Осень ворует чужие работы и пишет по ним ангст

Это его бар, это его официант, это его стол и его Вилбур — за его столом, с его картами в руках, с позой раскинутой и зажатой одновременно — нервничает и старается этого не показать. Шлатт разглядывает его с любовью: Вилбур, такой взъерошенный, перепачканный грязью из-под копыт лошади, которую, Шлатт почти был уверен, он добыл нечестным путем; как всегда сидящий на стуле немного невпопад и немного вбок, сжимающий карты в своих костлявых длинных пальцах, с залатанным пиджаком, криво наброшенным на край его стула, и сумкой в ногах — расположение человека, привыкшего держать свои принадлежности при себе. Он выпил, но он не пьян. В руках у него что-то из мелочи, — семерки, восьмерки, — и что-то вроде дамы, насколько Шлатт может предположить. Отыграться с такими картами ему бы помогло разве что чудо, а чудо из рук Джонатана Шлатта не выходило отродясь. Поэтому Вилбур так и ерзает на своем удобном, слишком удобном для гостя и соперника стуле. Потому что на кону партии стоит нечто большее, чем деньги, железные кругляши — честь и достоинство, стыд, порок и довольство победителя. Проигравший должен был опуститься на колени и… скажем так, сделать победителя счастливым. Остановимся на этих непритязательных словах. Если бы в этот же момент в скромном поместье Шлатта находился ещё один гость — такой же путешественник, прибывший после дальней дороги, в разваливающихся сапогах; торговец с бутыльками «Чудесного средства от залысин» за пазухой; или ковбой, соскучившийся по кровати и теплу, — Шлатт приючал таких, не жалея ни пищи, ни крова, с упоением слушая их истории с дальних земель, — он бы предположил, что Шлатт плохой хозяин. Кто же сажает своего гостя с дороги, не накормив как следует, с одним стаканом разбавленного виски (не из жадности, но из заботы) на столе, разыгрывать его честь? Но Вилбур был как ребенок со сластями — помоюсь потом, побреюсь потом, а сейчас давай сыграем, а? Я хочу прикоснуться к тебе — так сказал Вилбур. Хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Как в старые времена, как в новые времена, как во все времена, в которые мы встречаемся. Но если бы тот самый замарашка, отличный собеседник, с которым он и Шлатт смотрели бы на Вилбура издалека, как на звезду, спросил, уже спокойнее: если вам так хочется возлечь друг с другом, почему бы не возлечь на кровати, в комнате, скрытой от посторонних глаз? У всех есть свои секреты, и ковбои не осуждают, но почему не выбрать нормальный путь? Шлатт бы пожал плечами и ответил: Таков уж Вилбур. Нормальный путь не для него. Так что всё это, по большей части — фарс. Приподнятые брови — фарс. Выглядеть нервно — его стратегия, которую он с годами только оттачивает. Так бы Шлатт ему и сказал. Но, вздумалось бы этому неизвестному собеседнику засомневаться в правдивости слов Шлатта, Шлатт бы задал ему вопрос, который расставил бы все на свои места: какой человек, не хотевший отсасывать член, стал бы играть в карты на отсос? И разве человек, чье первое желание после тяжелой дороги — прикоснуться к нему, заслужить его, завалить его, — стал бы предлагать что-либо еще? Господи, как же сильно Шлатт хотел его оттрахать. Вилбур, наверное, не знал, чему Шлатт сегодня обязан своей хитрой улыбкой дьявола, как описывали её те, кому не повезло задолжать ему платёж; своей развалившейся самоуверенной позой, своими равнодушными глазами, своими недрогнувшими руками, так, словно он даже не смотрел в сторону карт. Для Шлатта не было проигрыша: он был бы счастлив опуститься перед Вилбуром на колени, и наблюдать, как тот старательно отводит взгляд; стянуть с него его брюки, отвесив парочку язвительных комментариев по поводу того, как разошёлся шов и ремню нужна была новая дырка; смотреть, как он дрожит, непривычный к собственной наготе, как то бормочет, то молит: «Шлатт, не здесь», и как будто Шлатт стал бы его слушать. Шлатт бы рассказал ему о том, как никто его здесь не увидит, как он разогнал всех слуг, как сегодня он позаботится о нем сам; он бы прикоснулся к нему языком, обрывая все его аргументы на ласковый, тяжелый стон; как Вилбур бы заерзал на