все цитаты из грустных групп на Фейсбуке, — Но ты невероятно красивый. Если бы мы были в средневековье, за твое сердце бы уже давно сражались на мечах. Или на шпагах. Или на тех длинных палках, которыми рыцари сбрасывают друг друга с коней, немного похожих на леденцы. Ты знаешь, о чем я говорю. Квакити смеется над его глупой шуткой, и Вилбуру хочется пожать ему руку за то, как хорошо он кооперирует. Судя по периферическому зрению, Шлатт уже на грани сорваться. — И что, ты первый в очереди сразиться? — спрашивает Квакити хитро. Вилбур даже не раздумывает. — Да. Да, абсолютно, я готов положить на тебя жизнь. — «всё равно мне её некуда девать» — вот то, что Вилбур недоговаривает. И, наконец-то, Шлатт срывается: — Это что ещё за хуйня! Вилбур никогда не был на другой стороне его ревности, но ему чертовски интересно, что будет теперь. Делая вид, что совсем не обращает на него внимания, Вилбур наклоняется к Квакити и громко шепчет: — Шлатт возмущён, потому что он боится, что лошадь не выдержала бы его веса. — Я правильно понимаю, что ты тянешь свои ручищи к моему парню? — перебивает его Шлатт ещё громче. И на этот раз у Вилбура нет другого выбора, кроме как отвечать. — О да. — говорит Вилбур, не до конца осознавая, что говорит, — Конечно тяну. Глаза Шлатта сужаются. — Значит так. Ты. Я. Гонка. Сейчас. — На что? — На него. На ночь. — Чего-о? — возмущается Квакити где-то на фоне, где-то далеко, но Вилбур признается, что он сам немного шокирован. Шлатт снимает с Вилбура свой взгляд и Вилбуру кажется, что его ноги дрожат так, словно он только что держал огромный вес. Как синий кит, тысячью тысяч тон. После этого Шлатт улыбается в сторону Квакити. — Да ладно тебе, Квакити, ты же хотел, чтобы за тебя сразились! Ты обожаешь подобную херню. Просто скажи «нет», скажи, что это не раздует твое эго, и я тут же отменю гонку. Вилбуру кажется, что, наверное, он сам сейчас отменит гонку. Он забыл, какого это — когда Шлатт знает тебя, действительно знает тебя, как это ощущается: как луч самого милосердного на свете софита; и сейчас он с горечью чувствует, впервые в своей жизни, какого это — когда этот луч направлен не на него. — Валяйте. — соглашается Квакити смущенно, улыбаясь от уха до уха, и Вилбуру хочется удавиться, — Пойду схожу за флажками. Как только Квакити делает два шага от их… ситуации, Шлатт наконец поворачивается к Вилбуру, сверкая злобной улыбкой. И, получается, такая его улыбка в самом деле может ранить, когда его глаза пустые — такие, как сейчас. — Тебе крышка, хуйлуша. — говорит он. «По крайней мере, он не целовал Квакити при мне. — думает Вилбур, — Спасибо и на этом». — У меня есть имя! — Вилбур даже не знает, пытался ли он пошутить. Выходит как отчаянный крик о помощи, совсем на шутку не похожий. — Да. Я знаю. — говорит Шлатт равнодушно, и потом больше ничего не говорит. Потом он отворачивается и уходит, оставляя Вилбура у трассы совсем одного. Был ли у тебя когда-нибудь соперник, такой хороший, что только увидев, как он двигается, ты понял: ого. Был ли у тебя соперник, которого ты сначала не мог обыграть, потом — смог обыграть, но никогда — полностью? Был ли у тебя соперник, который поливал тебя такими отборными, чёткими подъебками, бьющими в самое сердце, который уважал тебя искренне и открыто, который, даже когда ты обыгрывал его, когда вырывал у него из-под носа эту тысячную секунды, снимая шлем, позволял себе довольную усмешку, которую знал, что ты поймаешь, потому что он действительно, в самом деле гордился тобой. И как ты собрал свои яйца в кулак (с настойчивой поддержки этого самого соперника) и продвинулся на уровень повыше, на городской, просто ради интереса, просто чтобы попробовать; где камеры сверкают, и палатка крепче, и всё ещё не продают алкоголь. И как ты тренировался для этого, и как ты выучил трасу, и выжал газ, и выиграл — а потом, сидя, как тупой олененок, с сердцем, бьющимся в твоих ушах, едва смог услышать своё имя сквозь этот сердечный гул. И как первое, что ты сделал, когда выиграл, было не интервью и даже не душ — ты вылез из своей машины, и нашел его в рядах, и добежал до него быстрее, чем ты когда-либо бежал. И ты стиснул его в руках, прижал его к себе, повторяя «мы выиграли, Шлатт, мы выиграли», хотя до этого вы никогда не обнимались; и как потом ты поцеловал его, и ты был мокрый от пота, соленый и отвратительный, и ты целовал и целовал его, потому что не мог остановиться, не мог надышаться им; как он целовал тебя в ответ. И как после этого вы начали встречаться, потому что, в самом деле, почему бы вам не начать? Ты не стал двигаться на уровень повыше, хотя тебя звали; ты вообще, если честно, почти перестал гонять, исключая редкие соревнования по дружеской просьбе, и он перестал тоже. После того, как совместная гонка перестала быть единственным способом войти с ним в близкий контакт, она точно потеряла для вас интерес; а знание того, что вам придется садиться по разным машинам, а для этого тебе придется отпустить его руку, отбивало желание «погонять» окончательно. Вы одевались потеплее, и вставали в жиденькую толпу, и поддерживали своих друзей. И держались за руки, всё ещё держались, потому что в толпе не видно, кто хватается за кого. Вы притворялись, что никто не знал, хотя, наверняка, все знали. Ты был открытым геем, он, каким-то образом, был ещё более открытым геем, хотя никогда толком не выходил из шкафа. Никто не сплетничал: у вас не принято было сплетничать. Ты мог перехватить его руку покрепче, и, хихикая, утянуть его подальше, за кирпичную стену, и все бы активно притворялись глухими и слепыми на период этой громкой и шумной перебежки. Это всё было так глупо, так глупо, и так бесценно. И ты был счастлив. Вилбур был счастлив. Вилбур не знает, что ему делать теперь. Он переживал разрыв так же, как все нормальные люди — просто ужасно. Он не выходил из дома, плакал, почти не прерываясь, не отвечал на звонки и сообщения и отказывался слушать логику, которая говорила ему «Вилбур, ты знаешь причины, к этому все давно шло, и вам действительно будет лучше друг без друга». Потому что не было ему лучше. Ему было в высшей степени хуёво и больно. Он чувствовал себя чужим в своем доме, квартира казалась ему холодной и пустой, и молчащей, все время молчащей; когда на улицы опускалась темнота и он понимал, что прошел еще один день, его тело просто разрывалось от неудержимых рыданий. В какой-то момент он решился принять один звонок с работы, и ему сказали, что он уволен. Это было кошмарно. Он думал, что он умрёт. Но в какой-то момент Вилбур перестал плакать. После этого он провёл несколько недель или месяцев (чёрт его знает) в неподвижной апатии. Ему повезло, что он всегда сохранял деньги на черный день, и, тогда ему казалось, в мире не было дня чернее, чем сейчас. Он заказывал еду на дом, ел всё сладкое, что мог съесть, старался не трезветь, и просматривал репертуар сайтов с пиратскими фильмами. Однажды он хотел посмотреть романтическую комедию, потому что доверился клише — он перестал доверять клише, как только сцена поцелуя вывела его на полчаса сухих, кашляющих рыданий; и он перестал смотреть романтические комедии. В определенный день он почувствовал скуку. Он, возможно, должен был быть счастлив из-за этого, но в момент скуки у него осталось так мало живых эмоций — он чувствовал себя тихим пепелищем, и