стуле, не зная, куда девать руки, и как Шлатт бы взял его полностью в рот. И как Вилбур бы подавился и задохнулся своими стонами. Такое счастье — разве это проигрыш? Но, с другой стороны, Шлатт, конечно, всегда любил побеждать. Он любит играть с Вилбуром, потому что Вилбур — непредсказуемый. В кругу своих друзей он мог бы часами бахвалиться о том, как всегда и все знает заранее, что обыграет каждого, кто решится хотя бы пройти мимо его стола; но Вилбур не прекращал его удивлять. Именно Вилбур мог бы припрятать туз в рукаве так, чтобы даже зоркий глаз Шлатта пропустил бы; именно Вилбур мог ерзать и краснеть, а потом облапошить Шлатта всухую, так, что ему позорно приходилось бы собирать свое дыхание на полу. Когда-то они позволяли друг другу мухлевать; и временами это превращалось в соревнование на то, кто больше подкинет в колоду крапленых карт. Потом они заскучали и стали играть, как полагается: ловкость рук и никакого мошенничества; по крайней мере, мошенничества, о котором известно другой стороне. Вилбур всё ещё продолжал иногда обыгрывать его так, что глаза у Шлатта выскакивали из орбит. Вилбур был тем, кем Квакити, одноглазый мексиканец и владелец местного казино, себя представлял; но Вилбур никому не рассказывал об этом, потому что был не шулером, а золотоискателем; и только Шлатт знал. Но на этот раз у Вилбура в рукаве нет туза. На этот раз, когда Шлатт с гордостью выкладывает на стол последнюю карту в своей руке, чёрного «Джокера», Вилбур беспрекословно, потупив взгляд, точно красотка, у которой соскочила подвязка от чулка, забирает ее себе. Сердце Шлатта скачет, пылает и дрожит. Около трехсот пятидесяти дней в году он меряет свою кровь в алкоголе, пытаясь поймать это ощущение, как падучую звезду, как комету ухватить его за хвост. С приходом Вилбура оно являет себя само. Вилбур укладывает свои карты на стол, выпуская их из рук. Принимает свою судьбу. — Что ж, — говорит Вилбур задумчиво, почти мечтательно, драматизирует, паршивец, — кажется, ты победил. «Тебе не кажется. — думает Шлатт, — Я в самом деле обыграл тебя, старый друг». На публике Шлатт зовет его «старым другом», а Вилбур отвечает ему тем же, хотя, Шлатт готов был поклясться, в кругах путешественниках он звал его старым хрычом. Шлатту прозвище шло, несмотря на то что они были ровесниками. Закончили разные школы, но поступили в одно училище финансовых наук, после которого Шлатт унаследовал от своего отца банк, а Вилбур отправился кочевать по рекам с золотоискателями, пропивая и проигрывая то золотишко, которое отмывал. Иногда их пути встречались. Шлатт был невероятно благодарен вселенной за такую удачу. — Похоже на то. — говорит Шлатт кратко; без мстительности, без злорадства, еще спокойнее, чем Вилбур. Его лицо умиротворённое и благодетельное, лицо с плаката подателя сироткам. Он даёт Вилбуру время: он собирает карты со стола, привычным, неторопливым движением, отточенным до перфекционизма, перемешивает их в руках. Ждёт: может, Вилбур захочет реванш? Может, Вилбур попытается отыграться? Вилбур смог бы отыграться, если бы попросил три партии; Шлатт уверен в его силах настолько же, насколько уверен в своих. Или, может, Вилбур перестанет ломаться, как коровница, и встанет наконец на свои гребанные колени? — И что, ты даже не поцелуешь меня, — спрашивает Вилбур, прищурившись, — до того, как засунешь член мне в рот? Мальчишка-служака у бара застывает с открытым ртом, услышав такое: Вилбур ухмыляется, как змея, проглотившая курицу, его фраза, кажется, всё ещё отскакивает от стен. Не дрогнув, Шлатт наказывает служаке удалиться. Тот, неизвестно, с облегчением ли, тут же слушается приказа. Впрочем, Шлатта не беспокоит, о чем думают его слуги. — Ты растерял все свои манеры, Сут. — комментирует он беззлобно, пока его пальцы нервно крутят собственные пуговицы. Улыбка кажется не более, чем манерой — он должен улыбаться, когда выигрывает, чтобы соперник знал, что Шлатт торжествует, даже если Шлатт был не так уж доволен своей победой. Чтобы соперник шмякнул свой бокал о стол и потребовал раздать карты еще раз, чтобы Шлатт мог еще раз его обыграть. Но Вилбур ничего не шмякает, а его