ему казалось, что он не говорил так давно, что у него отвалится язык, если он вдруг попробует заговорить. Поэтому он решил попробовать говорить «спасибо» кассирам и доставщикам еды. Здороваться с Сири. Маленькие шаги. После чего он решил поехать на гонки. Он не смог бы объяснить этот шаг даже самому себе и даже если бы к нему приставили пистолет, но он собрался, вытащил свой пыльный шлем, надел свои подходящие штаны (не слишком широкие, не слишком узкие, точно не джинсы) и поехал. Возможно, это последнее, что помнил его мозг, перед чертой затяжных безудержных рыданий и перед Шлаттом — гонки. Поэтому Вилбур поехал на гонки. И, вот, видимо, поэтому теперь он будет гонять. Впервые за пол-года. Ему казалось, что его тело не помнит и не вспомнит ничего. Голова рисовала ему ужасающие картины, где он путает педали тормоза и газа, где он крутит руль в другую сторону, где он не справляется с управлением и летит в кювет вместе с машиной, где и он, и машина, успешно превращаются в металлолом. Но потом он надел шлем, провернул ключ зажигания, посмотрел на Шлатта, перестал смотреть на Шлатта, перевел рычаг управления и почувствовал, как машина оживает в его руках. — Три! — скомандовал Квакити, с флагами в руках и заинтересованными глазами, порозовевший от гордости, которая заставляла Вилбура злиться на него и на Шлатта, но в первую очередь — на себя, за то, что он выдумал такую глупость, — Два! — Вилбур постарался перестать злиться. Он сосредоточился на трасе и на дороге. Если он проиграет, это будет хуже, чем перепутать педали. Это будет хуже, чем опозориться. Это будет хуже, чем если бы все знали. Можно сразу отправляться в кювет. — Один! Они выжимают педаль газа одновременно, вместе с движением флага, вместе с голосом Квакити, вместе, вместе, вместе. И Вилбур, как и тогда, чувствует невидимую нить, соединяющую их; их тщательно скоординированные движения, точно они репетировали вместе попадать в эту самую первую долю секунды. Точно эта нить всегда была здесь, точно она никуда не уходила, как бы Вилбур не старался порвать её, перетереть её, перекусить её зубами. Только в этот раз Вилбур сомневается, чувствует ли эту нить Шлатт. Гонки чем-то похожи на танец. Ты и машина становитесь одним целым, она — точно продолжение твоих рук и ног; в дальше вы танцуете вместе, влившись друг в друга, настороженные и напряженные, на запредельных скоростях, готовые подхватить, поймать друг друга в любой момент. Но есть в уличных гонках кое-что ещё, кое-что важное, после поддержки, и профессионализма, и танца — у Шлатта всё это есть. Шлатт хороший гонщик, чертовски хороший гонщик, но ему есть, зачем бояться за свою жизнь, а Вилбуру — уже нет. И Вилбур приходит первым. Он знает это, он чувствует эту долю секунды, чувствует, как слегка перекашивается их нить. Он не сомневается в этом, когда тормозят они оба, и когда останавливаются насовсем. Вилбур сидит на месте, пока Шлатт выкарабкивается из своей машины и бежит к Квакити, стоящему на финише, чтобы разбираться и выяснять. Судя по всему, разборки и выяснения не приводят к желаемому результату: секунду от секунды Шлатт становится всё недовольнее и всё злей. Наконец, Вилбур собирается с силами, чтобы выбраться из своей машины тоже. Как только он снимает шлем, ветер собирает его волосы в кучу и швыряет ему их в лицо. Ему абсолютно отвратительно и абсолютно никак. Он подходит к ним ближе. Шлатт всё ещё кричит. Не глядя на Шлатта, он протягивает Квакити ладонь. — Если позволишь. — говорит он. Квакити не выглядит счастливым от такого результата, но он не отказывается: сжимает руку Вилбура в своей. Квакити наверняка дарит отличные объятия, а ещё у него