стакан с виски пригублен только слегка. — Как будто они у меня когда-то были. — парирует он, вставая со стула. Между ним и Шлаттом — расстояние, которое Шлатт всё робеет пересечь. — На колени, Вилбур. — негромко говорит Шлатт. Вилбур расстегивает на своей рубашке всего немного, всего пару пуговиц, но этого достаточно, чтобы земля, крепкая и надежная, в мгновение ока выбилась у Шлатта из-под ног. — Чтобы не запачкать. — шутит Вилбур, смахивая обросшие волосы с лица, — Грязное занятие, знаешь ли. — Хочешь отыграться? — онемевшими от его красоты губами предлагает Шлатт, потому что ему кажется, что Вилбур оттягивает, а это может значить только что-то плохое, — Мы можем сыграть еще две партии, и судить по результатам трех. — Нет. — говорит Вилбур твёрдо, но ласково — Я не хочу. Он всё ещё кажется смущенным, непривыкшим — он кусает губы и отводит глаза, но когда Шлатт делает к нему шаг, чтобы приободрить его, может, приобнять, Вилбур уже опускается на ковер. Он кажется таким маленьким, таким покорным: разглядывает Шлатта своими глазами-блюдцами исподлобья, снизу, пряча ладони промеж своих ног. Шлатт всё-таки делает свой шаг. — У-у, господин Шлатт. — шутит Вилбур, — Страшно! Смотрите, не затопчите меня. Шлатт всё-таки улыбается — по-настоящему, без карт. Он пропускает ладонь через его каштановые кудри, любуясь их мягкостью, тусклым блеском лампад, отражающимся на них. Вилбур кладет холодную щеку ему на бедро и прикрывает глаза. Это почти объятие. У Вилбура волосы, которым позавидовали бы самые богатые дамы, если бы только еще их отмыть. У Шлатта в голове даже рисуется план: что он сделал бы с Вилбуром, если бы Вилбур был полностью покорен ему. Ему бы хорошенькую горячую ванну, с щеткой и с мылом, оттирающих грязь, песок и копоть, до распаренности, докрасна. А потом — пуховую кровать, в которой утонуть можно, крепкую подушку и тяжелое одеяло, чтобы старые Вилбуровские кости, отбитые от скачек, отмороженные от ливней, потертые от сна на сухой земле могли хорошо отдохнуть. А когда бы Вилбур проснулся, Шлатт мог бы устроить ему хороший сытный завтрак. С фасолью, яйцами и беконом, картошкой и рисом, сосиками, хорошей чашкой крепкого кофе и всего, чего у Вилбура пожелает душа. И Шлатт бы смотрел на него и радовался, хотя бы на одно утро. Это было то, чего Шлатт хотел. Шлатт не хотел бы, чтобы Вилбур уезжал до рассвета, и Шлатт сквозь сон слышал стук копыт в промозглом, ветренном утру, но ничего, совсем ничего не мог сделать. — Твои полы всегда были такими деревянными? — интересуется Вилбур с одной ноющей ноткой в его голосе, немного напоминающей Шлатту скрипку. За стенами ветер шипит и воет, нападая на дом, на конюшню и на деревья. Лошадь Вилбура надежно заперта в стойле, наверняка сейчас хрустит овсом. Его Вилбур надежно запрятан здесь. — Ты так и будешь жаловаться, или ты будешь отрабатывать свой проигрыш? — говорит Шлатт с нажимом. Внизу живота млеет и ноет, так, как млеет и ноет у него только от Вилбура, особенно когда Вилбур так близко, когда почти дышит в пах. Вилбур покачивает головой и щекой об него трется. — Ты знаешь, что я буду делать. Шлатт только кивает головой, потому что да, он знает. Вилбур тянется мягкими, прохладными пальцами к его пуговице, и Шлатт уже запрокидывает голову. Он не может терпеть: ему слишком много и слишком мало, когда Вилбур, справившись с пуговицей, поглаживает его ладонью поверх одежды, сверкая на него улыбкой и глазами. Руки Шлатта, жестокие и жадные, держат его голову на месте пока можно, крепко и властно, прижимая его ближе, без слов показывая ему — давай. Пожалуйста. Его пальцы цепляются Вилбуру в щеки, прикасаются к его губам. Вилбур. — Не торопи меня. — поучает его его Вилбур. Шлатт сжимает зубы: он думает о каждом моменте, когда в училище, на алгебре и на французском Вилбур был лучше него, когда он мог по-настоящему использовать свой поучающий тон, и Шлатт сбегал от него на дерево, на которое Вилбур не мог забраться, заставляя его кричать. Но ещё почему-то Шлатт думает о грудастых официантках в салунах, о единственных дочерях строгих отцов и куртизанках с томными, подведенными глазами, ожидающих