нормальной температуры руки. Вилбуру хочется закричать. Он начинает идти, и сам не знает, куда несут его ноги. Но ноги почему-то приносят его туда, куда не должны, за кирпичную стену, где Вилбур наконец отпускает руку Квакити. Квакити кажется напряжённым: в конце концов, он никогда не был у кирпичной стены, и может, он думает, что Вилбур какой-нибудь маньяк. Или, может, Шлатт водил его за кирпичную стену; может, Квакити знает, что делают у кирпичной стены, потому что он делал то же самое со Шлаттом. Может быть, для Шлатта, эта стена — это просто уединенное место, в которое можно водить того, кого хочешь, или, может, Шлатт любит Квакити достаточно, чтобы его сюда привести. — Он просто… — лепечет Вилбур, отчаянный, оправдывающийся и дрожащий, потому что все тело внезапно и беспощадно предает его, — такой уебок, и… — после чего его голос срывается, и Вилбур начинает плакать. И это не парочка всхлипов и не слезинка, промелькнувшая в уголке его глаза и блестящей линией сбежавшая по его щеке. Вилбур плачет, ревёт и воет — по всему, что у него было, по всему, что у Квакити есть, по всему, что у него больше нет, что он потерял, навсегда, навсегда, навсегда. Он чувствует себя игрушкой. Но не той, которой, как любят говорить поэты, «поиграли и выбросили в грязь» — вовсе нет. Вы видели, как выглядят нетронутые игрушки в грязи? Они держатся молодцом; всего одной или двух стирок хватит, чтобы они вернулись к своему прежнему состоянию и снова радовали хозяев. Одной или двух стирок! Даже нитку с иголкой доставать не надо. Вы видели когда-нибудь игрушки, которым много-много лет? Которые прошли со своим хозяином через огонь и воду, которые, с разрешения и вопреки запретам, пронесли, протащили на руках по всему миру маленького человечка. Которые целовали на ночь, которыми стирали слезы, которые бесстрашно отбирали у заигравшейся собаки. В которых — воспоминания, в которых — вся человеческая жизнь, рука об руку с давно уже не пушистым зверьком. Они свалявшиеся и тощие, полысевшие местами, местами ободранные, в дырках и заплатках, сквозь которые глядят остатки свалявшегося наполнителя. В стершейся ткани, прозрачной от любви. Игрушка в таком состоянии будет мила только своему хозяину, который, не снимая розовых очков, видит в ней свое счастье. Но что потом? Вилбур не знает, что потом. Что теперь, когда не будет этих взглядов, этого огня; зачем ему победа, когда ей радуется он один, зачем ему проигрыш, когда победитель не удостоит его даже взглядом? Зачем ему гонки, если он потеряет то, зачем он приходил сюда основную часть своего времени; если он уже потерял Шлатта? Последние несколько недель он пытался вспомнить, зачем он вообще приходил сюда, когда он и Шлатт ещё не были знакомы. Чтобы побеждать? Но теперь, когда Шлатт, наверняка, даже соревноваться с ним не захочет, как ему победить теперь? И есть ли вообще теперь для него победа? Вилбур думает, что его никогда не любили так сильно, и больше никогда так сильно не полюбят. И как он хочет рассказать всё это Квакити — может, чтобы сказать ему «не надо», может, чтобы сказать ему «наслаждайся, пока можешь», может, чтобы сказать ему «сука, убери руки от моего Шлатта; пожалуйста, не трогай моего Шлатта; который, наверное, в общем-то никогда не был моим». И как он убил бы себя, если бы Шлатт услышал хотя бы часть того, что он хотел бы ему сказать. Потому что это жалко, и это глупо, и Шлатт бы, что хуже, наверное, даже не рассмеялся — только изогнул бы губы в этой пустой, жалостливой улыбке, которая гаже, чем насмешка, больнее, чем пощечина. Которая хуже всего. Вилбур сидит у стены, прижав руки к лицу — скорее, чтобы попытаться обнять себя, чем чтобы сдержаться или прикрыться, — и не может перестать плакать. Квакити что-то бормочет на фоне: что-то про «тише», что-то про «все в порядке», но Вилбур не хочет это слышать; точнее, хочет, но не от него. Он хочет, как раньше, он хочет, как было, он не хочет двигаться дальше. Но он заставляет себя. Он не знает, что он будет делать, если перестанет себя заставлять. Он думал, что если продавит себя дальше, он сможет; но он не может. Он сам рассыпается в собственных руках. А потом Вилбур слышит шаги. Вокруг кирпичной стены — щебень, и он очень узнаваемо хрустит. Вилбур отнимает руки от лица, чтобы посмотреть, кто пожаловал, всё ещё сотрясаясь от рыданий; а потом неизвестный человек заходит за угол и оказывается Шлаттом. О нет, вот сейчас, сейчас будет худшая часть. Шлатт оглядывает их обоих с недоверием. Вилбур старается побыстрее стереть все отвратительные слезы со своего лица. — Я думал, ты отсосал ему. — говорит Шлатт серьёзно, и Вилбур превращает в кашель заученный смешок. Он всегда смеялся над шутками, над которыми Шлатт не думал, что кто-то посмеётся; Шлатт всегда выглядел таким благодарным и удивленным (но теперь ему, конечно, не стоит смеяться), — Что у вас происходит? Квакити открывает рот и Вилбур уверен, что ему пиздец. — Вилбур… Типа, признался мне в любви. Сказал, что полюбил меня с первого взгляда, и хочет сбежать вместе со мной подальше от тебя. — Вилбур старается дышать, но теперь ему кажется, что он вот-вот опять заплачет. Знает ли Квакити, как много эти слова значат для него? Знает ли Квакити, что это то, что обещал ему Шлатт — сбежать, — и понаслышке ли он знает, или ему Шлатт это обещал тоже? Или это для Шлатта тоже мелочь? — Я ему отказал. И теперь вот, сидим. — Квакити пожимает плечами так, словно врать для него — обычное дело, — Я его утешаю. Знает ли Шлатт, что это ложь? Догадывается ли? Ну, даже если он догадывается, сейчас он явно не может ничего им сделать. «Спасибо». — удивительно трезво думает Вилбур. — Ясно. — Шлатт морщится так, как будто раскусил холодную мягкую картофелину из макдональдсовской пачки, — Сил тебе с этим. Пойду обыграю Дрима, может, он мне тоже что-нибудь одолжит. И Шлатт удаляется довольно быстро. «Может, это из-за того, какой я отвратительный». — думает Вилбур. Он всё ещё не может перестать об этом думать. Ему кажется, он будет беспокоиться о том, что Шлатт думает о его внешнем виде, до самой смерти. Ему кажется, что, лежа в гробу, с цветами и плачущей родней, он откроет один глаз, чтобы проверить, как лежат его волосы, и не слишком ли сухие у него губы, на случай если Шлатт придёт проводить его в последний путь. — Почему ты защитил меня? — спрашивает Вилбур у Квакити, всё ещё вытирая слёзы со щёк. Долбанные слёзы всё никак не хотят заканчиваться. — Я встречаюсь с твоим бывшим. — отвечает Квакити прямо, виновато улыбаясь, — Это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Но я… — Я догадался. — Квакити улыбается ещё более виновато, — Вы довольно очевидные. Вилбур всхлипывает и решает оставить свои щёки в покое. — Эй. — зовёт он хрипло. — А я ведь всё ещё, типа, владею тобой на ночь. — он тут же жалеет о сказанном и отводит взгляд, — Прости, нет, это звучало так хреново… Но Квакити смотрит на него серьёзно, почти что с интересом. — Продолжай. — Я знаю… тихий бар, тут, неподалеку. — предлагает Вилбур, — Хочешь напиться и послушать, как я играю Wonderwall? Квакити улыбается и немножко кивает ему головой. Тогда Вилбур всхлипывает ещё раз, но на этот раз он немножко улыбается, когда всхлипывает, и это должно засчитаться хотя бы за что-то. Хотя бы за усилие. Хотя бы за шаг. — Еще спрашиваешь. — отвечает ему Квакити.