Вилбура на каждом шаге его пути. О том, как они тоже смогут заставить его кричать. — Я, — говорит Шлатт с неожиданным сам для себя напором, хватаясь за голову Вилбура, точно за круп какой-то тёлки с хорошей ценой, которую пытаются увести у него прямо из рук, — буду делать с тобой всё, что я захочу. Я выиграл. Ты проиграл. Щёки Вилбура розовеют. — Это справедливо. — лукаво бормочет он. Он достает его член из брюк без дальнейшего промедления, проскальзывая по его длине пальцами, и смотрит Шлатту в глаза так долго, пока не выловит его взгляд. — Поздравляю с выигрышем. — развратно шепчет он. Вилбур касается его языком, не стесняясь, точно пробуя его на вкус, и Шлатт скулит от ощущений и смотрит куда-то в стену. Потому что смотреть на Вилбура напрямую — это как смотреть на солнце. Но когда он смотрит на Шлатта так, исподлобья, краем глаза, его взгляд кажется отраженным от какой-то очень хитрой луны. Так проще, но тяжелей. — Ты так рад меня видеть. — бормочет Вилбур. Его голос сладкий, как мед, и горький, как полынь. — Я всегда… — выдыхает Шлатт с трудом, но забывает слова, потому что Вилбур касается его языком опять, — Ох, боже… — Я знаю. — говорит Вилбур, и слова, как пастила, размазываются у него во рту. Вилбур, льстец, держит его обеими руками, когда, примериваясь, как для поцелуя, обхватывает его ртом. Секунду он держит его неподвижно, потом плотнее схватывает его губами, и наклоняется глубже, всего на сантиметр, не больше, но у Шлатта от этого перед глазами звезды. Вилбур облизывает его языком, не выпуская изо рта, и двигает рукой в чётком, приятном ритме, мурашками сбегающим к самым пяткам, так, что у Шлатта всё тянет ещё невыносимее и еще сильнее. Он выпускает его изо рта и вылизывает мягким, послушным языком, всё ещё двигая рукой, а потом вбирает его обратно: Шлатт ахает и жмурится, и сжимает руки в кулаки, чтобы не схватить его, не насадить и не оттрахать. Вилбур старается, и Вилбур хорош, чертовски хорош; но Шлатту так сильно хочется больше его, всего его, что он совсем не может терпеть. Вилбур опускается чуть глубже, и Шлатт не может сделать даже вдох, потому что его легкие, теплые и стиснутые, все в его, Вилбура, власти. — Мой рот может устать. — предупреждает Вилбур, отстраняясь, оставляя на члене Шлатта мокрый развязный поцелуй. — М-м. — Шлатт мотает головой, не открывая глаз, пытаясь сохранить в памяти ощущение Вилбуровских теплых губ еще на секунду-две, — Ничего. Всё равно. Вилбур обхватывает его рукой снова, двигается ладонью к основанию, а потом всасывает его в рот, и Шлатт почти вскрикивает, так ему хорошо. Вилбур пытается взять его глубже, но давится, кашляя мокро, с открытым ртом, даже не выпуская его. Он двигает языком, неумело, но жадно, его глаза мокрые от кашля и блестят, слюна капает с подбородка ему на рубашку, которую он недостаточно расстегнул. Они занимаются этим так редко и не видятся так долго, что Вилбур точно каждый раз для него заново девственник. Что должно быть приятно, что должно ему льстить; но может, Шлатт не хочет, чтобы Вилбур был каждый раз девственником, и просто хочет, чтобы Вилбур был всё время, без перерыва, его. — Хорошо. — говорит Шлатт, с трудом, поощряюще, ласково, — Так хорошо. Шлатту кажется, что проходит минута или несколько секунд, кажется, что Вилбур только прикоснулся к нему, но он такой позорно нетронутый эти триста пятьдесят дней в году, что заканчивает вот так, быстро, едва удерживаясь на ногах, сотрясаясь и выстанывая его имя, хватаясь за его шею, за его плечи, в исступлении, в неге, в любви. И Вилбур даёт ему кончить и старательно удерживает его во рту до конца, но потом поднимается, пошатываясь, с бездонными зрачками, с влажными руками, и сплевывает в его пепельницу. Шлатт не может выдержать своей нежности: он усаживает его Вилбура на его стол, и осыпает его поцелуями, всего, лицо и шею, и руки. Руки Вилбура пахнут песком и немного в мазуте, у него глаза сияют, а еще преступно жаркий, розовый рот. Шлатт целует его, влюбленный каждый раз как в первый, как мальчишка, и с каждым поцелуем, каждым касанием к его коже, каждым вздохом он будто говорит: Не уезжай. Не уезжай. Не уезжай.